Рабыня Темного Властелина

Шник притих. Но его глаза — болотные, огромные, горящие — не потухли. Он смотрел на меня так, как верующий смотрит на пророка.

Первый союзник.

На третий день мы пришли в Брух.

И я поняла, что тест будет сложнее, чем я думала.

Брух — не город. Брух — язва. Серый, грязный, задымлённый кратер у подножия потухшего вулкана. Шахтёрские бараки — длинные, низкие, из того же вулканического камня, который здесь добывали. Дым из штолен, пыль, грохот. И — тишина. Людская тишина. Никто не работал. Шахты стояли.

Перед главной штольней — толпа. Орки-шахтёры. Сотня, может больше. Без оружия, но с кирками, ломами, каменными молотами. Лица — чёрные от угольной пыли. Глаза — злые. Не злые на кого-то. Злые вообще. На мир. На жизнь. На всё.

У ворот штольни — ещё орки. В доспехах. Стража надзирателя. Между толпой и стражей — пустое пространство. Ничейная полоса. Напряжение такое, что воздух гудел.

Я стояла на холме и смотрела вниз. Шник стоял рядом и моргал.

— Сто четырнадцать шахтёров, — пробормотал он. — Двенадцать стражников надзирателя. Соотношение — девять к одному. Если начнётся...

— Не начнётся, — сказала я.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что они стоят три недели. Если бы хотели драться — дрались бы в первый день. Они ждут. Ждут, что кто-то решит.

— Никто не решает.

— Теперь — я.

Шник посмотрел на меня. Потом — на толпу. Потом — на меня.

— Ты — человеческая рабыня, — сказал он. — Без оружия. Без магии. В кандалах.

— Да.

— Они — сто четырнадцать голодных орков с кирками.

— Да.

— ...Мы умрём?

— Шник, какова вероятность?

Он задумался. Реально задумался — я видела, как его глаза бегают, считая.

— Шестьдесят три процента, — выдал он.

— Завышаешь, — сказала я. — Максимум тридцать. Если я ошибусь — тогда сто. Но я не ошибусь.

— Откуда такая уверенность?!

Я посмотрела на него. Маленький, перепуганный гоблин с дощечкой, на которой записана бухгалтерия разваливающейся империи. Единственный в этом мире, кто считал. Единственный, кто видел цифры. И единственный, кого это волновало.

— Шник, — сказала я. — Ты видел мою таблицу в камере?

— Да.

— Ты видел, что в каждой клетке — минус?

— Да.

— Когда везде минус — хуже быть не может. А когда хуже быть не может — остаётся только лучше. Это и есть моя уверенность. Дно. Мы уже на дне. Дальше — только вверх. Или никуда. Но никуда — это не моя специальность.

Я повернулась к конвоирам.

— Мне нужно поговорить с их вожаком. Кто переведёт?

Орки переглянулись. Старший — тот, со шрамом — посмотрел на меня. Долго. Потом оскалился.

Не угроза. Уважение. Маленькое, неохотное, но настоящее.

— Я переведу, — сказал он.

Мы спустились в Брух.

Вожак шахтёров был огромен даже по оркским стандартам. Два двадцать, бивни до подбородка, руки — как мои ноги. Его звали Рухк, что на оркском означало — Шник перевёл с кислой миной — «тот, кто ломает хребты».

Он сидел на каменном блоке у входа в штольню. Вокруг — его шахтёры. Молчаливые, чёрные от пыли, с глазами, в которых горело одно: ярость.

Когда я подошла, он посмотрел на меня. Сверху вниз. С высоты своих двух двадцати — на мой метр шестьдесят пять. В кандалах. Босую. Грязную.

И засмеялся.

Орочий смех. Агрессия. Ярость. «Ты — шутка. Ты — ничто. Ты — мясо».

Шахтёры за его спиной засмеялись тоже. Волна хохота, от которой задрожал воздух.

Я стояла и ждала, пока они закончат.

Они закончили. Рухк вытер глаза — жест, который у орков означал не слёзы, а раздражение — и прорычал что-то. Длинное, презрительное, с плевком в конце.

Конвоир перевёл: «Он говорит — Владыка прислал это? Вместо армии? Человеческую самку в цепях? Это оскорбление. Он плюнул. Плевок — не уважение. Плевок на землю — презрение».

Я кивнула. Посмотрела на Рухка. Прямо в глаза.

— Скажи ему, — сказала я конвоиру, — что я не армия. Я не пришла его убивать. Я пришла считать.

Конвоир перевёл. Рухк нахмурился. На оркском лице это выглядело как тектонический сдвиг.

— Считать что?

— Сколько ваш надзиратель украл.

Тишина.

Рухк перестал смеяться. Шахтёры за его спиной — тоже. Сто четырнадцать пар глаз смотрели на меня.

— Вы говорите, что надзиратель ворует, — продолжила я. — Но вы не знаете сколько. Вы чувствуете, что вас обворовывают, — но у вас нет цифр. Без цифр — это жалоба. С цифрами — это обвинение. Жалобу можно проигнорировать. Обвинение — нет.

Конвоир переводил. Рухк слушал. Его брови — толстые, чёрные, как два таракана — медленно ползли вверх.

— Дайте мне доступ к записям надзирателя, — сказала я. — Записи о добыче, записи о выплатах, записи о расходах. Если они существуют.

Рухк посмотрел на орка рядом — тощего, сутулого, с умными глазами. Орк что-то прорычал.

Конвоир перевёл: «Записи есть. Надзиратель ведёт книгу. Никому не показывает».

— Покажет мне, — сказала я. — Или я скажу Владыке, что надзиратель отказался. А Владыка не любит, когда ему отказывают.

Рухк смотрел на меня. Долго. Потом оскалился.

Не смех. Не презрение.

Зубы.

Все зубы. Оба бивня.

Уважение.

— Маленькая, — прорычал он (конвоир перевёл), — ты или очень храбрая, или очень тупая.

— В моём мире, — ответила я, — это одно и то же.

Он захохотал. Снова. Но на этот раз — иначе. Не агрессия. Не ярость. Что-то новое. Что-то, для чего у орков, может быть, даже не было слова.

Потому что обычно никто не смешил их специально.

Три дня. Я провела в Брухе три дня.

Первый день — аудит. Записи надзирателя (оркские «записи» — зарубки на каменных плитах, но Шник мог их прочитать). Цифры добычи. Цифры выплат. Цифры расходов.

Результат: надзиратель воровал сорок процентов добычи. Сорок. Это даже для российских чиновников многовато.

Второй день — допрос надзирателя. Не физический — экономический. Я посадила его перед Шником и заставила объяснить каждую цифру. Каждую зарубку. Каждый расход.

Он не мог. Потому что цифры не сходились. И он это знал. И Шник это знал. И все видели, как Шник моргает — быстро, нервно — потому что надзиратель врал, и гоблинское моргание было детектором лжи в реальном времени.

Надзиратель сломался на третьем часе. Не от допроса — от цифр. Цифры не врут. Цифры — единственная честная вещь в обоих моих мирах.

Третий день — решение. Я собрала Рухка, шахтёров и остатки стражи надзирателя. Стояла перед ними — тощая, в кандалах, босая — и говорила. Шник переводил, конвоир корректировал перевод (оркский Шника был слишком гоблинским, шахтёры не понимали половину).

— Надзиратель украл сорок процентов добычи за два года, — сказала я. — Это ваша работа, ваш пот, ваша кровь. Он будет наказан — Владыка решит как. Но это прошлое. Давайте поговорим о будущем. Что вы хотите?

Рухк ответил. Просто, коротко, по-оркски:

— Есть. Нормально есть. Мясо. Не кашру. Мясо. И чтобы нашу добычу не крали.

— Справедливо, — сказала я. — Вот что я предлагаю. Новый надзиратель — из ваших. Тот, кому вы доверяете. Он будет вести учёт вместе с казначеем Владыки. Каждая зарубка — проверена. Каждый кусок руды — посчитан. Воровать станет невозможно, потому что цифры будут открытыми. Вы будете видеть, сколько добыли, сколько ушло в казну и сколько — вам. И доля ваша вырастет. Потому что сорок процентов перестанут исчезать в кармане вора.

Тишина. Рухк думал. Орки думают медленно — не потому что тупые, а потому что тщательно. Они не принимают решений, которые не могут пощупать.

— А мясо? — спросил он.

— Мясо будет, — сказала я. — Когда казна Владыки наполнится — потому что вы будете работать — он сможет закупать продовольствие. Но для этого вам нужно вернуться в шахты. Это сделка: вы работаете — казна растёт — вы едите.

— А если не вырастет?

— Тогда приходите ко мне, — сказала я. — Лично. И я найду, где деньги.

Рухк посмотрел на меня. Потом — на Шника (который стоял рядом и моргал, но не от лжи — от волнения). Потом — на конвоиров (которые стояли с каменными лицами, но слушали).

Потом он плюнул.

Не на землю. На ладонь. Протянул мне руку — огромную, чёрную, мокрую от слюны.

Конвоир перевёл его жест — не нужно. Я уже знала. Плевок на ладонь — печать. Орочье рукопожатие. Не доверие — договор. «Я даю тебе своё слово, скреплённое слюной, которая заживляет раны. Если ты нарушишь слово — рана не заживёт».

Я посмотрела на ладонь. Слюна орка. Зелёная, вязкая, с запахом, от которого у меня слезились глаза.

В прошлой жизни я жала руки коррумпированным чиновникам, продажным журналистам и олигархам, чьи ладони были липкими от чужих денег. И каждый раз улыбалась.

Оркская слюна — честнее.

Я протянула руку. Маленькую, грязную, в кандалах.

Рухк пожал. Осторожно — невероятно осторожно для орка, который ломает хребты. Как будто боялся сломать мне пальцы. И, наверное, мог бы — если бы сжал хотя бы вполсилы.

Бунт в Брухе закончился.

За три дня. Без мечей. Без мертвецов. Без крови.

Цифрами.

Обратная дорога заняла два дня — быстрее, потому что конвоиры торопились. Не из усердия — из голода. Во дворце хотя бы кормили. Здесь — только кашру из дорожных запасов, и орки смотрели на него с отвращением, которое я полностью разделяла.

Шник не умолкал всю дорогу. Он считал. Вслух. Непрерывно. Сколько шахта Бруха произведёт при новом надзирателе. Сколько поступит в казну. Сколько можно было бы получить, если восстановить остальные восемь шахт. Сколько можно было бы получить, если починить дорогу от Криха до Бруха и запустить торговлю.

Цепочки. Он строил цепочки. И каждая новая связь — доход к расходу, расход к производству, производство к инфраструктуре — зажигала в его глазах огонь, который я видела только у лучших аналитиков Москвы.

Шник был гением. Гением, запертым в мире, который не умел считать.

На подходе к столице, когда чёрные стены дворца уже маячили на горизонте, я остановилась.

— Шник, — сказала я.

— Да, госпожа?

— Не называй меня госпожой. Я — рабыня.

— Вы — госпожа цепочек.

— Шник.

— ...Рита. Хорошо. Рита.

— Шник, когда мы вернёмся — Владыка спросит, что произошло. Ты расскажешь. Не я. Ты.

Он замер. Уши — торчком. Нос — двигается.

— П-почему я?

— Потому что ты — казначей. Ты — его казначей. Если я расскажу — это будет слово рабыни. Если расскажешь ты — это будет слово казначея. Разница — в статусе. А в Ноктуррисе статус — это всё.

Шник моргнул. Подумал. Перестал моргать.

— ...Вы хитрая, — сказал он.

— Я практичная, Шник. Хитрость — это когда обманываешь. Практичность — когда используешь то, что есть. У вас есть статус. Используйте его.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом — выпрямился. Весь метр двадцать — выпрямился. И сказал:

— Я расскажу.

Тронный зал. Вечер. Факелы горят — все двенадцать, кто-то починил оставшиеся два. Пепел на Троне шевелится от сквозняка. Стражники у стен. Гоблины в тенях. Каменные великаны — неподвижные, молчаливые, дышащие.

Кайрус — на Троне. Тот же камзол. Те же тени. Тот же шрам. Те же глаза — серые, мерцающие, ждущие.

Рядом — Грош. Рядом с Грошем — Мортиус, парящий и мерцающий.

Я стояла позади Шника. Руки за спиной. Кандалы спрятаны. Спина — прямая.

Шник вышел вперёд.

Он дрожал. Весь — от кончиков ушей до пят. Дощечка в его руках ходила ходуном. Но он стоял. И говорил. И не моргал.

— Владыка, — начал он. Голос — тонкий, писклявый, но ровный. — Бунт в Брухе подавлен. Без крови. Шахтёры вернулись к работе. Надзиратель арестован за воровство — сорок процентов добычи за два года. Вот цифры.

Он поднял дощечку. Зарубки, столбцы, строки. Его собственный аудит — не мой. Его числа, его расчёты, его работа.

— При новом надзирателе — выбранном шахтёрами — производство Бруха вырастет на тридцать пять процентов в первый сезон. Это обеспечит казну суммой в... — он сглотнул, — ...двадцать тысяч золотых грахов.

Тишина.

Грош моргнул. По-оркски это выглядело как маленькое землетрясение.

Мортиус издал звук, который мог быть кашлем, если бы у скелетов были лёгкие.

Кайрус — не шевельнулся. Но его пальцы на подлокотнике разжались. Полностью. Он расслабился.

— Двадцать тысяч, — сказал он.

— Двадцать три тысячи четыреста семнадцать, — поправил Шник. — Если точно. Я округлил.

Пауза. Кайрус посмотрел на Шника. Потом — мимо Шника. На меня.

Наши глаза встретились.

И я увидела.

Под камнем. Под сталью. Под тремястами годами усталости и сорока семью трупами. Там, на самом дне — там, где он прятал всё человеческое, всё слабое, всё живое — что-то шевельнулось.

Не надежда. Ещё нет.

Но готовность к надежде. Щель. Трещина в стене. Микроскопическая, почти невидимая.

Достаточная.

— Рабыня, — сказал он.

— Владыка, — ответила я.

— Ты решила.

Не вопрос. Констатация. Он знал. Он видел сквозь Шника — на меня. На мои цифры, мою логику, мою цепочку.

Я могла соврать. Забрать заслугу, укрепить свои позиции. Стандартный карьерный ход.

Но — нет. Потому что мне нужен был Шник. Мне нужен был союзник внутри системы. А союзников не создают, обворовывая их.

— Шник решил, — сказала я. — Я показала ему, как считать по-другому. Но считал — он. Цифры — его. Без Шника я бы не поняла ни одной зарубки в книгах надзирателя.

Шник повернулся ко мне. Его глаза были огромными. Мокрыми. Гоблины, в отличие от демонов, могли плакать. И Шник — не плакал, но был близок.

Потому что никто — никто — за всю его жизнь не говорил: «Без тебя я бы не справилась».

Кайрус смотрел на нас. На меня. На Шника. На то, что было между нами — не дружбу, нет. Ещё нет. Но связь. Рабочую, функциональную, живую связь. Два существа, которые вместе сделали то, что по отдельности не могли.

И в его взгляде — под камнем, под сталью — мелькнуло что-то новое.

Не любопытство. Не оценка.

Зависть.

Зависть существа, которое триста лет не имело такой связи. Ни с кем. Никогда.

— Хорошо, — сказал он. — Будет разговор.

Он встал с Трона.

И зал — весь зал, все стражники, все гоблины, оба великана — вздрогнул. Потому что Владыка Ноктурриса не встаёт с Трона. Трон — его место. Его символ. Встать — значит спуститься. Спуститься — значит приравнять себя.

Он сошёл по ступеням. Три ступени. Медленно. Каждый шаг — гром в тишине зала.

Остановился передо мной.

Близко. Слишком близко. Я чувствовала жар, идущий от его тела — демоническая температура, градусов сорок, может больше. Чувствовала запах — сера и гроза, электричество и пепел. Чувствовала давление его взгляда — физическое, почти осязаемое, как будто воздух между нами стал гуще.

Он был выше меня на тридцать сантиметров. Смотрел сверху вниз. Я — снизу вверх.

— Завтра, — сказал он. Тихо. Только для меня. — Мой кабинет. Утро. Ты расскажешь всё, что видишь. Всё, что считаешь. Всё, что думаешь.

Пауза.

— А кандалы? — спросила я.

Его глаза — серые, стальные, нечеловеческие — задержались на моих запястьях. На железных браслетах. На ссадинах под ними.

— Кандалы, — повторил он. Как будто пробовал слово на вкус. Как будто слышал его впервые.

— Пока, — сказал он.

И ушёл.

Пока. Опять пока. Не «навсегда». Не «нет». Пока.

Я стояла в тронном зале, босая, в кандалах, с гоблином, который не моргал от восторга, и пятью орками, которые оскалились мне в спину.

И думала: «Этап первый — пройден. Клиент заинтересован. Первая встреча — завтра. Повестка: всё, что я знаю. Цена: всё, чего я хочу».

А потом — другая мысль. Тихая. Непрофессиональная. Человеческая.

«Он встал с Трона. Ради разговора. С рабыней. Это не прагматизм, Рита. Это — что-то другое».

Я оттолкнула эту мысль. Запихнула в дальний угол. Заперла на ключ.

Не время.

Пока.

Глава 4. Первый рабочий день

Ночь была самой длинной в моей жизни. В обеих моих жизнях.

Меня не вернули в подземелье. Это была первая маленькая победа — и первый маленький ужас, потому что я не знала, что она означает. В Ноктуррисе перемена статуса могла означать что угодно: повышение, казнь, продажу другому лорду, ритуальное жертвоприношение по случаю ближайшего затмения. Список вариантов был длинным и в основном заканчивался моей смертью.

Меня привели в комнату.

Не в комнату — в закуток. Три на два метра, каменные стены, деревянная кровать (кровать! после двух недель гнилой соломы!), маленький стол, свеча в железном подсвечнике. Одно окно — узкая щель на уровне груди, забранная решёткой. Через щель — красноватое небо и запах серы.

И — самое главное — без цепи. Кандалы на запястьях остались, но цепь, которая крепила меня к стене подземелья, отсутствовала. Впервые за две недели я могла двигаться. Ходить по комнате. Сесть. Встать. Дойти до окна и обратно.

Три шага. Разворот. Три шага. Разворот.

Первые полчаса я просто ходила.

Не потому что было куда идти. Потому что могла. Двадцать лет назад, на первом месяце в Москве, я снимала комнату в общежитии на четверых. Койка, тумбочка, гвоздь на стене вместо шкафа. Соседки храпели, пахли дешёвыми духами, крали мою еду. Я тогда думала — вот дно, ниже некуда, дальше только вверх.

Оказалось — вверх это было. И это тоже. И это.

Каменный закуток в замке Тёмного Властелина, после двух недель в подземелье, ощущался как номер люкс в Ritz-Carlton. Всё относительно. Всё чертовски, катастрофически относительно.

Я села на кровать. Матрас — жёсткий, комковатый, с запахом плесени. Одеяло — грубое, шерстяное, царапающее чужую тонкую кожу. Всё равно — лучшее, что у меня было за две недели.

И тогда меня накрыло.

Не радость. Не облегчение. Ужас.

Отсроченный. Профессиональный. Тот самый ужас, который я всегда прятала до момента, когда безопасно. В Москве это была ванная — я запиралась в ванной после успешной кампании и тряслася десять минут, прежде чем выйти к мужу — то есть, простите, я никогда не была замужем — выйти к пустой квартире и налить себе виски.

Здесь ванной не было. Была кровать. Свеча. Каменные стены.

Я сжала колени. Обхватила руками — чужими руками, тонкими, с обломанными ногтями. Согнулась пополам. И дышала — быстро, поверхностно, чужими лёгкими, которые не слушались.

Считай, Рита. Считай.

Двадцать три камня в стене напротив. Девять прутьев в оконной решётке. Один подсвечник. Одна свеча. Одна рабыня, которая только что предложила Тёмному Властелину партнёрство и не умерла.

Дыхание выровнялось.

Что я сделала?

Я реально об этом задумалась только сейчас, ночью, в одиночестве, когда адреналин закончился и остались чистые факты.

Я предложила сделку демоническому правителю, чью империю не смогли спасти двенадцать лордов и триста лет истории. Я пообещала сделать за полгода то, что не удавалось никому. Я поставила на кон свою жизнь — потому что если через полгода Ноктуррис падёт под ударами Светлого Альянса, я упаду вместе с ним, и Кайрус либо казнит меня сам, либо это сделают победители в назидание побеждённым.

И самое смешное — самое чертовски смешное — я знала, как это сделать.

Знала. Реально знала. По пунктам. Налоги. Учёт. Дисциплина. Пропаганда. Дипломатия. Всё это я делала в Москве, в Красноярске, в Екатеринбурге. Только там это называлось «оптимизация бюджета региона», «повышение узнаваемости кандидата», «работа с электоральными группами». Здесь будет называться иначе. Но принципы — те же.

Люди — они и в фэнтези люди. Даже когда они орки.

Особенно когда они орки.

Я легла на бок. Прижала колени к груди. Смотрела на свечу — маленький жёлтый огонёк, который бросал на стену дрожащую тень.

Завтра — встреча.

Первая рабочая встреча с новым клиентом. Кайрус Дрейвон, триста двенадцать лет, сильнейший демон континента, сорок семь трупов в анамнезе.

Повестка: всё.

Тайминг: неизвестно.

Дресс-код: рваный мешок и кандалы.

Настроение клиента: подозрительное.

Мой козырь: он хочет, чтобы у меня получилось. Он не признает это никогда — гордость не позволит. Но он спустился с Трона. Он встал. Он пришёл ко мне. Это значит только одно: он в отчаянии. Не показывает, никогда не покажет — но в отчаянии. Иначе не поставил бы всё на рабыню.

Значит, у меня преимущество.

Значит, работаем.

Я закрыла глаза.

Мама, — подумала я. Не говорила вслух. Просто подумала. — Мам, если ты меня как-то слышишь. Из своего мира. Или откуда там сейчас слышат мёртвые. Я живая. Я в порядке. Я в другом мире, в другом теле, работаю на демона, у которого дефицит бюджета и проблемы с самооценкой. Ничего особенного. Прости, что не позвонила на день рождения.

С днём рождения, мама.

Я заснула.

Впервые за две недели — не от изнеможения. Просто заснула.

Меня разбудил стук.

Не в дверь — двери в моём закутке не было, был проём с грубой занавеской. Стучали в косяк. Настойчиво, но не грубо.

Я открыла глаза. Красноватый свет через окно — рассвет. Или то, что здесь называлось рассветом. Я приподнялась на локте и увидела в проёме силуэт.

Большой силуэт. Женский. С косами.

— Встала? — Голос был низкий, хриплый, с оркским рычащим акцентом на демоническом языке. — Хорошо. Идём.

Я села. Огляделась. Никаких вещей у меня не было — что там могло быть? — так что «собираться» не пришлось.

— Кто ты? — спросила я. Мой демонический скрипел, как заржавевший механизм, но я уже говорила уверенней, чем вчера в тронном зале. Ночь помогла — я повторяла в уме фразы, спряжения, склонения. Мозг работал даже во сне.

— Гризельда, — сказала силуэт. Вошла в закуток. — Начальница рабов. Хочешь мыться?

Я замерла.

Мыться.

Две недели. Две недели грязи, пота, крови — своей и чужой, — солома, каменная пыль, дорога в Брух и обратно. Две недели я не мылась. У меня даже не было понимания, что «помыться» — возможный вариант в моей текущей жизни.

— Да, — сказала я. Слишком быстро. Слишком отчаянно. Профессиональная невозмутимость дала трещину.

Гризельда фыркнула. Оркский смешок — не агрессия, скорее... снисхождение.

— Идём.

Я встала. Ноги — чужие, слабые — плохо слушались после сна. Я шагнула, покачнулась. Гризельда шагнула ко мне и подхватила под локоть — легко, как ребёнка. Её ладонь — огромная, тёплая, с толстой кожей — задержалась на мне на секунду дольше, чем нужно.

Я подняла глаза.

Гризельда была старая — по оркским меркам, я думаю. Кожа тёмно-зелёная, местами почти серая. Морщины у глаз. Клыки — не такие острые, как у молодых стражников. Волосы — заплетены в две толстые косы, черно-серые с проседью. Одежда — не доспехи, а грубое платье из тёмной ткани, с широким кожаным поясом и связкой ключей.

Но глаза.

Глаза у неё были умные.

Не «сообразительные». Не «хитрые». Умные — тем усталым, повидавшим всё умом, который бывает у людей — и, видимо, не только у людей — которые пережили слишком много.

Я узнала этот взгляд. У моей бабушки был такой взгляд. У Бориса Семёновича. У врача, который сказал мне в августе, что у меня давление сто шестьдесят на сто.

— Идём, — повторила Гризельда. Отпустила мой локоть. — Времени мало. Владыка ждёт.

«Помыться» в Ноктуррисе оказалось процедурой.

Меня привели в небольшое помещение с каменным полом и наклоном к сточному отверстию. По периметру — деревянные ведра. В центре — большой чан с водой, от которой шёл пар. Гризельда указала на чан.