Развод: Ты Меня не Сломаешь!

Мой взгляд вернулся к нему. Артур был в своей стихии. Сияющий, загорелый, в безупречно сидящем костюме, он был солнцем, а остальные — планетами, вращающимися по своим орбитам. Милана, его новая планета, держалась чуть поодаль, но я чувствовала гравитационную связь между ними. Она что-то показывала на экране своего планшета, и когда он наклонился, чтобы посмотреть, их головы на мгновение слились в одно двуликое, самодовольное существо.

Я ждала укола боли. Ждала, что спазм сожмет горло, что руки начнут дрожать. Но ничего не было. Пустота. Холодное, отстраненное любопытство ученого, наблюдающего за брачными играми редких, ядовитых насекомых. Я поняла, что человек, которого я любила, умер. Может, год назад. Может, пять. А это — просто его оболочка, красивая, шумная, пустая. Фантом, который по какой-то причине всё ещё отбрасывал тень в моем доме.

Я почувствовала на плече руку. Прикосновение было мягким, но в нем была тяжесть. Тяжесть камня, который кладут на могилу, чтобы покойник не выбрался наружу.

«Региночка, милая. Какая же ты… Собралась. Выглядишь потрясающе. Хотя, наверное, вымоталась вся, готовя этот праздник для Артура?»

Голос Изольды. Моей лучшей подруги. Голос, похожий на мед, в который подмешали толченое стекло. Каждое слово было пропитано приторным, фальшивым сочувствием. Одним этим «для Артура» она низвела меня до функции, до обслуживающего персонала.

Я медленно повернулась. За её спиной, как стая поддержки, застыли Лиза и Марина. Они пришли не праздновать. Они пришли посмотреть на казнь.

Я посмотрела Изольде прямо в глаза. Я видела не просто знание. Я видела предвкушение. Радость падальщика, первым добравшегося до ещё тёплого тела. В её зрачках, расширенных от возбуждения, отражались огни хрустальной люстры, и я прочитала свой приговор.

Я не стала стряхивать её руку. Вместо этого я накрыла её холодной ладонью своей, превращая жест покровительства в капкан. Её пальцы дрогнули под моими.

«Что ты, Иза, — мой голос был тихим, почти интимным, заговорщицким. — Какая усталость? Наоборот. Невероятный прилив сил».

Я улыбнулась. Не глазами. Только губами. Кроваво-красными, четко очерченными губами.

«Знаешь, это как… как провести генеральную уборку и выкинуть старый, надоевший хлам, который только собирал пыль и занимал место. Сразу дышится легче».

Мой взгляд скользнул за её плечо, в сторону Артура, и вернулся обратно, впиваясь в её сузившиеся зрачки. Улыбка на лице Изольды застыла, а потом начала медленно таять, как восковая. Она поняла. Это был не крик о помощи. Это был первый залп.

«И потом, — продолжила я тем же тихим, доверительным тоном, — это же не похороны, а юбилей. Хотя…»

Я сделала театральную паузу, давая им возможность в полной мере насладиться моментом.

«…смотря для кого».

Иза отдернула руку, словно обожглась.

«Мне… мне нужно найти мужа», — пробормотала она, и в её голосе уже не было ни капли меда, только сухое шуршание.

Она развернулась скомканно, как-то боком, и почти бегом устремилась в толпу. Лиза и Марина, как две тени, метнулись за ней. Стая распалась.

Я осталась одна. Допила шампанское одним глотком. Пустой бокал в моей руке ощущался легким, как душа Изольды. Я отставила его и взяла новый, полный. Холодная ярость кристаллизовалась в чистую, спокойную мысль. Изольда и ей подобные — это всего лишь шакалы, которые сбегутся на запах крови. Они не цель, они — симптом. Настоящие цели — те, кто держит моего мужа на плаву. Те, чьи деньги он собирается пустить на строительство "нового гнезда".

Мой мозг, превратившийся в ледяной калькулятор, начал перебирать список гостей. Кто следующий?

Взгляд остановился на Семене Аркадьевиче. Том самом, что назвал меня «богиней». Сейчас он стоял у дальней стены, рядом с какой-то юной старлеткой в платье, которое едва прикрывало её амбиции. Он что-то шептал ей на ухо, и она смеялась — громко, запрокинув голову, демонстрируя идеальные зубы и длинную шею. Его жена, моя ровесница, в это время в другом конце зала обсуждала с кем-то преимущества новой швейцарской клиники детокса. Классическая мизансцена.

Я вспомнила обрывки фраз из документов, которые нашла в портфеле Артура. «Проект "Инновация"». Список потенциальных инвесторов. Семен Аркадьевич был в самом верху списка, с пометкой «обработать, почти готов».

«Тепленький», — пронеслось в моей голове.

Я знала Семена. Он был азартен, падок на лесть и красивые обещания быстрой наживы. Но больше всего на свете он боялся двух вещей: налоговой инспекции и своей жены, которая держала в руках контрольный пакет их семейного бизнеса.

Мои губы тронула легкая, едва заметная усмешка. Она не имела ничего общего с вежливостью. Это был оскал.

Я поправила несуществующую складку на платье, провела пальцами по холодному колью на шее и сделала первый шаг в его направлении. Медленный, выверенный, как ход королевы на шахматной доске.

Шахматная партия, о которой никто, кроме меня, не подозревал, началась. И это был мой ход.

Глава 6 (Артур)

Идеально. Слово, которое пульсирует в висках вместе с ритмом саксофона и тихим, дорогим стуком льда о хрусталь. Оно не просто слово, это — состояние. Физическое ощущение. Как гул идеально настроенного двигателя Maybach. Как безупречная линия на кардиограмме абсолютно здорового, а значит, вечно молодого сердца. Моего сердца.

Я стою, прислонившись плечом к прохладному мрамору камина, и наблюдаю. Я — не участник. Я — создатель. Этот зал, эти люди, этот гул одобрения — все это эманация моей воли. Десять лет. Десять лет назад я был просто талантливым хирургом с хорошими руками и большими амбициями. Сегодня я — бренд. Артур Вронский. Звучит. Весомо. Как слиток платины, упавший на бархат.

Мой взгляд, как сканер, скользит по толпе. Я не вижу лиц, я вижу функции, диагнозы, балансовые отчеты. Вон Анциферов, наш главный инвестор. Лоб блестит от пота, как дешевый лак на старом паркете. Он слишком часто прикладывается к стакану с двенадцатилетним Glenmorangie. Он пьет не для удовольствия. Он заливает страх. Я знаю, что его «инновационный» строительный проект трещит по швам. Еще пара таких вечеров, пара моих ободряющих рукопожатий, и он вложит в «Вронский-Эстетикс» последние резервы, просто чтобы прикоснуться к чему-то по-настоящему успешному. К чему-то, что не тонет. Ко мне.

Рядом с ним его жена, Алина. Фарфоровая кукла, которой так усердно кололи ботокс, что она разучилась не только хмуриться, но и, кажется, думать. Единственное, что в ней осталось живого — глаза. И эти глаза сейчас, не мигая, пожирают молодого саксофониста. В них — голод. Отчаянный, сорокапятилетний голод женщины, чья единственная функция — быть красивым приложением к кошельку мужа. Жалкое зрелище. Хотя, надо отдать должное, для своих лет она выглядит… законсервированной. Мои косметологи — гении.

Я делаю глоток. Виски обжигает горло теплом и самодовольством. Это вкус победы.

И вот тогда мой взгляд натыкается на нее. На Регину.

Она стоит в центре зала, и вокруг нее на мгновение образуется пустота. Как вокруг произведения искусства в музее, к которому боятся подойти слишком близко. Это ее странное платье, цвета темного, ядовитого изумруда. Оно глухое, закрытое, но этот шелк… он обтекает ее фигуру так, что становится почти непристойно. Она выглядит… опасно. Как королева, которая только что подписала смертный приговор и вышла к гостям с безупречной улыбкой.

И меня накрывает волна глухого, иррационального раздражения.

Она идеальна. Черт побери, до тошноты, до скрипа зубовного идеальна. Она — мой самый успешный проект. И мой самый большой провал.

Я взял за основу хороший материал — умная, породистая, с правильным воспитанием. На мгновение, как вспышка неисправной лампы, я вспоминаю ее другой — лет двадцать назад, в пыльной мастерской, с горящими от азарта глазами, склонившуюся над треснувшим холстом. Она говорила что-то о том, как важно сохранить душу вещи, а не просто ее блеск. Какая трогательная, какая нерентабельная наивность. Я искоренил эту страсть, как искореняют сорняки. Я убрал все лишнее: ее слишком живые, эмоциональные реакции, ее мнение, которое она поначалу пыталась высказывать. Я отполировал ее, вставил в правильную раму и повесил на самое видное место. Идеальная жена. Функция, выполненная на сто двадцать процентов.

И что в итоге?

В итоге я смотрю на нее и чувствую ту же эмоцию, что и при виде моего первого, безнадежно устаревшего Vertu. Когда-то он был символом статуса. А сейчас — просто мертвый, тяжелый кусок металла. Артефакт из прошлого.

Она — аналоговая в моем цифровом мире. Она — классическая музыка в плейлисте с жестким техно. Тяжелый фолиант в кожаном переплете, когда все давно читают с экрана. Я смотрю на нее и вижу прошлое. Свое прошлое. Те двадцать лет, которые я потратил на строительство этой золотой клетки. И я понимаю, что клетка стала мне тесна. Ее совершенство больше не отражает мой успех. Оно его тормозит.

Я чувствую ее раньше, чем вижу.

И это — не запах. Это анти-запах. Противоядие от удушающей, приторной вони лилий, которая пропитала этот дом, этот брак. Это резкий, озоновый аромат жизни после грозы, запах чистого, напряженного тела и чего-то дерзкого, цитрусового.

— Артур Сергеевич, — ее голос низкий, с хрипотцой, которая заставляет что-то внутри сжиматься в тугой узел.

Я оборачиваюсь. Милана.

На ней это ее платье цвета фуксии. Вызывающее. На грани фола. Оно облегает ее так, что я вижу каждую мышцу. Результат сотен часов в спортзале. Она — не просто красивая женщина. Она — боевая машина. Она — воплощение воли. Моей воли.

— Кажется, сегодня вы здесь единственный, кто управляет гравитацией, — говорит она вместо приветствия, и ее губы изгибаются в усмешке.

— Я всего лишь создаю условия, Милана, — говорю я, понижая голос. — А гравитация — это уже побочный эффект.

Она смеется. Тихо, но так, что у меня по спине бегут мурашки.

— Наш. Но дирижер сегодня — вы.

Она якобы показывает мне что-то на экране планшета — список ВИП-гостей, которые подтвердили участие в завтрашнем закрытом семинаре. Но я не вижу букв. Я вижу ее руку. Тонкие, сильные пальцы. Ногти без дурацкого лака, коротко остриженные. Рука спортсменки. Рука хищницы.

— Кстати, — шепчет она, наклонившись так, что ее волосы касаются моей щеки, — жена Анциферова только что пыталась засунуть свой номер телефона в карман саксофонисту. Кажется, у кого-то сегодня вечером будет незапланированный апгрейд.

Я усмехаюсь. Какая пошлая, какая восхитительная наглость. Регина бы сделала вид, что не заметила. Или, что еще хуже, подошла бы и с ледяной улыбкой разрулила ситуацию. А Милана — она видит гниль и наслаждается ею. Так же, как и я.

Она — мое зеркало. Не то, что висит в золоченой раме и отражает скучную, респектабельную жизнь. А то, которое я прячу. Кривое, карманное, в котором я вижу себя настоящего. Голодного, циничного, живого.

Все эти годы я боролся со старением. Интервальное голодание, капельницы, тренировки на износ. Я превратил свое тело в лабораторию. Но все это — лишь попытка отсрочить неизбежное. Ремонт.

А Милана — это не ремонт. Это полная замена. Перерождение. Рядом с ней мой биологический возраст обнуляется. Я смотрю на проект пентхауса, который мы вместе выбрали. На эту огромную кровать, на панорамные окна. Я вижу не просто квартиру. Я вижу новую точку отсчета. Новую жизнь, в которой нет места антикварной мебели и запаху похоронных цветов. Там будет запах секса, денег и будущего.

— Мне нужно идти, — шепчет она, и ее пальцы на мгновение сжимают мое предплечье. — Нужно проконтролировать журналистов. Не дай им бог перепутать фамилию нового швейцарского инвестора.

Она уходит, и оставляет после себя фантомную боль в том месте, где были ее пальцы, и звенящую пустоту.

Я делаю еще один глоток виски. Он кажется безвкусным.

Я снова смотрю на Регину. Она — живое воплощение моего прошлого. Успеха двадцатилетней давности. Памятник, который я сам себе воздвиг. Но кто, скажите на милость, живет рядом с памятником?

Решение, которое зрело, колебалось, которое я откладывал, вдруг становится кристально ясным. Твердым и холодным, как лед в моем стакане.

Сегодня.

Это нужно сделать сегодня. На пике. Когда весь этот город лежит у моих ног. Я не буду ничего объяснять. Объяснения — для слабых. Я просто поставлю ее перед фактом. Мы — бизнес-проект. И этот проект закрывается. Я — главный акционер, и я принял решение о смене генерального директора.

Она поймет. Она слишком умна, чтобы не понять.

Я представляю себе ее лицо. На нем не будет слез. Нет. Будет шок. Потом — холодная, ледяная ярость. Та самая, которую я так старательно выпаривал из нее все эти годы. Что ж, может, это и к лучшему. Я делаю ей одолжение. Я даю ей свободу.

Я допиваю виски. Лед тихо звякает о пустые стенки бокала. Звук финала.

Ампутация.

Иногда это единственный способ спасти организм от распространения некроза. Процедура будет быстрой. И почти безболезненной.

Для хирурга.

Глава 7

«…а теперь, дамы и господа, момент, который, я уверен, мы все ждали с особым трепетом. Слово для поздравления предоставляется не просто супруге нашего юбиляра. Слово предоставляется его музе, его верной опоре, его надежному тылу, женщине, чья мудрость и красота все эти десять лет освещали путь нашего дорогого Артура. Встречайте, Регина Вронская!»

Голос ведущего, нанятого за неприличные деньги модного импресарио, был сладким и тягучим, как перегретая карамель. Он лился из динамиков, заполняя пространство моей гостиной, и в нем было столько фальшивого, профессионального пафоса, что у меня на мгновение свело зубы. «Муза». «Опора». «Тыл». Весь этот пошлый набор эпитетов, которым общество награждает женщину, согласившуюся добровольно стать красивой рамкой для чужой картины.

Сотни голов, как послушные подсолнухи, повернулись в мою сторону. Сотни пар глаз — любопытных, завистливых, сочувствующих, злорадных — сфокусировались на мне. Зал, мгновение назад гудевший, как растревоженный улей, затих. Даже саксофонист, чьи меланхоличные переливы весь вечер служили фоном для пустых разговоров, взял последнюю, затихающую ноту и замолчал.

Мир сузился. Он схлопнулся до крошечного пятачка паркета, на котором я стояла, и помоста у камина, куда мне предстояло взойти. Время не просто замедлилось, оно превратилось в прозрачный, но вязкий кристалл, в котором каждое движение требовало усилия, как у застывающего в янтаре доисторического насекомого.

Внутри меня не было страха. Страх, унижение, боль — все это сгорело без остатка в топке ледяной ярости, которая бушевала во мне последние несколько часов. Остался только холод. Чистый, звенящий, абсолютный ноль по Кельвину. Я была не жертвой, идущей на заклание. Я была хирургом, идущим на сложнейшую операцию. И в моей руке был не бокал с шампанским, а скальпель.

Я сделала первый шаг.

Платье из тяжелого, иссиня-зеленого шелка послушно качнулось в такт моему движению, обтекая бедра. Бриллиантовое колье на шее качнулось тоже, послав в толпу сноп холодных, безжизненных искр. Я шла сквозь расступавшуюся толпу, и это был не просто путь к микрофону. Это был мой путь через чистилище. Я шла сквозь двадцать лет своей жизни, мимо живых экспонатов моего личного музея восковых фигур.

Вот Семен Аркадьевич, владелец сети строительных гипермаркетов. Его лицо, красное от виски и жадности, изображало восторженное внимание. Он смотрел на меня, но я знала, что он видит не меня. Его мозг, заточенный под калькуляцию, сейчас прикидывал, сколько стоят бриллианты на моей шее и можно ли будет использовать их как залог, когда его финансовая пирамида, которую он гордо именовал «венчурными инвестициями», окончательно рухнет. Он был одним из тех, на кого Артур поставил в своем «Проекте "Инновация"». «Почти готов», — гласила пометка в бумагах. Сегодня я собиралась его доготовить.

А вот его жена, Людмила. Она смотрела на меня с плохо скрываемой завистью. Она завидовала не моему платью и не моему дому. Она завидовала моему мужу. Не потому, что любила его. А потому, что мой муж, в отличие от ее, еще не успел проиграть в покер половину семейного состояния и не был пойман на прослушке, где обещал молодой старлетке «решить вопрос с ролью» через постель. Я улыбнулась ей. Самой теплой, самой искренней из моих фальшивых улыбок. Она растерянно моргнула и улыбнулась в ответ.

Мой взгляд скользнул дальше. Изольда. Она стояла в компании своих прихлебательниц, Лизы и Марины, и делала вид, что поправляет прическу. Но я видела, как она следит за мной в отражении антикварного зеркала на стене. В ее глазах больше не было злорадства. Теперь там был страх. Она, как опытная крыса, почуяла, что на этом корабле изменилось не только настроение капитана, но и курс. И этот новый курс ей инстинктивно не нравился.

Я шла, держа спину так прямо, словно к моему позвоночнику привязали стальной прут. Я чувствовала себя королевой, идущей на собственную коронацию. Или на казнь. В моем положении это было почти одно и то же.

И вот я увидела их. Главных зрителей моего сегодняшнего спектакля.

Артур стоял у самого помоста. Он смотрел на меня с той самой покровительственной, снисходительной нежностью, которую я так хорошо знала. Это был взгляд владельца породистой лошади, которая вот-вот должна была взять главный приз на скачках. Он был уверен во мне. Уверен, что я сейчас исполню свою партию — партию любящей, обожающей, благодарной супруги — и добавлю еще один бриллиант в его и без того сияющую корону. Он ждал дифирамбов. Какое же чудовищное, какое восхитительное заблуждение.

Милана стояла чуть поодаль, в тени огромной, пахнущей тлением цветочной композиции. Она не улыбалась. Она наблюдала. На ее лице была написана смесь триумфа и легкого, снисходительного любопытства. Так победительница смотрит на побежденную соперницу, которая должна исполнить последний, унизительный ритуал — ритуал публичного признания своего поражения. Она была уверена, что сейчас я произнесу речь, которая станет моей капитуляцией. Что я передам ей эстафетную палочку, благословлю их союз и тихо удалюсь в тень, в списанные активы, в прошлое.

Наши взгляды встретились на долю секунды. Я не отвела глаз. Я просто смотрела. Пусто. Холодно. Как смотрят на насекомое, попавшее в янтарь. В ее зрачках что-то дрогнуло. Ей стало неуютно. Хорошо.

Я поднялась на невысокий помост. Ведущий с раболепной улыбкой протянул мне микрофон. Металл был холодным. Тяжелым. Как рукоять оружия.

Я обвела зал взглядом. Все лица слились в одно размытое, ожидающее пятно. Я сделала вдох. Идеально скроенное платье не давало дышать полной грудью, и это было кстати. Мне не нужен был кислород. Мне нужна была выдержка.

— Добрый вечер, дорогие друзья, — мой голос прозвучал чисто, без единой дрожащей ноты. Он был чуть ниже, чем обычно. Бархатный, обволакивающий. Голос женщины, абсолютно уверенной в себе. — Добрый вечер.

Я сделала паузу, давая тишине загустеть.

— Для меня огромная честь стоять сегодня здесь, перед вами, и видеть ваши лица. Лица людей, которые были с нами все эти десять лет. Десять лет — это так много и так мало. Я помню, как все начиналось. С мечты. С одной-единственной, но очень дерзкой мечты моего мужа. Мечты о месте, где красота и молодость перестанут быть даром природы, а станут результатом науки и воли.

Я говорила медленно, чеканя каждое слово. Публика слушала, затаив дыхание. Я видела, как расслабилось лицо Артура. Это было то, что он хотел услышать. Классическое, пафосное начало. Я подбрасывала ему наживку.

— Все эти годы я с восхищением наблюдала за Артуром. За тем, как он строил эту империю. И я поняла, в чем секрет его успеха. Он не в таланте, хотя он, без сомнения, самый талантливый хирург, которого я знаю. Секрет — в его безжалостной верности будущему. В его умении никогда, ни на секунду, не оглядываться назад.

Я повернула голову и посмотрела на Артура. И улыбнулась ему.

— Артур всегда учил меня, что главный враг любого роста, любого развития — это стагнация. Застой. Привязанность к старому. И он никогда не боялся… обновлений.

Я произнесла это слово — «обновлений» — чуть громче, с едва заметным нажимом. Гости одобрительно закивали. Конечно. Инновации, новые технологии. Я видела, как в глазах Семена Аркадьевича загорелся огонек алчности. А Артур… улыбка на его лице застыла. Она все еще была там, но она стала стеклянной. Я заметила, как желвак на его скуле дернулся один раз, потом другой. Мелкая, неконтролируемая судорога, которую не скрыть ни загаром, ни ботоксом. Он услышал.

— Он никогда не боялся смелых, порой даже болезненных решений, — продолжала я, не сводя с него глаз. — Не боялся избавляться от устаревших активов, которые больше не приносят прибыли и тормозят движение вперед.

В зале послышались одобрительные смешки. Мужчины, финансисты, дельцы — они прекрасно понимали этот язык. Язык списаний и утилизации. И только двое в этом зале знали, что главным «устаревшим активом» сегодня была я. Улыбка Артура превратилась в неподвижную маску.

— Он всегда говорил: чтобы построить что-то по-настоящему новое, нужно быть готовым инвестировать. Инвестировать в то, что только-только выходит на рынок. Во все новое, молодое и перспективное.

Теперь я смотрела прямо на Милану. Она перестала прятаться в тени цветов. Она стояла, выпрямившись, и ее лицо, такое самоуверенное мгновение назад, стало жестким и настороженным. Она поняла, что это — не панегирик. Это — публичная порка.

Я снова повернулась к залу.

— Знаете, моя профессия — реставратор. Я привыкла работать со старыми, порой почти разрушенными вещами. И я, как никто другой, знаю, как важна подготовка. Как важно перед нанесением нового, свежего, блестящего слоя краски полностью, до самого основания, зачиститьстарую основу.

Я сделала еще одну паузу. Тишина в зале стала почти осязаемой.

— Зачистить безжалостно. Снять все до самого дерева. Только так новое покрытие ляжет идеально и будет держаться долго. Мой муж, хоть он и не художник, — гений такой зачистки. В этом его главный талант. Он создает идеальную поверхность для новой жизни.

Мой голос был спокоен, но в нем звенела сталь. Артур побледнел. Под слоем дорогого солярия проступила мертвенная серость. Он смотрел на меня взглядом человека, который понял, что змея, которую он пригрел на груди, не просто проснулась, а оказалась ядовитой.

— И последнее, — сказала я, и мой голос стал еще тише, еще доверительнее, заставляя весь зал наклониться вперед, чтобы расслышать. — Говорят, за каждым великим мужчиной стоит великая женщина. Это банальность. Я думаю, за Артуром стоит нечто гораздо большее. Его совершенно уникальный, поразительный дар. Дар… приручать.

Я снова искала взглядом Милану. Она стояла неподвижно, как статуя.

— Он может найти подход к любому. Он видит потенциал там, где другие видят лишь хаос. Он может взять самое… — я сделала микроскопическую паузу, давая яду впитаться, — …самое дикое и хищное создание… и заставить его работать. Не на себя. А на благо империи. Превратить необузданную энергию в полезный, эффективный ресурс.

«Кошечка». Слово не было произнесено, но оно повисло в воздухе между нами тремя, как раскаленный добела гвоздь. Я увидела, как Милана непроизвольно сжала кулаки. Ее идеальный маникюр, вероятно, впился в ладонь. Она не ожидала удара такой силы. Она думала, что я — амеба. Бесхребетное существо. А я оказалась волчицей.

И вот теперь, когда яд был введен, пришло время для финального, милосердного аккорда.

Я подняла бокал. Моя рука не дрогнула.

— Так давайте поднимем бокалы за этого человека! За гения обновлений и мастера зачистки! За моего мужа, Артура Вронского! За его прошлое, которое позволило нам всем сегодня здесь собраться. И за его блестящее, полное новых проектов будущее! Ура!

— Ура-а-а! — подхватил зал.

Пробки от шампанского выстрелили в потолок. Зал взорвался аплодисментами, смехом, звоном бокалов. Никто. Ни одна душа в этой комнате, кроме нас троих, ничего не поняла. Они слышали лишь слова восторга и восхищения от любящей жены. Они аплодировали моему искусству, даже не догадываясь об этом.

Я спустилась с помоста. Ведущий смотрел на меня с благоговением. «Браво, Регина Павловна, это было… сильно!» — прошептал он.

Я прошла сквозь толпу, которая теперь расступалась передо мной, как вода Красного моря перед Моисеем. Я чувствовала на себе взгляды. Но теперь в них было что-то новое. Нечто, похожее на страх.

Я подошла к бару и поставила свой пустой бокал. Взяла новый, наполненный ледяным, колючим шампанским.

И только тогда я позволила себе снова посмотреть на Артура.

Он стоял на том же месте. Бледный, с перекошенным от ярости лицом. Все его самодовольство, весь его лоск слетели, как дешевая позолота. Он смотрел на меня. Не на платье, не на бриллианты. Он смотрел мне в глаза. И в его взгляде была чистая, незамутненная, дистиллированная ненависть. Он понял все.