Рабыня Темного Властелина

Я учила все три одновременно.

Метод был тот же, что и всегда: ассоциации, контекст, повторение. Стражник рычит «гракх» и показывает на дверь — «гракх» значит «дверь» или «иди туда» или «открой». Наблюдаю дальше: другой стражник рычит «гракх-та» и пинает пленника к выходу. «Та» — усилитель. «Гракх» — движение, не объект. «Гракх» — «двигайся». «Гракх-та» — «двигайся быстро». Логика.

К третьему дню я понимала простые команды.

К пятому — могла разобрать тему разговора между стражниками.

К седьмому — поняла, что империя Кайруса в гораздо худшем состоянии, чем я думала.

Стражники разговаривали при мне свободно. Рабыня — не человек, рабыня — швабра с ногами. Швабры не подслушивают.

Они ошибались.

Вот что я узнала за первую неделю, ползая по полу с щёткой и слушая орочьи разговоры, из которых понимала примерно каждое третье слово, достраивая остальное по контексту:

Казна пуста. Не «маловато денег» — пуста. Жалованье стражникам задерживали третий месяц. Еда — та самая серая каша — была одинаковой для рабов и для солдат. Разница только в размере порции. Солдатам давали полторы миски. Рабам — одну.

Армия деморализована. Дезертирство — не единичные случаи, а поток. Каждую неделю с северных застав уходили по десять-пятнадцать орков. Не к врагу — просто в леса, в горы, куда угодно, лишь бы подальше. Грош — имя генерала я услышала раз двадцать, всегда с интонацией «этот сумасшедший» — пытался их ловить и возвращать. Но ловить дезертиров некем: те, кто ловит, тоже дезертируют.

Светлый Альянс готовит вторжение. Это знали все. Стражники обсуждали это как неизбежность — не «если», а «когда». Один из них, постарше, с рваным ухом и шрамом через всю морду, говорил, что «последний раз светлые приходили при прадеде Владыки и залили кровью всю долину». Второй, помоложе, отвечал, что в этот раз «заливать будет нечем — нашей кровью и зальют, потому что у нас даже мечей нормальных нет».

Лорды — ненадёжны. Это слово я выучила на четвёртый день: «грах-ниш» — буквально «те, кто точит нож за спиной». Стражники упоминали лордов только в этом контексте. Лорд Вальгрим «опять не заплатил дань». Лорд Кессар «собирает войско, непонятно зачем». Ашара — это имя произносили тише, с опаской — «привела демонов к южной границе и ждёт».

Ждёт чего — не уточнялось. Но я и так поняла. Ждёт, пока Кайрус ослабнет. Пока кто-нибудь бросит ему вызов. Пока можно будет забрать.

Всё это я записывала.

Не на бумаге — бумаги не было. Не углём на ткани — ткани тоже не было. В голове. Я строила карту: люди, связи, ресурсы, угрозы. Как всегда. Как на каждом проекте. Табличка в голове, столбцы «актив» и «пассив».

Активы: один Тёмный Властелин (сильный, но выгорающий). Армия (голодная, деморализованная). Территория (предположительно большая). Магические ресурсы (неизвестно). Население (предположительно разнообразное — орки, гоблины, тролли, демоны).

Пассивы: пустая казна. Дезертирство. Нелояльные лорды. Надвигающееся вторжение. Полное отсутствие дипломатии. Нулевой PR. И я — рабыня без магии, без статуса и без языка.

Баланс — отрицательный. Сильно отрицательный.

Но я видела и хуже. В 2019-м ко мне пришёл кандидат в губернаторы одного уральского региона. Рейтинг — три процента. Бюджет — ноль. Команда — жена и шурин. Конкурент — действующий губернатор с административным ресурсом, бюджетом в сто миллионов и поддержкой Кремля. Я выиграла ту кампанию за четыре месяца. Не потому что мой кандидат был лучше. А потому что я нашла слабое место конкурента — и ударила.

Здесь тоже есть слабое место. Всегда есть. Нужно только найти.

Девочку звали Кира.

Я узнала это на третий день, когда нас вывели на уборку и она оказалась рядом со мной — маленькая, тощая, с огромными карими глазами на остром, грязном лице. Человеческая. Лет двенадцать, может, тринадцать — в этом мире, где все выглядели иначе, возраст было трудно определить. Волосы — обрезаны неровно, клочками. Одежда — мешок с дырками для рук. На запястьях — кандалы, слишком большие для её рук, они болтались и звенели при каждом движении.

Она работала молча. Быстро. Не поднимая глаз. Идеальная невидимость. Идеальная мышь.

Я знала эту технику. Я сама её изобрела в шесть лет.

На третий день я оказалась рядом с ней на лестнице — мы скребли ступени, стражник ушёл за угол. Тридцать секунд без надзора. Я сделала то, что не планировала, не рассчитывала и не включала ни в какую стратегию.

Я сказала:

— Как тебя зовут?

По-русски. Глупо — она же не понимает. Но я ещё не могла строить фразы на оркском, а демонический знала на уровне «да», «нет» и «Владыка».

Девочка подняла глаза. Быстро, воровато — и тут же опустила. Но за эту секунду я увидела: она удивлена. Не напугана — удивлена. Рабов не спрашивают, как их зовут.

Я показала на себя.

— Рита, — сказала я.

Пауза. Девочка посмотрела на меня снова. Дольше. Потом — шёпотом, почти без звука:

— Кира.

Человеческое имя. Человеческий язык — не оркский, не демонический. Что-то среднее, с мягкими согласными и открытыми гласными.

Я кивнула. Она кивнула.

Стражник вернулся. Мы снова стали мебелью.

Но с того дня Кира держалась ближе ко мне. Не рядом — ближе. На расстоянии вытянутой руки. Как спутник на орбите — достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания, достаточно близко, чтобы я могла её защитить.

Защитить. Смешное слово для рабыни в кандалах.

Но я его подумала. И почувствовала. Где-то под рёбрами — не в чужих рёбрах, а глубже, там, где, видимо, находилась я настоящая — что-то сжалось. Знакомое. Почти забытое. Чувство, которое я последний раз испытывала лет в пятнадцать, когда мама заболела и я поклялась себе, что вытащу нас из Уралмаша, чего бы это ни стоило.

Кира была слишком маленькой для этого мира.

Как я была слишком маленькой для своего.

На восьмой день я заговорила.

Не с Кирой. С гоблином.

Его звали Шних — или «Шник», как я расслышала, — маленький, метр двадцать, с ушами, торчащими в стороны, как спутниковые антенны, и носом, который двигался отдельно от лица, принюхиваясь ко всему. Он приходил каждое утро считать рабов — буквально считать, тыкая пальцем: «один, два, три, четыре...» — и записывать в деревянную дощечку костяным стилусом. При этом он бормотал. Непрерывно. Бухгалтерию, жалобы на жизнь, числа, снова числа, снова жалобы.

Из его бормотания я выудила за неделю больше информации, чем из всех разговоров стражников вместе взятых. Потому что Шник бормотал цифры. А цифры — это язык, который я понимаю лучше любого другого.

Стоимость содержания одного раба в день: семь медных «грахов». Стоимость содержания одного солдата: двенадцать грахов. Количество рабов во дворце: сорок три. Количество солдат: триста одиннадцать. Количество лордов, которые задерживают дань: семь из двенадцати. Количество шахт, которые работают на полную мощность: одна из девяти. Количество троллей, которые «опять заснули и не проснулись второй месяц»: четырнадцать.

Вот с этого я и начала.

Утро восьмого дня. Шник пришёл считать. Тыкал пальцем: «один, два, три...» Дошёл до меня. Ткнул.

— Восемь, — сказала я.

По-гоблински. Слово, которое я слышала от него двадцать раз в день. «Хшик-та» — восемь.

Шник замер. Палец завис в воздухе. Уши — и без того стоявшие торчком — развернулись в мою сторону, как локаторы.

Я сказала:

— Восемь рабов. Сорок три — всего. Триста одиннадцать солдат.

Мой гоблинский был чудовищен. Я неправильно ставила ударения, путала щелчки, глотала присвисты. Но числа были правильными.

Шник моргнул. Один раз. Два. Три.

Потом его нос задвигался — быстро, нервно, как у кролика.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

Я поняла «откуда» и «знаешь». Остальное достроила.

— Слушаю, — сказала я. — Ты говоришь числа. Я слушаю.

Шник уставился на меня. Его глаза — огромные, влажные, болотного цвета — стали ещё больше. Он моргал. Часто. Потом — реже. Потом — совсем перестал.

— Ты... считаешь? — спросил он. Таким тоном, каким верующий спрашивает: «Ты видел Бога?»

— Считаю, — подтвердила я.

— Всё считаешь?

— Всё.

Пауза. Шник посмотрел на свою дощечку. На меня. На дощечку. На меня.

Потом он сделал нечто, чего я не ожидала.

Он сел рядом со мной на пол камеры. Прямо на грязный камень. Достал стилус. И начал показывать мне записи. Числа, столбцы, закорючки.

— Это — расход на зерно, — бормотал он, тыча стилусом. — Это — расход на оружие. Это — долг лорда Вальгрима. Не платит пятый год. Пятый! Ты понимаешь? Пятый год! А Владыке всё равно! Он не смотрит на числа! Никто не смотрит на числа! Я один! Один на всё! Сорок три раба, триста одиннадцать солдат, девять шахт, двенадцать лордов, и ни один — НИ ОДИН — не подаёт отчёт вовремя!

Он кричал. По гоблинским меркам — шептал, но интонация была крика. Годы разочарования, одиночества и обиды выливались из него потоком, и он не мог остановиться, потому что наконец — впервые, может быть, за всю его жизнь — кто-то слушал.

Я слушала. И запоминала.

К концу второй недели у меня была картина.

Не полная. С пробелами, допущениями, вопросительными знаками. Но картина. Карта местности. Расклад сил. Баланс — актив и пассив.

Вот что я знала:

Территория.

Тёмные Земли — Ноктуррис — занимали примерно четверть континента. Вулканическое плато на севере, плодородные долины в центре, пустоши на юге, подземные города на востоке. Территория огромная. Потенциал — колоссальный. Использование — катастрофическое.

Плодородные долины не обрабатывались. Не потому что земля плоха — потому что некому. Все молодые орки и гоблины — в армии или на шахтах. Остались старики и дети. Они выращивали то самое серое нечто, которым нас кормили: «кашру» — что-то вроде злаковой каши из растения, которое росло само, без ухода, без полива. Питательность — минимальная. Вкус — преступление.

Экономика.

У Ноктурриса были ресурсы. Серьёзные ресурсы. Магические кристаллы в восточных шахтах — я слышала, как стражники обсуждали их ценность: «один кристалл стоит столько, сколько вся наша казна». Железная руда. Драконья кость — невероятно прочный материал для оружия и строительства. Вулканический камень, из которого был сложен весь дворец.

Но вся эта добыча шла мимо казны. Лорды контролировали шахты. Лорды забирали добычу. Лорды платили «дань» Владыке — когда хотели и сколько хотели. Никакого учёта, никакого контроля, никакой отчётности. Шник вёл бухгалтерию в одиночку, на деревянных дощечках, и хватался за голову, потому что цифры никогда не сходились.

Это не экономика. Это феодальный рэкет.

Армия.

Триста одиннадцать солдат в столице. По словам стражников — ещё около пяти тысяч на заставах, но «половина из них давно разбежалась, а вторая половина — собирается». Вооружение — ржавое. Снабжение — «кашру» два раза в день. Мотивация — страх перед Владыкой. Стратегия — «стоять и умереть, когда скажут».

Против Светлого Альянса, у которого — я подслушала из разговора двух лордов, проходивших по коридору, — пятьдесят тысяч воинов в сияющих доспехах, с магической поддержкой, с осадными машинами и с «благословением Церкви Света», которое, судя по всему, было не метафорой, а реальным магическим усилением.

Пять тысяч голодных орков с ржавыми мечами против пятидесяти тысяч сытых рыцарей с магией.

Я бы сказала «без шансов», но я видела и хуже. Я выигрывала выборы с трёхпроцентным рейтингом. Но даже я понимала: тут нужно что-то принципиально другое.

Политика.

Двенадцать лордов. Семеро — не платят дань. Трое — открыто саботируют приказы Владыки. Двое — «собирают войско». Один — Ашара, «Королева Клинков», — ждала. Тактически безупречная позиция: не воевать с Кайрусом, не помогать Кайрусу, просто ждать, пока он рухнет, и подобрать корону.

Я бы на её месте делала то же самое.

Владыка.

Кайрус Дрейвон. Триста двенадцать лет. Полудемон. Самый сильный боец Ноктурриса. Сидит на Пепельном Троне, потому что никто не смог его оттуда снять — сорок семь вызовов за три века, сорок семь трупов.

И при этом — его империя разваливается.

Почему? Потому что он — воин, а не правитель. Он умеет убивать. Не умеет управлять. Он решает проблемы кулаком: лорд не платит — пригрозить. Лорд бунтует — убить. Крестьяне голодают — не его проблема, они должны сами. Шахты истощаются — открыть новую. Армия дезертирует — поймать и казнить.

Реактивное управление. Тушение пожаров. Ноль стратегии. Ноль системы. Ноль делегирования.

Я видела это сотни раз. Губернатор, который лично решает, где поставить скамейку в парке, и удивляется, почему регион в руинах. Генеральный директор, который проверяет каждый счёт на оплату и не замечает, что компания потеряла тридцать процентов рынка. Человек, который не может отпустить контроль, потому что не доверяет никому.

Кайрус не доверял никому. Триста лет. Ни одному существу. И поэтому он делал всё сам — а всё, что не мог сделать сам, не делалось.

Это было его слабое место.

И моя точка входа.

К концу второй недели я знала ещё кое-что.

Быт.

Мир демонов, орков и гоблинов — это не мир людей в масках. Это я поняла на третий день, когда увидела, как стражник-орк ест.

Сырое мясо. С кости. Когтями, зубами, бивнями. Рвал, хрустел, глотал. Кровь текла по подбородку на доспехи. Он не вытирал. Зачем? Для орка кровь — это как для нас соус. Естественная часть процесса.

Рядом с ним сидел второй стражник. Стоя. Орки не садятся за еду. Они едят на ногах, сгорбившись, защищая миску телом — инстинкт, вбитый в ДНК тысячелетиями: если сядешь, отнимут. Даже здесь, во дворце, где еды хватало — ну, почти хватало, — они ели так, будто в любую секунду кто-то вырвет кусок из рук.

Когда второй стражник закончил, он рыгнул. Громко, протяжно, с вибрацией, от которой задрожала решётка моей камеры. Первый стражник кивнул — одобрительно.

Это был комплимент. Рыгание — «спасибо за еду, было вкусно». Не рыгнуть — оскорбление.

Я записала это в голове: «Рыгание = благодарность. Запомнить. Не путать».

Потом я увидела, как они здороваются.

Смена караула. Один стражник уходил, другой приходил. Входящий остановился перед уходящим, оскалился — обнажил все зубы, включая бивни, — и рыкнул. Уходящий оскалился в ответ. Рыкнул. Они постояли так секунду — два оскаленных монстра, каждый из которых мог бы разорвать меня одной рукой — и разошлись.

Не рукопожатие. Не кивок. Оскал. Показ клыков. «Я — сила, и я тебя уважаю. Ты — сила, и ты меня уважаешь. Мы друг друга не убьём. Сегодня».

Я записала: «Оскал = приветствие. Зубы = статус. Больше зубов = больше уважение».

Потом — гоблины. С ними было ещё интереснее.

Шник ел при мне на второй день нашего «сотрудничества». Он достал из-за пазухи мешочек и вытряс на ладонь горсть... жуков. Сушёных, хрустящих, с лапками. Начал жевать — быстро, сосредоточенно, как белка.

Я не отвела взгляд. Хотела — но не отвела. Потому что если я хочу, чтобы он доверял мне, — я должна принять его полностью. Включая жуков.

— Хочешь? — спросил он, протянув горсть.

Я посмотрела на жуков. Жуки смотрели на меня. У одного шевелилась лапка — не совсем сушёный.

— Спасибо, — сказала я. — Позже.

«Позже» на гоблинском означало примерно «никогда, но я слишком вежлива, чтобы сказать нет». К счастью, Шник не уловил оттенок.

Но по-настоящему я поняла, что я не в мире людей, на пятый день.

Пятый день. Уборка тронного зала. Я скребла пол у основания колонны — работа безмозглая, механическая, идеальная для наблюдения.

Два демона-лорда прошли мимо. Высокие, худощавые, тёмнокожие — не как Кайрус, темнее, с красноватым отливом. У одного — золотые глаза с вертикальными зрачками, как у кошки. У второго — рога. Небольшие, загнутые назад, тёмные.

Они остановились у окна. Заговорили — на демоническом, тихо, но я была достаточно близко. Разговор — деловой, сухой. Что-то о южных границах, о торговых путях, о «Светлых». Потом один сказал что-то, что я не поняла — слово, которое не слышала раньше. Второй наклонил голову и обнажил шею.

Обнажил шею.

Я замерла. Щётка остановилась.

Потому что обнажение шеи — это не жест. Это послание. Шея демона — самое уязвимое место, где проходят артерии, питающие демоническое ядро. Показать шею — значит сказать: «Я доверяю тебе настолько, что подставляю слабость. Не ударь».

Первый демон коснулся шеи второго кончиками пальцев. Легко. Как перо. Второй закрыл глаза.

Это был не дипломатический жест. Это было интимно. Настолько интимно, что я почувствовала себя вуайеристкой. Я отвернулась, сердце стучало. Не от страха. От понимания.

Этот мир — другой. Не «странный». Не «примитивный». Другой. С другими правилами, другими телами, другими инстинктами. И если я хочу здесь выжить — мне нужно не просто выучить эти правила. Мне нужно их принять.

Я записала: «Шея = доверие. Абсолютное. Не касаться без приглашения. Никогда».

И подумала: а каково это — жить в мире, где прикосновение к шее значит больше, чем слова «я тебя люблю»?

И сразу после: а каково ему — тому, на Троне — жить в таком мире триста лет, и чтобы никто не коснулся его шеи? Ни разу?

Двенадцатый день. Вечер. Камера.

Кира сидела у решётки между нашими камерами. Мы не могли дотронуться — слишком далеко, — но могли видеть друг друга. Она сидела, обняв колени, и молча смотрела, как я рисую пальцем на пыльном полу.

Я рисовала таблицу. Столбцы: население, ресурсы, армия, казна, лорды. Строки: текущее состояние, желаемое состояние, необходимые действия. Пальцем по пыли — мой аналог презентации в PowerPoint.

Кира смотрела. Потом спросила — тихо, на том языке, который был почти человеческим:

— Что ты делаешь?

Я подняла голову. Посмотрела на неё. Маленькая, грязная, с глазами, которые видели слишком много для двенадцати лет.

— Считаю, — сказала я.

— Что считаешь?

— Сколько всего нужно исправить, чтобы мы выжили.

Кира помолчала. Потом:

— Много?

Я посмотрела на свою таблицу. Пыль на камне. Столбцы и строки. Минусы в каждой клетке.

— Много, — сказала я.

— Ты сможешь?

Я посмотрела на неё. На её руки — тонкие, в ссадинах, с кандалами, которые болтались на запястьях. На её глаза — огромные, тёмные, ждущие.

В моей прошлой жизни мне задавали этот вопрос сотни раз. Клиенты, партнёры, подчинённые. «Рита, ты сможешь?» И я всегда отвечала одинаково: «Разумеется. Это моя работа». Уверенно, спокойно, без сомнений. Потому что сомнения — роскошь, которую я не могла себе позволить.

Но Кира — не клиент. И я — не в офисе на Тверской.

— Не знаю, — сказала я честно. — Но я попробую.

Кира кивнула. Серьёзно, по-взрослому. Как будто «попробую» — достаточно. Как будто в этом мире, где никто ничего не обещает рабам, попытка — уже подвиг.

Тринадцатый день. Утро.

Шник пришёл считать рабов. Ткнул пальцем: один, два, три...

Дошёл до меня. Остановился. Посмотрел с тем выражением, которое я уже научилась узнавать: «у меня есть информация, и я лопну, если не скажу».

— Владыка, — прошептал он, — вызывает рабов. На аудиенцию. Отбирает для работы в верхних залах. Тебя — тоже.

Он моргал. Быстро, нервно. Врёт? Нет, не врёт — боится. Моргание гоблинов — ложь, но быстрое моргание — страх. Я уже научилась различать.

— Когда? — спросила я.

— Сейчас.

Я встала. Отряхнула руки. Посмотрела на свою таблицу в пыли — столбцы и строки, минусы в каждой клетке. Стёрла ногой. Информация — в голове. Всегда в голове.

Потом посмотрела на Киру. Девочка сидела в своей камере, обняв колени. Смотрела на меня.

— Кира, — сказала я. — Если всё пойдёт по плану — вечером мы будем спать не здесь.

— А если не по плану?

Я подумала секунду.

— Тогда тоже не здесь. Но в другом смысле.

Она не улыбнулась. Но её глаза изменились. Что-то в них появилось — не надежда, нет. Ещё рано для надежды. Скорее — внимание. Готовность смотреть. Мышь, которая перестала прятаться и начала наблюдать.

Хорошо.

Стражник открыл решётку. Я вышла. Прямая спина, поднятая голова, чужое тело, которое уже чуть-чуть начинало слушаться.

Тринадцать дней молчания. Тринадцать дней наблюдений. Тринадцать дней цифр, запахов, оскалов и сырого мяса.

Хватит.

Пора выходить на сцену.

Нас выстроили в тронном зале — восемь рабов в ряд, как товар на полке. Я стояла третьей слева. Кира — не здесь, она осталась в камере, слишком маленькая для отбора. Это хорошо. Ей не нужно это видеть.

Он сидел на Троне. Тот же камзол. Те же тени под глазами. Тот же шрам на переносице. Тот же взгляд — тяжёлый, серый, мерцающий.

Рядом с ним — два существа. Одно — огромный орк в доспехах, с топором за спиной и лицом, которое выглядело так, будто его несколько раз ломали и складывали обратно, каждый раз — неправильно. Генерал Грош. Я узнала его по описаниям стражников: «шрам через левый глаз, половина уха откушена, топор — именной, с гравировкой». Гравировка, по слухам, гласила: «Грош убивает» — краткость, достойная орка.

Второе существо — парило. Буквально. В полуметре от пола, в тёмной мантии, из-под капюшона которой виднелся... череп. Пустые глазницы, в которых горели два огонька — тусклых, зеленоватых, как болотные огни. Скелет. Летающий скелет в мантии.

Лич Мортиус. Канцлер. Советник. Тысяча лет. Я слышала о нём от Шника: «Он помнит прадеда Владыки, но забывает, что ел вчера. Впрочем, он мертвец — он не ест. Это экономия».

Грош шёл вдоль строя рабов. Останавливался перед каждым. Смотрел. Рычал. Тыкал пальцем: «этот — на кухню», «этот — в шахту», «этот — дохлый, убрать».

«Дохлый, убрать» — это о рабе, который стоял пятым. Худой, трясущийся, с остекленевшими глазами. Он не протянет неделю. Грош увидел это за секунду — опытный глаз, привыкший оценивать мясо, живое и мёртвое.

Очередь дошла до меня.

Грош остановился. Посмотрел. Сверху вниз — он был вдвое выше. Его глаза — мутно-жёлтые, маленькие, глубокие — скользнули по мне оценивающе: рост, вес, мышечная масса, пригодность к труду.

Он фыркнул. Презрительно.

— Кости, — сказал он. По-оркски. — Тощая. Ничего не поднимет. На кухню, пусть скребёт.

Он пошёл дальше.

И я открыла рот.

— Девять шахт, — сказала я.

Грош остановился. Медленно. Как танк, у которого заклинило гусеницу.

— Девять шахт, — повторила я. Громче. На демоническом — медленно, коряво, с акцентом, от которого, вероятно, у каждого демона в зале свернулись бы уши, если бы у них были уши. — Одна работает. Восемь стоят. Дань платят пять лордов из двенадцати. Армия — пять тысяч. Дезертирство — триста за последний сезон. Казна пуста. Запасов продовольствия — на два месяца. Светлый Альянс — пятьдесят тысяч воинов. Вторжение — через полгода, может раньше. Шансы Ноктурриса при текущих показателях — ноль.

Тишина.

Абсолютная. Полная. Такая тишина, что я слышала, как пепел шуршит на Троне.

Грош стоял ко мне спиной. Не поворачивался. Его плечи — огромные, покрытые ржавым железом — напряглись.

Мортиус перестал парить и опустился на полметра. Огоньки в его глазницах мигнули.

И он — Кайрус — подался вперёд. Впервые за всё время, что я его видела. Чуть-чуть. На сантиметр. Но в этом зале, где все замерли, этот сантиметр был громче грома.

Его глаза — серые, стальные, мерцающие — смотрели на меня. И в них было то, что я заметила тринадцать дней назад: любопытство. Крошечное. Почти мёртвое.

Но живое.

Я сделала вдох. Чужие лёгкие, чужое горло, чужой голос — но мои слова.

— Я не умею поднимать тяжести, — сказала я. — Не умею драться. Не умею колдовать. Но я умею считать. И я знаю, как сделать так, чтобы ваша империя не рухнула до того, как придут Светлые.