Он мой наследник. Последний шанс для миллионера

— Это господин Соколов, нотариус, — холодно представил его Крутов, не глядя на Таю. — Мы здесь для того, чтобы оформить документы.

У Таи перехватило дыхание. Это был тот самый момент. Он решил избавиться от них. Лишить ее прав. Все ее борьба, все унижения оказались напрасны.

— Арсений Викторович, прошу вас… — начала она, но он резко прервал ее.

— Молчите и слушайте, — его тон не допускал возражений. Он повернулся к нотариусу. — Приступайте.

Нотариус, щелкнув дипломатом, извлек стопку бумаг.

— Да. Итак, документ касается несовершеннолетнего Никиты Крутова. Господин Крутов, вы подтверждаете, что являетесь биологическим дедом ребенка и признаете его своим прямым наследником?

— Подтверждаю и признаю, — отчеканил Арсений Викторович.

Тая сжала руку Никиты так, что он всхлипнул. Вот оно. Сейчас он потребует отказ.

Нотариус кивнул и перевел взгляд на Таю.

— А вы, Таисия Орлова, подтверждаете, что являетесь биологической матерью Никиты Крутова и не отказываетесь от своих родительских прав в пользу Арсения Викторовича Крутова?

Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Глаза застилали слезы. Она медленно, с трудом, покачала головой.

— Я… не откажусь. Никогда, — прошептала она.

Нотариус снова кивнул, делая пометку.

— Это ваше право. Однако, согласно воле Арсения Викторовича, с настоящего момента на имя Никиты Крутова открывается целевой счет, на который ежемесячно будут перечисляться средства на его содержание, образование и лечение. Вы, как законный представитель, будете иметь к нему доступ, но все траты будут контролироваться и должны быть обоснованы. Кроме того, — нотариус перелистнул страницу, — Арсений Викторович составляет завещание, в котором единственным наследником всей своей движимой и недвижимой собственности, а также контрольного пакета акций компании «Крутов-Холдинг» указывает Никиту Крутова. До его совершеннолетия управление осуществляет назначенный опекун и попечительский совет.

Тая стояла, не понимая. Это был не отказ. Это было… признание. Официальное, законное, железобетонное признание прав Никиты. Но не ее. Ее даже не упомянули.

— А… а я? — выдавила она, чувствуя себя совершенно потерянной.

Глава 10

Арсений Викторович наконец повернулся к ней. Его лицо было непроницаемым.

— Вы остаетесь его матерью. На бумаге и по факту. Но финансово и юридически его будущее теперь обеспечено мной. Без всяких условий. Это его право по рождению.

Он сделал паузу, и в его глазах промелькнуло что-то сложное.

— Вы были правы. Я не могу купить его любовь. Не могу контролировать его… творческие порывы. Но я могу гарантировать, что он никогда не будет зависеть от чьей-то милости. Ни от моей. Ни от чьей бы то ни было еще.

Он взял у нотариуса перо и с твердой рукой поставил свою подпись на документах. Звук пера, скользящего по бумаге, прозвучал как гром среди ясного неба.

Нотариус собрал бумаги, вежливо кивнул и удалился вместе с Игорем.

В холле остались они трое. Тая, все еще не в силах осознать произошедшее, смотрела на Арсения Викторовича. Он смотрел на Никиту, который, не понимая сути произошедшего, с интересом разглядывал узор на мраморном полу.

— Почему? — тихо спросила Тая. — После всего, что я сказала… после скандалов…

Он тяжело вздохнул.

— Потому что та «тетя», как вы ее назвали, была не права. Вы здесь не по моей милости. — Он на секунду замолчал, подбирая слова. — Вы здесь… потому что вы — его мать. И потому что вы единственный человек, который осмеливается говорить мне правду. Даже самую неприятную. А это… дорогого стоит.

Он не сказал ничего больше. Не извинился. Не просил прощения. Он просто развернулся и ушел в свой кабинет, оставив ее одну с сыном и с грохотом новых, невероятных мыслей в голове.

Он не отнял у нее сына. Он защитил его будущее. И впервые назвал ее присутствие здесь не своей прихотью, а… необходимостью.

Прошла неделя после визита нотариуса. Лежачая мина, на которой жил дом, казалось, была на время обезврежена. Арсений Викторович по-прежнему был сдержан и немногословен, но в его отношении к Тае и Никите исчезла прежняя ядовитая колкость. Теперь в ней читалась скорее отстраненная, но уважительная дистанция.

Однажды вечером, когда Тая укладывала Никиту спать, мальчик, уже почти смыкая глаза, прошептал:

— Мама, а дедуля тоже будет читать мне сказку когда-нибудь?

Этот простой, детский вопрос заставил ее сердце сжаться. Она погладила его по волосам.

— Не знаю, солнышко. Дедуля очень занят.

— Но он же теперь наш? — наивно уточнил Никита и тут же уснул.

Слово «наш» звенело в тишине комнаты. Оно было таким же неуместным в этом доме, как и она сама, и одновременно таким же желанным.

На следующее утро за завтраком Тая, собравшись с духом, нарушила привычное молчание.

— Арсений Викторович, Никита… он спрашивал, будете ли вы когда-нибудь читать ему сказку на ночь.

Он поднял на нее взгляд над газетой, но ничего не сказал. Его лицо не выражало ни раздражения, ни интереса.

— Мне кажется, ему не хватает… дедушки, — тихо добавила она, чувствуя, как краснеет. Это была уже не просьба, а настоящее вторжение на его личную территорию.

Он медленно отложил газету.

— Я не умею читать сказки, Таисия. Я не знаю никаких сказок.

— Это не самое главное, — рискнула она. — Главное — быть рядом.

Он ничего не ответил, взял кофе и удалился в кабинет. Тая подумала, что снова совершила ошибку.

Но вечером, когда она уже заканчивала читать Никите историю про храброго мышонка, в дверь детской постучали. В проеме стоял Арсений Викторович. Он был без пиджака, в жилете, и выглядел неловко, почти растерянно. В руках он держал не книгу, а толстый отчет в кожаном переплете.

— Я… не нашел сказок, — произнес он глуховатым голосом. — Но если ему интересно… я могу прочитать о новых технологиях в строительстве. Очень… увлекательно.

Никита, уже сонный, смотрел на него широко раскрытыми глазами. Тая с трудом сдержала улыбку. Это было так нелепо и так по-своему трогательно.

— Технологии — это про экскаваторы? — серьезно поинтересовался Никита.

Арсений Викторович, казалось, был ошарашен вопросом.

— Э… в общем, да. И про краны. И про бетон.

— Круто! — оживился мальчик. — Читай!

Крутов неуверенно переступил с ноги на ногу, затем подошел и сел на краешек кресла у кровати. Он раскрыл тяжелый фолиант и начал монотонно читать сложные термины и цифры. Его голос, привыкший отдавать приказы, звучал неестественно и скованно.

Никита слушал минуты три, затем его глазки начали слипаться. Через пять минут он уже крепко спал, убаюканный скучнейшим отчетом и низким, бархатным голосом деда.

Арсений Викторович замолчал, глядя на спящего внука. Он сидел неподвижно, и в его глазах читалось какое-то новое, незнакомое чувство. Нежность? Растерянность? Он осторожно, будто боясь разбить, положил руку на детскую головку, касаясь мягких волос.

Тая наблюдала за этой сценой, затаив дыхание. Она видела, как трещина в его ледяной броне становится все шире.

Он медленно поднялся, стараясь не шуметь.

— Спокойной ночи, — тихо сказал он ей, не глядя в глаза, и вышел.

С тех пор это не стало ритуалом, но по возможности Арсений Викторович приходил в детскую и читал Никите на ночь что-нибудь невообразимо скучное — финансовые отчеты, биографии промышленников, техническую документацию. И в этот вечер Никита засыпал под этот монотонный гул, а его дед сидел с ним еще несколько минут, просто глядя на него и периодически поправляя одеяло.

Он все так же был суровым и требовательным. Он все так же спорил с Таей о методах воспитания и распорядке дня. Но в доме появилось что-то новое. Что-то теплое и хрупкое, что постепенно растапливало лед между ними. И самое главное — он начал учиться. Не учить, а учиться. Учиться любить.

Глава 11

Прошло несколько недель. Весеннее солнце наконец растопило последний снег, и сад вокруг особняка ожил, наполнившись птичьим гомоном и свежей зеленью. Никита, как и всякий нормальный ребенок, рвался на улицу, чтобы исследовать каждую лужу, каждую прошлогоднюю шишку и каждую проклюнувшуюся травинку.

Именно эта страсть к исследованию и стала причиной новой стычки.

Тая, вооружившись теми самыми резиновыми сапогами и курткой, вывела сына в сад. Они отправились в дальний угол, где под старой раскидистой ивой лежало несколько больших камней, поросших мхом. Для Никиты это был целый мир пещер и замков.

Тая, увлеченная его восторгом, на мгновение отвлеклась, отвечая на сообщение от матери на телефоне. Этого мгновения хватило.

Она услышала счастливый визг и обернулась. Никита, сияя от восторга, бежал к ней, сжимая в грязных, мокрых от земли ручонках огромного, жирного дождевого червя.

— Мама, смотри! Друг! Он живой!

В этот момент из-за поворота аллеи появился Арсений Викторович. Он совершал свой ежевечерний обход владений. Его взгляд упал на внука. На его перепачканную в грязи куртку. На его руки, в которых извивалось нечто отвратительное. И на его сияющее, счастливое лицо.

Лицо Крутова исказилось гримасой брезгливости и… паники.

— Брось эту гадость немедленно! — его команда прозвучала так громко и резко, что Никита вздрогнул и замер на месте, а червь выскользнул из его пальцев и шлепнулся в лужу. — Что это?! Руки! Посмотри на свои руки! Они в грязи! В микробах!

Он говорил с настоящим ужасом, словно мальчик поднял не червя, а ядовитую змею.

Никита, оглушенный криком, раздавленный тем, что его «друг» — это «гадость», расплакался.

— Он… он хороший… — всхлипывал он.

— Хороший? — Арсений Викторович был вне себя. Он схватил Никиту за руку, отдергивая его от лужи. — Это паразит! Переносчик болезней! Ты что, не понимаешь? Сейчас же марш в дом! Мыть руки с мылом! И сжечь эту куртку!

— Арсений Викторович, успокойтесь! — вступилась Тая, пытаясь освободить руку сына. — Это всего лишь дождевой червь! Он безобидный! Все дети их ловят!

— Все дети? — он повернулся к ней, и в его глазах бушевала настоящая буря. Его брезгливость явно была иррациональной, глубокой, почти животной. — Все дети ползают в грязи и таскают в руки мерзость? Это вы называете нормальным? Я не хочу, чтобы мой внук был как «все дети»! Я не хочу, чтобы он был… грязным!

— Он не грязный, он живой! — закричала Тая в ответ, теряя самообладание. Его реакция была неадекватной, и это ее пугало. — Он познает мир! Он не боится прикоснуться к нему! В отличие от вас! Вы боитесь всего живого, что не упаковано в стерильную оболочку! Вы боитесь грязи, эмоций, чувств! Вы хотите запереть его в стеклянный ящик, как свою коллекцию дорогих часов, чтобы ни одна пылинка не смела к нему прикоснуться! Вы растите не человека, а экспонат!

Они стояли друг против друга посреди awakening сада — он, сжимая руку плачущего ребенка, она — с глазами, полными слез ярости и обиды за сына. Между ними на земле беспомощно извивался виновник скандала.

— Я не допущу, чтобы он рос в грязи и антисанитарии! — прошипел он. — Я знаю, к чему это приводит! Я видел…

Он вдруг замолчал, сжал губы. Боль, та самая, глубокая и старая, мелькнула в его глазах, гася гнев. Он резко отпустил руку Никиты.

— В дом. Немедленно, — бросил он уже более сдержанно, но все так же непреклонно, и быстрыми шагами направился к особняку, оставив их одних.

Тая, вся дрожа, подняла с земли ревущего Никиту и понесла его домой. Она мыла его в ванной, а он все плакал, повторяя: «Он же хороший, он же друг…»

В тот вечер Арсений Викторович был мрачнее тучи. Дом снова погрузился в ледяное молчание. Но на этот раз в нем висело нечто большее, чем просто гнев. Висело признание какого-то старого, незажившего страха. И Тая понимала, что эта стычка была не просто о черве. Она была о чем-то гораздо более глубоком и болезненном, о чем он не мог и не хотел говорить.

На следующий день в доме стояла гробовая тишина. Арсений Викторович не вышел к завтраку. Игорь передал, что хозяин нездоров и просит не беспокоить. Тая чувствовала себя виноватой и растерянной. Ее слова, брошенные в гневе, явно попали в какую-то открытую рану.

К вечеру тревога за него пересилила страх. Она налила в чашку бульона, который варила для Никиты — наваристый, домашний, с мелко нарезанной зеленью — и понесла в его кабинет.

Дверь была приоткрыта. Она постучала и, не дождавшись ответа, осторожно вошла.

Кабинет был погружен в полумрак. Шторы были задернуты. Арсений Викторович сидел в своем кресле, откинув голову назад. Он не спал. Его лицо при свете настольной лампы выглядело уставшим и постаревшим. На столе перед ним стоял недопитый виски.

— Я принесла вам бульона, — тихо сказала Тая, ставя чашку на край стола. — Вам стоит что-то поесть.

Он медленно повернул к ней голову. Его взгляд был пустым.

— Оставьте.

Она не ушла. Она видела, что с ним что-то не так. Что-то серьезное.

— Арсений Викторович… что случилось? Вчера… я не хотела…

— Вы не знали, — перебил он ее, и его голос звучал глухо, безжизненно. — Вы не знали, откуда эта… брезгливость.

Он помолчал, глядя в темноту за шторами.

— У Глеба была няня. Вера Степановна. Пожилая, добрая женщина. Он ее обожал. Она… разрешала ему все то, что вы называете «познанием мира». Копаться в земле, ловить жуков, возиться с дворовыми собачатами. Она называла его «мой маленький исследователь».

Он сжал руку в кулак, костяшки побелели.

— Однажды он принес в дом какую-то заразу. С грязных рук. Банальная кишечная инфекция. Но его организм, изнеженный стерильной чистотой, с ней не справился. Он чуть не умер. Неделю он провел в реанимации под капельницами.

Тая замерла, слушая.

Глава 12

Тая замерла, слушая.

— Моя жена… — голос Крутова дрогнул. — Она не пережила этого. У нее было слабое сердце. Испуг, бессонные ночи у его постели… Ее не стало через месяц после его выписки. Инфаркт.

Он сделал глоток виски, его рука дрожала.

— После этого я уволил Веру Степановну. Выбросил все его «коллекции» жуков и камней. Запретил ему прикасаться к чему бы то ни было на улице. Я окружил его стерильной чистотой, как стеклянным колпаком. Я думал, что спасаю его. А в итоге… — он горько усмехнулся, — я вырастил человека, который боялся жизни. Который искал острых ощущений в глупых спорах и погоне за легкими эмоциями, потому что был лишен всего настоящего, всего живого. И в конце концов он нашел свою смерть на идеально начищенном мраморном полу. Из-за нелепой случайности, к которой был не готов. Потому что я не научил его быть осторожным с реальным миром. Я просто спрятал его от мира.

Он умолк. В кабинете повисла тишина, тяжелая и исповедальная.

Тая смотрела на него, и ее сердце сжималось от боли. Теперь она понимала. Его иррациональный страх, его маниакальная чистота, его желание контролировать каждую мелочь — это была не просто блажь тирана. Это была незаживающая травма. Попытка заглушить вину и ужас прошлого.

— Вы не виноваты, — тихо сказала она. — Вы пытались защитить его. Как любой отец.

— Но это не сработало, — он посмотрел на нее, и в его глазах стояла неприкрытая боль. — И теперь я вижу, как Никита тянется к тому же самому. К земле, к червям, к жизни. И я снова чувствую этот ужас. Этот парализующий страх, что я снова все испорчу. Что из-за моей слепоты или из-за вашей… снисходительности с ним случится беда.

Он говорил «вы», но имел в виду себя. Он боялся самого себя. Своего прошлого опыта.

Тая подошла ближе и осторожно присела на корточки рядом с его креслом, как раньше садилась рядом с плачущим Никитой.

— Вы не испортите, — сказала она мягко, но твердо. — Потому что теперь вы не один. Я здесь. И я не позволю ему съесть червя. Но я и не позволю запереть его в стерильную коробку. Мы будем учить его вместе. Учить быть осторожным, но не трусливым. Сильным, но не жестоким. Мы можем научиться этому вместе. Если вы позволите.

Он смотрел на нее, на ее простое, искреннее лицо, на глаза, в которых не было осуждения, а было лишь понимание и… надежда. Он медленно, почти машинально, потянулся к чашке с бульоном и сделал глоток.

— Он… теплый, — произнес он, словно удивляясь простому факту.

— Домашняя еда всегда лучше лечит, чем виски, — тихо улыбнулась Тая.

Он не ответил на улыбку, но отпил еще глоток. И в этом простом действии было что-то важное. Капитуляция. Не перед ней, а перед необходимостью меняться. Признание, что он не всесилен. Что ему нужна помощь.

— Завтра, — сказал он хрипло, — если будет хорошая погода… вы можете показать ему… как правильно брать червей. Чтобы не раздавить. И чтобы руки потом мыть. С мылом.

— Обязательно, — кивнула Тая. — Я научу его. И он научит нас.

Она вышла из кабинета, оставив его одного с чашкой теплого бульона и с тяжелым грузом прошлого, который, возможно, впервые за долгие годы стал чуть-чуть легче. Война не закончилась. Но на смену стычкам приходило перемирие, основанное не на силе, а на взаимной боли и взаимном исцелении.

Но именно после этого что-то начало меняться. Медленно, почти незаметно.

Тая перестала идти на пролом. Она начала действовать иначе. По утрам она сама, без напоминаний, стала готовить для Арсения Викторовича кофе. Не тот, что делал повар, а тот, что умела варить она — с щепоткой соли и кардамоном, как делал ее отец. Молча ставила чашку ему на поднос с утренней почтой и так же молча уходила.

Она не сидела сложа руки. Она перебрала всю детскую одежду, которую закупил Игорь, и аккуратно подшила то, что было велико Никите. Она нашла на кухне старую плетеную корзину и сложила в нее разбросанные по комнате игрушки, создав подобие уюта.

Как-то раз Арсений Викторович зашел в гостиную и застал ее на ковре перед камином. Она показывала Никите, как делать самолетики из старой газеты, которую кто-то оставил на столе. Они смеялись, стараясь запустить их так, чтобы они долетели до огня.

Крутов замер в дверях, наблюдая. Он видел, как свет огня играет на их счастливых, сосредоточенных лицах. Как сын смотрит на мать с обожанием и полным доверием. Этого нельзя было купить ни за какие деньги. Этого не могла дать ни одна гувернантка.

— Дедуля! — вдруг крикнул Никита, заметив его. — Иди к нам! Помоги, у меня не получается!

Арсений Викторович застыл, словно его прикоснулись раскаленным железом. Он колебался мгновение, а затем, к собственному удивлению, медленно подошел и опустился на колени на мягкий ковер. Его идеально отутюженные брюки смялись.

— Вот так, — тихо сказала Тая, и ее пальцы, ловкие и уверенные, коснулись его ладони, вкладывая в нее бумажный самолётик. — Нужно дуть легче, иначе он перевернется.

Он, человек, привыкший отдавать приказы и держать под контролем многомиллионные сделки, сконфуженно дунул на хлипкое бумажное изделие. Самолетик дрогнул и поплыл по воздуху. Никита залился счастливым смехом.

— Получилось! Дедуля, ты молодец!

Арсений Викторович поднял взгляд на Таю. Она смотрела на него не со страхом или ненавистью, а с… теплой, немного грустной улыбкой. В ее глазах он увидел не золотоискательницу, не расчетливую авантюристку, а просто молодую женщину, которая изо всех сил старается защитить своего ребенка. И которая, вопреки всему, сохранила в этой холодной крепости каплю тепла и жизни.

Тот вечер он полностью посвятил Никите и Тае . А на следующее утро чашка кофе, которую Тая поставила ему на поднос, дожидалась его уже не одна. Рядом с ней лежал маленький, кривой, но очень старательно сделанный бумажный самолётик.

Глава 13

Прошло несколько недель. В особняке Крутова наступила странная, зыбкая идиллия. После исповеди Арсения Викторовича о прошлом стены между ними не рухнули, но стали тоньше, прозрачнее. Он все так же мог ворчать по поводу разбросанных игрушек или слишком громкого смеха, но в его ворчливости уже не было прежней ледяной непримиримости. Скорее — привычка, ритуал.

Он действительно стал учиться. Однажды Тая, заглянув в кабинет, застала его за изучением в интернете «безопасных способов изучения природы для детей дошкольного возраста». Он так смутился, что моментально закрыл вкладку, сделав вид, что изучает биржевые сводки, но крошки земли на клавиатуре от недавнего совместного с Никитой изучения комочка грунта выдавали его с головой.

Они вместе, по вечерам, читали теперь не только отчеты. В арсенале Крутова появилась детская энциклопедия о насекомых и книга с русскими народными сказками, которую Тая купила втайне и подсунула ему на стол. Он читал их с той же деловой серьезностью, что и доклады, и Никите это нравилось.

Казалось, жизнь начала налаживаться. Сливаться в единое, пусть и все еще awkward, целое.

Однажды солнечным утром, когда они втроем завтракали на веранде (Арсений Викторович теперь иногда присоединялся к ним), в холле раздался настойчивый звонок домофона. Игорь, подойдя к экрану, вдруг выпрямился и бросил на хозяина тревожный взгляд.

— Господин Крутов, это… полиция.

Ложка в руке Таи задрожала, звякнув о блюдце. Лекарство от прошлого, которое они так медленно и трудно начинали принимать, оказалось горьким. Арсений Викторович побледнел, но лицо его осталось непроницаемым.

— Впустите.

В столовую вошли двое людей в строгой форме. Один — старший по званию — с сочувственным, но официальным выражением лица.

— Арсений Викторович Крутов? Простите за беспокойство. Мы ведем повторное расследование обстоятельств смерти вашего сына, Глеба Арсеньевича. Поступила новая информация.

Тая инстинктивно потянулась к Никите, прижала его к себе. Мальчик, чувствуя напряжение, притих.

— Какая информация? — голос Крутова был ровным, металлическим.

— Были проведены дополнительные экспертизы. Версия о неосторожном падении… ставится под сомнение. Мы не исключаем версию умышленного причинения вреда. На балюстраде лестницы, о которую, как предполагалось, он ударился, обнаружены микрочастицы, не соответствующие составу напольного покрытия. Возможно, был сторонний предмет. Или… толчок.

Воздух словно выкачали из комнаты. Арсений Викторович медленно поднялся, опираясь на стол.

— Вы хотите сказать… что это могло быть убийство?

— Мы рассматриваем все версии, — осторожно ответил следователь. — Вам кто-нибудь угрожал? У вашего сына были враги? Кто-то, кто мог быть заинтересован в его смерти?

Крутов молчал, переваривая удар. Его мир, который только начал приходить в равновесие, снова закружился в водовороте хаоса и подозрений.

— Угрожали мне. Всегда. Он… был наследником. Его смерть многих… обогатила, — он с трудом выдавил это слово, и его взгляд сам собой упал на Никиту. На нового, юного наследника.

Взгляд следователя последовал за его взглядом.

— Это ваш внук? — он сделал пометку в блокноте. — Нам потребуется провести повторный опрос всего персонала, кто был в доме в тот вечер. И… возможно, поговорить с вами еще раз. Более подробно.

Когда полицейские ушли, в столовой повисла гробовая тишина. Идиллия рассыпалась в прах, обнажив старые, не зажившие раны и открыв новые, куда более страшные.

Арсений Викторович стоял у окна, отвернувшись от них. Его плечи были напряжены.

— Он был неосторожен, — вдруг тихо, словно самому себе, произнес он. — Он всегда был неосторожен. Пьянствовал, брал в долг, ссорился с непонятными людьми… Я все списывал на молодость. А теперь… теперь выходит, что его убили? Из-за денег? Из-за наследства, которое он даже не успел получить?

Он обернулся. Его лицо было искажено не только горем, но и новым, леденящим душу страхом. Его взгляд упал на Таю и Никиту.

— Если это было убийство… — его голос сорвался. — Тогда он… он теперь в опасности. — Он посмотрел прямо на Таю, и в его глазах читался primal, животный ужас. — Они убили моего сына, чтобы добраться до меня. А теперь единственный, кто стоит между ними и всем этим… это он.

Он указал на Никиту дрожащей рукой.

Прежние споры о воспитании, червях и стерильности показались смешными и незначительными перед лицом этой новой, настоящей угрозы. Золотая клетка внезапно превратилась в крепость, осажденную невидимым врагом.

И Арсений Викторович снова изменился. Но на этот раз не в деда, а в охранника. В телохранителя. Его глаза снова стали холодными и calculating, но теперь в них горел не контроль, а страх.

— С сегодняшнего дня, — его голос снова стал приказным, но теперь в нем слышалась не тирания, а отчаянная решимость. — Никита не выходит за территорию. Никогда. Вы не покидаете дом без охраны. Я удваиваю охрану. И я найду того, кто это сделал. Я должен.