Развод: Ты Меня не Сломаешь!

Мой выбор пал на платье-футляр цвета мокрого асфальта. Дорогой, плотный шелк, который не мнется и держит форму. Никакого декольте. Длина строго по колено. Длинные рукава. Это платье не кричало о сексуальности. Оно говорило о статусе, власти и контроле. Броня, сшитая на заказ.

Тонкая нитка жемчуга на шею. Не фамильные бриллианты, нет. Жемчуг — камень сдержанности и достоинства. Серьги-пусеты. Классические лодочки Manolo Blahnik на невысокой, но острой, как стилет, шпильке. Сумка — жесткий «дипломат» от Valextra, куда я демонстративно положила тонкую папку с документами.

Я была готова. Отражение в зеркале меня не знало. Это была не Регина, жена Артура. Это была Регина Павловна Вронская, совладелица многомиллионного бизнеса, которая едет решать рабочие вопросы.

Спускаясь по лестнице, я столкнулась с Тамарой. Она держала в руках какой-то счет.

— Регина Павловна, вы куда-то уезжаете? Гости скоро начнут прибывать.

— Ненадолго, Тамара, — мой голос звучал спокойно и ровно, как будто я сообщала ей о смене скатертей. — Срочное дело в клинике. Артур совершенно замотался и забыл передать Милане финальный список правок по VIP-гостям. Аллергии, личные антипатии, кто с кем не должен сидеть рядом... Ты же знаешь, дьявол в деталях. Не хочу, чтобы вечер закончился анафилактическим шоком у жены инвестора или тихой поножовщиной между двумя светскими львицами.

На лице Тамары промелькнуло понимание и уважение. Конечно. Кто, если не я? Этот предлог был железобетонным. Контроль — это мое второе имя.

***

Дорога до клиники заняла двадцать минут. Двадцать минут мой «Мерседес» плыл сквозь городскую суету, но я не видела ни машин, ни людей. Мой взгляд был сфокусирован на невидимой точке впереди. Внутри меня не было ни страха, ни паники. Только ледяное, звенящее спокойствие. Я была на задании.

Клиника «Вронский-Эстетикс» встретила меня тишиной и запахом. Это был сложный, многослойный аромат, который я сама когда-то утверждала с лучшими аромадизайнерами Москвы. Верхние ноты — озон и что-то неуловимо-медицинское, стерильное. Сердце аромата — дорогая кожа, которой были обиты кресла в зоне ожидания. И база — легкий, едва уловимый флер белых цветов, но не лилий. Нет, здесь были холодные, отстраненные орхидеи. Запах денег, здоровья и тотального, выверенного лицемерия.

Я вошла внутрь. Две девушки за стойкой ресепшена, похожие друг на друга, как клонированные овечки, подняли на меня глаза. Их улыбки включились автоматически, как датчики движения.

— Регина Павловна! Добрый день! Какая приятная неожиданность!

Я знала их. Катя и Маша. Или Маша и Катя. Двадцатитрехлетние выпускницы факультетов PR и менеджмента, отобранные лично Артуром по одному, главному критерию — они были идеальными живыми брошюрами его клиники. Белоснежные виниры, идеальная кожа (результат процедур, которые списывались как «представительские расходы»), волосы, уложенные волосок к волоску.

— Здравствуйте, девочки, — я улыбнулась в ответ. Улыбка получилась идеальной. Той самой, которой я могла заморозить или согреть, в зависимости от дозировки. — Артур Сергеевич у себя?

— Артур Сергеевич на совещании с инвесторами, — проворковала одна из них, заглядывая в монитор. — Но он должен скоро освободиться. Чай, кофе? Наш новый бариста делает потрясающий раф на лавандовом молоке.

«Лавандовое молоко». Боже, какая пошлость.

— Спасибо, не нужно. Я, собственно, не совсем к нему. Мне нужна его PR-директор. Милана. Я привезла обновленный список правок по рассадке VIP-гостей и меню. Артур просил, чтобы она взглянула лично.

Я произнесла её имя — «Милана» — так, словно говорила о ком-то совершенно незнакомом, о штатной единице. Девушки переглянулись. Мое появление здесь, да еще и с таким «рабочим» визитом, было событием из ряда вон выходящим. Я была королевой, которая никогда не спускалась на кухню.

— Конечно. Милана Андреевна в своем кабинете. Я провожу вас.

— Не стоит, — остановила я её. — Я прекрасно знаю, где находится PR-отдел. Не отвлекайтесь.

Я пошла по коридору, чувствуя на спине их взгляды. Каждый мой шаг отдавался тихим, уверенным стуком каблуков по керамограниту, отполированному до зеркального блеска. Я шла по своей территории. Когда-то я лично выбирала этот камень, этот оттенок стен, эти безликие, но кричаще дорогие картины в хромированных рамах. Я строила этот храм. Храм, в котором меня собирались принести в жертву.

PR-отдел находился в конце коридора, за стеклянной стеной. Open-space, оформленный в стиле модного лофта: голый кирпич (декоративный, разумеется), открытые коммуникации под потолком, дизайнерские стулья, похожие на орудия пыток. Все это придумала не я. Это был новый стиль, который Артур одобрил полгода назад. «Нужно быть в тренде, Реджи, — говорил он. — Больше воздуха, больше динамики. Меньше нафталина».

Теперь я понимала, что это был за «тренд».

Я остановилась за несколько шагов до стеклянной двери, делая вид, что отвечаю на сообщение в телефоне. И я увидела её.

Мне не нужно было, чтобы кто-то на неё показывал. Я вычислила её мгновенно.

Она не сидела за своим столом, как остальные клерки. Она находилась в кабинете Артура, дверь которого была демонстративно открыта. Она стояла, опираясь одним бедром о край его массивного стола из эбенового дерева. Поза была расслабленной, но в ней читалась собственническая уверенность. Она смеялась, запрокинув голову, и её смех, даже сквозь стекло, был слышен — звонкий, дерзкий.

На ней было трикотажное платье цвета фуксии. Оно облегало её тело, как вторая кожа. Тело, выточенное в спортзале, доведенное до совершенства изнурительными тренировками по триатлону. Длинные, мускулистые ноги. Тонкая талия. Высокая грудь. Я видела не женщину. Я видела биологический актив. Идеальный образец, выставленный на продажу и уже нашедший своего покупателя.

XS.

Размер белья из чека La Perla взорвался в моем мозгу неоновой вывеской. Двадцать пять лет назад, до того, как я родила ему двоих сыновей и выстроила для него эту империю, я тоже носила XS. Неравноценный обмен.

Внутри меня не было ни капли ревности. Только холодное, отстраненное любопытство патологоанатома, изучающего причину смерти, и острая, как укол, горечь.

Кошечка.

Слово из записки обрело плоть, кровь и платье цвета фуксии.

Я сделала глубокий вдох, убрала телефон и толкнула стеклянную дверь.

Звук моих каблуков по бетону заставил всех в отделе поднять головы. Воцарилась тишина. Смех в кабинете Артура оборвался.

Он увидел меня первым. На его лице, на одну сокрушительную секунду, промелькнула паника. Чистая, животная паника человека, пойманного на месте преступления. Он побледнел. Но тут же взял себя в руки, натянув на лицо маску удивленного радушия.

— Регина! Дорогая! Вот это сюрприз! А мы… мы как раз обсуждали детали сегодняшнего вечера.

Он встал из-за стола, подошел ко мне, обнял и поцеловал в щеку. Его губы были холодными. Он пах своим парфюмом и страхом.

— Познакомься, — он повернулся к девушке, которая уже не опиралась на стол, а стояла рядом, приняв более сдержанную позу. — Это Милана Сосулькина, наш гениальный PR-директор. Моя правая рука. Милана, это моя супруга, Регина Павловна.

Дуэль началась.

— Милана, — я протянула ей руку, глядя прямо в глаза. Моя улыбка была безупречна. — Наконец-то мы познакомились лично. Артур так много о вас говорит. Ваш вклад в успех клиники, право, невозможно переоценить.

Её ладонь в моей оказалась прохладной и сухой. Хватка — на удивление крепкой. Она не отвела взгляд.

— Регина Павловна, — её голос был низким, с легкой хрипотцой. Голос, который мог сводить мужчин с ума. — Для меня это огромная честь. Вы — пример для всех нас. Быть надежной опорой для такого человека, как Артур Сергеевич, — это тоже титанический, хоть и невидимый труд.

Она сказала «невидимый труд». Она сказала «опора». Она только что, глядя мне в глаза, назвала меня мебелью. Фоном.

Артур почувствовал напряжение. Он попытался разрядить обстановку своей дурацкой, обезоруживающей улыбкой.

— Ну вот и познакомились мои главные женщины! Одна — мозг, другая — сердце!

Я проигнорировала его идиотизм, обведя взглядом новый интерьер отдела.

— Кстати, Милана, пока я здесь... Я не могла не оценить новый дизайн. Какое смелое, динамичное решение. Артур ведь всегда тяготел к тяжелой, респектабельной классике. Должно быть, вы обладаете исключительным даром убеждения, раз смогли так повлиять на его вкусы. С возрастом мужчины, видимо, становятся более восприимчивы к свежим, молодежным веяниям.

Это был удар. Вежливый, светский, но убийственно точный. Я не обвиняла. Я констатировала. И намекала. На её влияние. На разницу в возрасте. На то, что мой муж — ведомый стареющий мужчина.

Улыбка на лице Миланы дрогнула. Она бросила на Артура быстрый, злой взгляд.

— Я просто предложила несколько идей, соответствующих духу времени, — процедила она. — Артур Сергеевич сам принимает все ключевые решения.

— Разумеется, — великодушно согласилась я и протянула ей папку. — Вот, здесь правки по гостям. Проследите, чтобы все было исполнено. Не хочу, чтобы вечер был омрачен досадными мелочами.

Она молча взяла папку.

— Была рада знакомству, Милана. Артур, дорогой, не задерживайся. И не забудь, госпожа Анциферова не выносит лилии. Я проследила, чтобы в гостиной их не было. Проследи и ты, чтобы ей хватило её любимого шампанского.

Я подарила мужу еще один ледяной поцелуй, кивнула Милане и развернулась.

Я шла к выходу, не оборачиваясь. Я чувствовала, как они смотрят мне вслед. Я слышала оглушительную тишину, повисшую в воздухе.

***

Дверь «Мерседеса» закрылась с глухим, приятным звуком, отсекая меня от мира клиники. Я сидела несколько секунд, не двигаясь, глядя на руль.

Маска сползла.

Я не заплакала. Я не закричала. Я сделала один глубокий, рваный вдох. И выдохнула.

Теперь я знала.

Это была не интрижка. Не случайная связь. Не ошибка, о которой жалеют.

Это был бизнес-план. Холодный, циничный, тщательно продуманный. Милана не была глупой девочкой. Она была рейдером. Солдатом. Идеальным исполнителем. Она была такой же, как Артур. Человек-функция. Они были созданы друг для друга.

А я… я была в этом плане статьей расходов, подлежащей списанию. Устаревшим активом.

Я завела мотор. Ледяная ярость внутри меня окончательно кристаллизовалась, превратившись в стальной стержень.

Жалость к себе испарилась. Страх — тоже.

Осталась только одна мысль. Ясная, как свет хирургической лампы.

Сегодня вечером будет праздник. Юбилей. Триумф. И я буду на нем блистать.

Представление должно продолжаться.

Но теперь я знала, кто мой главный зритель, сидящий в первом ряду. И я собиралась устроить для неё незабываемое шоу.

Глава 4

Существует два вида грима. Тот, что создает иллюзию жизни, и тот, что маскирует смерть. Сегодня мне понадобятся оба.

Я вошла в свою гардеробную и закрыла за собой дверь из матового стекла. Шум дома, этот дирижируемый мною гул подготовки к празднику, мгновенно стих, сменившись плотной, звенящей тишиной. Здесь, в моем личном, до абсурда упорядоченном мире, где кашемировые свитеры были рассортированы по оттенкам от экрю до мокко, а туфли стояли на полках, как солдаты в ожидании парада, хаосу не было места. Но сегодня хаос был не снаружи. Он поселился внутри меня, свернувшись ледяным змеем в солнечном сплетении.

Мое королевство. Десятки метров встроенных шкафов из беленого дуба, остров с ящиками для аксессуаров под стеклянной столешницей, мягкий пуф в центре. Это был не просто склад одежды. Это был архив моей жизни. Вернее, той жизни, которую я считала своей. И сейчас, обводя его взглядом, я видела не дорогие вещи, а улики. Улики двадцатилетней давности, свидетельствующие против меня самой.

Вот висит кашемировый костюм-двойка цвета топленых сливок. Моя униформа «идеальной жены» для родительских собраний и дневных благотворительных чаепитий. В нем я с ангельской улыбкой убедила директора школы, что его идея «инновационных» поборов с родителей — не более чем дурно пахнущая авантюра, которая может стоить ему должности. В этом костюме я была безупречна, респектабельна и абсолютно асексуальна. Как мебель. Дорогая, удобная, незаметная мебель. Я мысленно представила, как Артур смотрит на этот костюм. Он бы одобрил. «Очень элегантно, дорогая». Элегантно — на его языке это означало «безопасно».

Пальцы скользнули дальше, к летящему шелковому платью с цветочным принтом. Я надевала его прошлым летом на прием в саду у Анциферовых. Вечер, когда Артур, слегка перебравший с виски, едва не оскорбил главного редактора Forbes, назвав его журнал «бульварным чтивом для стареющих клерков». Я помню, как подошла к ним, как впорхнула в их разговор, словно бабочка, как коснулась руки Артура и с нежной улыбкой увела его, щебеча что-то о прохладном вечере. Я спасла его. Снова. Это платье было костюмом «дипломата», «миротворца». Я посмотрела на нежные акварельные пионы на ткани. Теперь они казались мне ядовитыми.

Все это — гардероб функции. Не женщины.

Мой взгляд остановился на чехле в самом дальнем углу, почти забытом. Я купила это платье три года назад. В Милане. Артур был на каком-то очередном симпозиуме, а у меня выдался свободный день. Я забрела в маленький, несетевой бутик, где хозяйка, пожилая синьора с лицом римской матроны, не говорила по-английски. Она молча сняла с вешалки это платье и протянула мне.

Я расстегнула молнию на чехле.

Тяжелый, холодный шелк цвета самого темного, почти черного изумруда хлынул мне в руки. Яд, разлитый по ткани. Глухой, закрытый ворот, длинные, узкие рукава. Никакого намека на декольте. Но ткань… она облегала тело так, что не оставляла простора для воображения, превращая его в живую, текучую скульптуру. Это было платье не для жены. Это было платье для королевы или для вдовы.

Я тогда не решилась его надеть. Помню, как примерила его для Артура. Он брезгливо сморщил нос, как делал всегда, когда что-то не соответствовало его картине мира. «Слишком мрачно, Реджи. Похоже на наряд для вдовы». Наряд для вдовы. Именно поэтому я его и спрятала. И именно поэтому я надену его сегодня.

Я скинула с себя домашний кашемир, который вдруг показался мне жалким и бесформенным, как кожа, сброшенная змеей. На мгновение я застыла перед зеркалом. Бледная, обнаженная женщина с темными кругами под глазами и жесткой, несгибаемой линией плеч. Жертва. Так, наверное, выглядела бы жертва, если бы у нее в руке был зажат осколок стекла.

Платье скользнуло по телу, обняв его холодом. Я повернулась к зеркалу. Ткань ожила. Она струилась, мерцала, поглощала свет. Она не кричала о сексуальности, как вульгарная фуксия на теле Миланы. Она шептала о власти, о тайне, о глубине, в которой можно утонуть. Я вспомнила лицо «эффективного менеджера», её наглую позу, её выверенное тело размера XS. Она была как неоновая вывеска дешевого бара. Яркая, зазывающая, пустая. Мое оружие было иным. Безупречный, убийственный стиль. Аристократизм, который нельзя купить, даже если ты спишь с владельцем клиники.

Я села за свой туалетный столик. Тройное венецианское зеркало, обрамленное потускневшим золотом, отразило три одинаково бледные, решительные версии меня. Мой алтарь. Мой хирургический стол. Мой командный пункт. Десятки баночек, флаконов, кистей — все на своих местах, как инструменты в операционной.

Первым делом — очищение. Я взяла ватный диск, пропитала его мицеллярной водой и медленно, методично протерла лицо. Это был не гигиенический ритуал. Это было символическое действие. Я стирала с кожи следы утреннего унижения, соленый привкус непролитых слез, фантомное ощущение его лживых губ на моей щеке. Я смывала старую Регину. Наивную, доверчивую, слепую. Женщину, которая позволила превратить себя в предмет интерьера. Кожа под диском стала чистой, беззащитной, готовой к трансформации.

Затем — база. Я выдавила на тыльную сторону ладони каплю праймера с эффектом шелка. Холодная, скользкая субстанция. Я нанесла ее на лицо, и она мгновенно заполнила каждую пору, каждую тончайшую морщинку у глаз, которую я заработала, улыбаясь не тем людям. Это была грунтовка, как у реставратора перед тем, как начать восстанавливать картину. Сокрытие всех дефектов, всех трещин, нанесенных временем и предательством. Создание идеального, гладкого холста, на котором можно нарисовать любое лицо.

Следующий шаг — тональный крем. Я смешала два оттенка: «слоновая кость» и «фарфор». Мне не нужен был здоровый румянец. Мне нужна была аристократическая, почти неживая бледность. Я работала спонжем, вбивая крем в кожу, а не размазывая. Методично, дюйм за дюймом. Подбородок. Щеки. Лоб. Я смотрела, как исчезает мое собственное лицо, как оно превращается в безупречную, непроницаемую маску. Теперь ни один мускул не дрогнет, ни один предательский румянец не выдаст ярости, бушующей внутри.

Консилер. Я называла его про себя «корректором реальности». Легкими прикосновениями кисти я замазала синеву под глазами — улики бессонных часов, проведенных в попытках сложить пазл из его лжи. Каждый мазок был актом фальсификации, стиранием улик. Я не просто скрывала усталость. Я создавала алиби. Эта женщина не страдала. Эта женщина спала сном праведницы.

Пудра. Легчайшая, почти невесомая вуаль. Я набрала ее на большую пушистую кисть и прошлась по всему лицу. Это был финальный аккорд в создании маски. Она закрепила ложь, сделала ее матовой, непроницаемой для света софитов и любопытных взглядов. Теперь мое лицо — фарфоровая тарелка. Красивая, холодная, гладкая. И если ее уронить, она не согнется. Она разобьется на сотни острых, как бритва, осколков.

Теперь, когда холст был готов, пришло время стать художником. Хищником.

Я взяла палетку для скульптурирования. Темный, холодный оттенок. Скошенная жесткая кисть. Я не стала мягко подчеркивать скулы. Я провела под ними резкую, почти грубую линию и растушевала ее. Мое лицо мгновенно утратило мягкость, которую придают годы счастливого (как мне казалось) замужества. Оно стало жестким, графичным, хищным. Я заострила линию подбородка, сузила крылья носа. Я не улучшала себя. Я высекала из податливого материала совершенно новое существо.

Глаза. О, сегодня глазам предстояла главная роль.

Я взяла черный, идеально заточенный карандаш. Он был похож на стилет. Я провела линию по самому краю ресниц. Тонкую, безжалостную. И вывела ее в длинную, острую стрелку. Это была не кокетливая стрелка в стиле пятидесятых. Это был указатель. Направление атаки. Затем я взяла тени. Не мерцающие, не игривые. Глубокие, матовые, цвета мокрого асфальта. Я растушевала их, создавая тень, глубину. Я рисовала взгляд, из которого вынули душу, оставив только интеллект и ледяную ярость.

Тушь. Два слоя. Мои ресницы стали густыми, длинными, черными. Они были похожи на траурную бахрому на бархатном занавесе театра, где сегодня дадут премьеру трагедии.

И наконец, губы. Финальный, кровавый росчерк.

Из десятка помад я выбрала одну. Она лежала в своей золотой гильзе, как пуля. Винный, почти черный оттенок красного. Цвет запекшейся крови. Я обвела контур карандашом в тон, с хирургической точностью создавая идеальную, безупречную линию. Никакой мягкости, никакой расплывчатости. Затем я заполнила контур цветом. Медленно. Слой за слоем. Мои губы превратились в произведение искусства. Они больше не были созданы для поцелуев. Они были созданы, чтобы произносить приговоры.

Я откинулась на спинку стула и посмотрела на три отражения в зеркале. На меня смотрели три незнакомки. Прекрасные, пугающие, неживые. Словно три богини мщения, сошедшие с фриза античного храма.

Представление было почти готово. Не хватало последней детали. Короны.

Я встала и подошла к встроенному в стену сейфу. Комбинация — дата смерти моей матери. Единственная дата, которую Артур никогда бы не смог ни угадать, ни узнать, потому что никогда ею не интересовался. Тяжелая дверь поддалась с тихим щелчком. Внутри, на полке, обитой темно-зеленым бархатом, лежала шкатулка. Тоже из бархата, того же цвета. Фирменная коробка ювелирного дома «Graff».

Я достала ее. Она была тяжелой, основательной. Внутри, на белоснежном шелке, покоилось фамильное колье Вронских. Подарок Артура на десятую годовщину свадьбы. Широкая лента из платиновых звеньев, усыпанных бриллиантами, с крупным центральным камнем грушевидной формы.

Холодные, безжизненные огни побежали по граням, когда я подняла его. Я застегнула замок на шее. Металл и камни мгновенно стали ледяными, их холод проникал в самую кровь. Колье легло на ключицы тяжелой, властной змеей.

Я смотрела на себя в зеркало. На эту ослепительную, холодную красоту. Я думала о том, что это не просто украшение. Это — моя доля. Моя плата за двадцать лет жизни, отданных этому человеку. За двоих сыновей, которых я ему родила. За тысячи обедов. За сотни спасенных им репутационных катастроф. За молодость, которая ушла незаметно, пока я полировала его нимб. Это была моя компенсация. Я еще не знала, какой смехотворной, какой оскорбительной была эта компенсация на самом деле. Но в тот момент, в моих глазах, это колье было символом. Символом того, что я не уйду с пустыми руками.

Я выпрямила спину. Тяжесть колье заставляла держать голову высоко.

Я была готова.

Я в последний раз окинула взглядом отражение. Идеальная, безупречная, пугающе спокойная женщина в изумрудном шелке, увенчанная ледяным сиянием бриллиантов. Я медленно, очень медленно улыбнулась. Уголки моего кроваво-красного рта поползли вверх, но глаза остались абсолютно холодными. Получился оскал хищника, который долго выслеживал добычу и, наконец, приготовился к прыжку.

Именно в этот момент снизу донесся новый звук. Не приглушенный смех персонала, не звон посуды. Это был гул голосов. Мужских и женских. И поверх них — тихая, ненавязчивая музыка саксофона.

Первые гости.

Мое поле боя заполнилось зрителями.

Я подошла к двери своей гардеробной. Моего убежища. Моей операционной. За ней был мир, который я построила и который теперь должен был рухнуть. Я положила ладонь на холодную металлическую ручку.

И открыла дверь.

Шум праздника, смешанный с приторным, трупным запахом лилий, ударил в лицо. Воздух в холле был теплым и влажным от дыхания десятков людей — совсем не та разреженная, холодная атмосфера моей гардеробной. Я сделала вдох, словно ныряльщик перед погружением в мутную воду, и сделала первый шаг им навстречу. Прямо в центр этого гудящего улья, в яркий свет, под взгляды десятков людей.

Шаг.

Еще один.

Занавес поднят. Представление началось.

Глава 5

«…просто богиня! Нет, правда, Регина, ты сегодня — чистое убийство!»

Голос принадлежал Елене Вольской, женщине, чей энтузиазм всегда был прямо пропорционален количеству выпитого шампанского. Я заставила себя сфокусировать на ней взгляд, отрывая его от созерцания мужа, вещавшего что-то перед нейу камина. Я стояла в центре своей гостиной уже минут десять, но ощущала себя призраком. Гости обтекали меня, как вода — скалу. Они видели лишь безупречное изумрудное платье и ледяной блеск бриллиантов. Никто не видел трещин в фундаменте.

«Спасибо, Леночка, — мой голос прозвучал так, как было нужно: ровно, с выверенной долей светской теплоты. — Секрет прост. Я просто решила избавиться от всего лишнего, что отравляло мне жизнь».

Я улыбнулась, глядя поверх её плеча, затянутого в кричаще-розовый шелк, точно в ту точку, где рука Артура на долю секунды задержалась на талии Миланы. Жест был мимолетным, почти невидимым, но для меня он прозвучал громче, чем музыка саксофона. Это был жест хозяина, проверяющего сохранность своего нового приобретения.

Елена хихикнула, не уловив второго дна, и отплыла, уносимая потоком гостей. А я осталась. Скала. Ледяная глыба в центре этого бурлящего, теплого, пахнущего дорогим парфюмом и ложью человеческого моря.

Я сделала крошечный глоток шампанского. Ледяные, колючие пузырьки взорвались на языке, и этот физический шок помог мне закрепить маску. Я была не Региной. Мой взгляд, отточенный двадцатилетием социальных войн, работал как высокоточный прибор, фиксируя малейшие аномалии.

У Анциферова, нашего главного инвестора, поблескивал лоб. Мелкие капли пота собирались у линии роста волос, готовые сорваться и прочертить соленую дорожку по его самодовольному лицу. Он пил виски так, словно это было лекарство от рака, а не двенадцатилетний односолодовый. Быстрыми, жадными глотками, будто пытался залить пожар у себя внутри. Я мысленно поставила галочку. Артуру стоит держаться от него сегодня подальше.

А вот и сама госпожа Анциферова, похожая на ожившую фарфоровую статуэтку, накачанную ботоксом до полной потери мимики. Она делала вид, что слушает щебетание какой-то дебютантки, но её глаза, единственное живое, что осталось на лице, жили своей отдельной, хищной жизнью. Они были прикованы к молодому саксофонисту. В этом идеально убранном доме, в этом храме благопристойности, пахло не только лилиями. Пахло отчаянием, похотью и просроченными кредитами. Каждый в этом зале — это идеально упакованный, ходячий набор компромиссов и пороков. Их улыбки были наклеены так же надежно, как виниры, а под дорогими тканями их сердца стучали морзянкой страха, долгов и измен. Мой муж идеально вписывался в эту коллекцию.