Измена. Анатомия предательства

В четверг он садится рядом со мной за обедом в столовой. Слишком близко. Его нога касается моей под столом. Я отодвигаюсь, но он продолжает разговор, словно ничего не происходит. Рассказывает про свою жизнь, про то, как он много работает, как устает, как дома его не понимают.

Я слушаю молча, не зная, как выйти из этой ситуации, не создавая скандала. Пожаловаться отцу? Или главврачу? Но Соколов – новый человек в больнице, он здесь всего полгода, а Шатров – двадцать лет. Кому он поверит?

В пятницу я начинаю избегать Шатрова. Стараюсь не попадаться ему на глаза, выхожу из кабинета только в туалет или в лабораторию, обедаю в разное время. Но это не помогает. Он все равно находит меня.

Вечером, когда все уже ушли, а я задержалась, чтобы закончить документацию, он заходит ко мне в кабинет.

Я сижу за столом, печатаю заключение. Слышу шаги в коридоре, думаю, что это охранник, который обходит отделение перед закрытием. Но дверь открывается, и входит Шатров.

Я вздрагиваю, оборачиваюсь. Он улыбается.

– Вера Геннадьевна, – говорит он мягко, – вы еще здесь? Так поздно работаете?

– Заканчиваю документы, – отвечаю я коротко, поворачиваюсь обратно к компьютеру.

Он не уходит. Проходит в кабинет, закрывает дверь. Я чувствую, как сердце начинает биться быстрее.

Он подходит ближе, садится на край моего стола. Слишком близко. Я отодвигаюсь назад насколько это возможно, но он наклоняется ко мне.

– Вера, – говорит он, переходя на «ты», и от этого становится еще хуже, – ты избегаешь меня. Почему?

– Я не избегаю, – говорю я, глядя на экран компьютера, а не на него. – Я просто много работаю.

– Ну что ты, – усмехается он, – я же вижу. Ты убегаешь, как только я появляюсь. Это обидно, знаешь ли.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Внутри все сжимается от страха и отвращения.

– Знаешь, Вера, – продолжает он задумчиво, – я одинокий человек. Жена меня не понимает. Живем как соседи уже много лет. Дети выросли, разъехались. Дома пустота. А на работе – тоже никакого тепла. Все только требуют, требуют, требуют. А мне хочется просто человеческого общения. Понимаешь?

Я киваю молча, но не оборачиваюсь. Руки на клавиатуре дрожат.

– Ты красивая женщина, – говорит он тише, – умная, талантливая. Мне нравится с тобой работать. Нравится смотреть на тебя. А ты так холодна. Почему?

– Игорь Валерьевич, – говорю я, поворачиваясь к нему, – я ценю вашу… поддержку, но мне нужно закончить работу. Уже поздно.

– Не так уж поздно, – возражает он. – И мы могли бы провести время вместе. Поужинать где-нибудь, поговорить по душам. Тебе же тоже одиноко, правда? Я знаю, что ты одна. Отец мне говорил, что ты вернулась из Москвы, что у тебя там не сложилось. Наверное, тяжело было?

Я чувствую, как внутри все переворачивается. Отец обсуждал меня с ним?

– Мне не тяжело, – говорю я твердо. – Все нормально.

– Ну брось, – усмехается он. – Мы оба взрослые люди. Оба одиноки. Оба устали от жизни. Почему бы нам не поддержать друг друга?

И он кладет руку мне на плечо.

Я замираю. Его ладонь тяжелая, горячая. И он ведет ее ниже, к лопатке, потом еще ниже, к талии.

– Не нужно так напрягаться, – шепчет он. – Расслабься. Я не сделаю ничего плохого. Тебе понравится, обещаю.

Глава 13

– Не нужно так напрягаться, – шепчет он. – Расслабься. Я не сделаю ничего плохого. Тебе понравится, обещаю.

Внутри что-то взрывается. Я вскакиваю со стула так резко, что он вздрагивает от неожиданности и отдергивает руку.

– Если вы еще раз ко мне прикоснетесь, – говорю я громко и твердо, – я напишу на вас заявление.

Он смотрит на меня несколько секунд, и выражение его лица меняется мгновенно. Улыбка исчезает, словно ее и не было. Глаза становятся холодными, жесткими. Он медленно встает с края стола, поправляет пиджак и смотрит на меня с насмешкой.

– Кому ты напишешь? – спрашивает он с усмешкой. – Я здесь заведующий. Папочке пожалуешься? Так он сам тебя сюда сплавил, чтобы глаза не мозолила. Главврачу? Соколов новенький, ему сейчас не до разборок. Он только пришел, ему нужно укреплять свои позиции, а не ссориться со старыми кадрами. Так что подумай хорошенько, Верочка, прежде чем строчить жалобы.

Он проходит мимо меня к двери, останавливается на пороге и оборачивается.

– И еще, – добавляет он спокойно, – я бы на твоем месте не забывал, что ты здесь на испытательном сроке. Я могу в любой момент написать, что ты не справляешься. И тебя уволят. Без разговоров. Подумай об этом.

Он выходит и закрывает дверь. Я остаюсь стоять, не в силах пошевелиться.

Что мне делать? Я не могу так дальше работать. Не могу каждый день бояться, что он войдет в кабинет, прикоснется ко мне, скажет что-то. Не могу.

***

К понедельнику принимаю решение: пойду к отцу и расскажу ему все. Он должен помочь мне. Он же все-таки мой отец.

Прихожу в больницу пораньше, иду прямо к нему в кабинет, до начала рабочего дня. Стучу и вхожу. Отец удивленно смотрит на меня.

– Вера? Что-то случилось?

– Пап, можно с тобой поговорить? – спрашиваю я.

Он кивает, и я сажусь напротив него.

– Что случилось? – повторяет он.

– У меня проблема, – говорю я медленно, подбирая слова. – С Игорем Валерьевичем.

Отец хмурится.

– Какая проблема?

– Он… пристает ко мне, – я стараюсь говорить ровно, без эмоций, просто излагая факты. – Делает грязные намеки, приглашает на ужины, прикасается ко мне.

Отец слушает, и я вижу, как его лицо меняется. Но не так, как я ожидала. Он не взрывается от гнева. Не хватается за телефон, чтобы звонить Шатрову или главврачу. Он хмурится, но это не гнев за дочь. Это раздражение.

– Вера, – говорит он медленно, – Игорь Валерьевич – уважаемый человек. Он двадцать лет в этой больнице. Его знают, уважают. Он хороший врач и руководитель.

Я смотрю на него, не веря своим ушам.

– Пап, я не вру, – говорю я тихо. – Я говорю правду. Он действительно…

– Ты наверняка неправильно поняла, – перебивает он меня. – Игорь Валерьевич человек открытый, дружелюбный. Может, он просто хотел помочь тебе адаптироваться, поддержать. А ты восприняла это как что-то другое.

Я молчу, глядя на отца. Он не верит мне. Меня затапливает отчаянием.

– Папа, он положил руку мне на колено! Это не дружелюбие. Это домогательство!

Отец откидывается на спинку кресла и смотрит на меня.

– Вера, – говорит он наконец. – Я знаю тебя. Ты всегда драматизируешь. Как с Мариной – раздула из мухи слона и уехала. Не выслушала никого, не дала шанса разобраться. Просто сбежала.

Эти слова бьют меня сильнее, чем любая пощечина. Я сижу и смотрю на отца, и понимаю: он выбрал Шатрова. Выбрал спокойствие и свою репутацию. Выбрал не верить мне.

– Я не драматизирую, – говорю я тихо, из последних сил. – Я говорю правду. Мне нужна твоя помощь.

– Моя помощь? – Отец качает головой. – Вера, я уже помог тебе. Устроил на работу, когда ты приехала из Москвы неизвестно почему. Я дал тебе место в хорошем отделении. А ты через две недели приходишь с обвинениями в адрес заведующего. Ты понимаешь, как это выглядит?

Я встаю.

– Понимаю, – говорю я. – Это выглядит так, будто твоя дочь снова доставляет тебе неудобства.

– Вера…

– Спасибо за разговор, – перебиваю я его и выхожу из кабинета, тихо закрывая дверь за собой.

Я иду в свой кабинет, закрываю дверь и сажусь за стол. Кладу голову на руки и сижу так, не плача, просто пытаясь дышать. Внутри все обрывается, все разваливается на части, и я не знаю, как это остановить.

Рабочий день проходит как в тумане. Я веду прием, осматриваю пациентов, заполняю карты, улыбаюсь, киваю, отвечаю на вопросы. Все на автомате, внутри пустота.

К вечеру я еду домой. Поднимаюсь по лестнице, отпираю дверь. Снимаю пальто, вешаю его на крючок. Разуваюсь. Захожу на кухню, ставлю чайник. Смотрю, как вода закипает. Наливаю чай. Сажусь за стол.

И только тогда понимаю, что руки дрожат.

Ночью не сплю. Лежу в темноте, смотрю в потолок, слушаю, как за окном шумят деревья. Пытаюсь успокоиться, дышать ровно, но сердце колотится все сильнее. Воздуха не хватает. Я встаю, иду в ванную, включаю свет. Смотрю на себя в зеркало: бледное лицо, расширенные зрачки, мокрые от пота волосы. Паническая атака. Первая за полгода. В Москве они были несколько раз после известия о беременности Марины. Потом прошли. А теперь снова вернулись.

Я сажусь на пол ванной, прислоняюсь спиной к холодной стене. Считаю вдохи. Раз. Два. Три. Четыре. Выдох. Снова. Вдох. Выдох. Медленно. Ровно. Сердце стучит так, будто сейчас выпрыгнет из груди. Руки трясутся. Я обхватываю колени руками, прижимаю их к себе и качаюсь взад-вперед, как ребенок. Считаю вдохи. Одна. Совсем одна. Некому позвонить. Не к кому пойти. Папа не верит. Марина враг. Мамы нет. Наташа спит сейчас, ей завтра на смену, я не могу ее беспокоить. Я одна на этом холодном полу в маленькой съемной квартире, и никто не придет.

Паника отпускает только к утру. Я встаю с пола на негнущихся ногах, умываюсь холодной водой, смотрю в зеркало. Красные глаза, синяки под ними, бледное лицо. Надо идти на работу. Надо держаться. Я одеваюсь, завариваю крепкий кофе, выпиваю его обжигающим и выхожу из квартиры.

В больнице сталкиваюсь с Андреем Михайловичем. Он видит меня и останавливается.

– Вера Геннадьевна, доброе утро, – говорит он.

– Доброе утро, Андрей Михайлович, – отвечаю я и пытаюсь улыбнуться.

Он смотрит на меня внимательно, и я чувствую, как его взгляд задерживается на моем лице. Он замечает красные глаза, бледность, напряжение. Я вижу, как его брови чуть сдвигаются.

– У вас все в порядке? – спрашивает он тихо.

– Да, все хорошо, – отвечаю я быстро. – Просто немного не выспалась.

Он молчит секунду, и я вижу, что он не верит мне. Но не настаивает.

– Если нужна помощь, обращайтесь, – говорит он и идет дальше.

Я стою в коридоре и смотрю ему вслед. Внутри что-то сжимается. Может, стоило сказать? Но нет. Я уже обожглась на доверии. Дима изменил. Отец не поверил. Максим предал. Я больше никому не верю.

День тянется бесконечно. К обеду у меня на приеме появляется молодой парень, лет двадцать пять. Бледный, худой, жалуется на перебои в сердце, слабость, головокружение. Я осматриваю его, слушаю сердце, делаю ЭКГ. Смотрю на запись и хмурюсь. Что-то не так. Аритмия, но не обычная. Я беру карту, изучаю анамнез, задаю дополнительные вопросы. Парень говорит, что приступы начались недавно, раньше ничего подобного не было. Я подозреваю редкий синдром, но, чтобы подтвердить, нужны дополнительные исследования.

Иду к Шатрову. Стучу в дверь его кабинета, захожу. Он сидит за столом, что-то печатает на компьютере. Поднимает глаза, видит меня, и на его лице появляется улыбка. Скользкая, неприятная.

– Верочка, заходи, – говорит он. – Что хотела?

Глава 14

– Верочка, заходи, – говорит он. – Что хотела?

Я игнорирую фамильярное обращение, подхожу к столу, протягиваю ему карту пациента.

– У меня молодой пациент с неясной кардиологической симптоматикой. Я подозреваю синдром Бругада. Нужно назначить дополнительные исследования: холтеровское мониторирование, ЭхоКГ, генетический анализ.

Шатров берет карту, смотрит на нее, скорее для вида.

– Синдром Бругада? – переспрашивает он с усмешкой. – Верочка, это же редчайшая патология. У него обычная аритмия. Назначь стандартную терапию и отпусти.

– Я уверена, – говорю я твердо. – Клиническая картина соответствует. Если не обследовать сейчас, можем пропустить жизнеугрожающее состояние.

Шатров откидывается на спинку кресла, смотрит на меня с раздражением.

– Вера, я заведующий отделением. Я здесь работаю двадцать лет. И я говорю тебе: это обычная аритмия. Незачем гонять пациента по обследованиям и пугать его страшными диагнозами.

– Я действую по протоколу, – говорю я спокойно. – При подозрении на синдром Бругада показаны дополнительные исследования. Я имею право их назначить.

Лицо Шатрова темнеет.

– Ты имеешь право? – повторяет он с издевкой. – Не забывайся. Я запрещаю тебе назначать что-либо без моего согласия.

– Вы не можете, – говорю я. – Потому что я действую строго по протоколу. И если вы запретите мне назначить необходимые обследования, а с пациентом что-то случится, отвечать будете вы.

Мы смотрим друг на друга. Шатров злится, я вижу, как желваки ходят у него на скулах. Но он понимает, что я права. Формально отказать он не может.

– Делай что хочешь, – бросает он наконец. – Но если это окажется пустой тратой времени и денег, разговор будет другой.

Я выхожу из его кабинета, сжав кулаки. Руки дрожат, но я назначаю все необходимые исследования. Парень проходит их в течение двух дней. Результаты приходят в четверг к вечеру.

Я смотрю на них и понимаю: я была права. Синдром Бругада. Редкая генетическая патология, которая может привести к внезапной остановке сердца. Пациенту нужно наблюдение кардиолога, возможно, установка дефибриллятора. Если бы я послушала Шатрова и отпустила парня с обычной терапией, он мог умереть.

Я распечатываю результаты, иду к Шатрову. Кладу их на его стол молча. Он читает, и я вижу, как его лицо меняется. Он понимает, что я была права, что он мог совершить врачебную ошибку, что формально он виноват. Но признать это вслух он не может. Его самолюбие не позволяет.

– Хорошо, – говорит он сухо, не поднимая глаз. – Направишь пациента к кардиологу.

Все. Никакого признания моей правоты. Никаких извинений. Я разворачиваюсь и ухожу. Внутри горит злость, но вместе с ней приходит что-то еще. Удовлетворение. Я сделала свое дело. Я спасла человека. И это важнее Шатрова и его уязвленного самолюбия.

В пятницу утром планерка. Весь медперсонал собирается в конференц-зале: врачи, медсестры, заведующие отделениями. Андрей Михайлович стоит у доски, говорит о текущих делах, о новых протоколах, о статистике. Я сижу в третьем ряду, стараюсь быть незаметной. Шатров сидит впереди, рядом с другими завотделениями, в том числе с отцом.

– Отдельно хочу отметить работу отделения функциональной диагностики, – говорит Андрей Михайлович, и я поднимаю глаза. – На этой неделе врач Вера Геннадьевна Аронова выявила редкую кардиологическую патологию у молодого пациента. Синдром Бругада. Диагноз подтвержден всеми исследованиями. Благодаря ее внимательности и профессионализму удалось предотвратить возможную трагедию.

В зале тишина. Все смотрят на меня. Я чувствую, как лицо горит. Андрей Михайлович смотрит на меня с одобрением, и в его взгляде нет ни капли снисходительности. Только уважение.

– Это именно тот уровень работы, который мы должны поддерживать, – продолжает он. – Спасибо вам, Вера Геннадьевна.

Я киваю, а внутри все переворачивается. Меня хвалят при всех. За мою работу. Не за фамилию, не за связи, а за то, что я действительно сделала.

Шатров недоволен. Он кривится, и я понимаю: для него это удар. Я не послушалась его, оказалась права, и теперь главврач меня хвалит. Его авторитет под угрозой.

Отец сидит рядом с ним. Я смотрю на него, надеясь увидеть хоть каплю гордости. Но его лицо непроницаемо. Он смотрит прямо перед собой, не поворачиваясь ко мне.

Планерка заканчивается. Все расходятся. Я встаю, собираюсь уйти, но Андрей Михайлович останавливает меня:

– Вера Геннадьевна, задержитесь на минутку, пожалуйста.

Я киваю, жду, пока все выйдут. Шатров проходит мимо меня, бросает короткий взгляд, полный злости. Отец уходит, даже не взглянув. Наташа, проходя, сжимает мою руку и шепчет: «Молодец». Я благодарна ей за это.

Когда все уходят, Андрей Михайлович подходит ближе.

– Пройдемте в мой кабинет, – говорит он.

Мы идем по коридору молча. Я нервничаю. Не знаю, чего ожидать. Может, он хочет что-то обсудить по пациенту? Или есть какие-то претензии?

Его кабинет просторный, светлый, с большим окном. На столе аккуратно разложены бумаги, стоит фотография в рамке, но я не успеваю разглядеть, кто на ней. Андрей Михайлович садится за стол, жестом предлагает мне сесть напротив.

– Как вы себя чувствуете на новом месте? – спрашивает он, и в его голосе слышится искренний интерес.

Я не ожидала такого вопроса.

– Хорошо, – отвечаю я осторожно. – Работа мне нравится. Пациенты идут, случаи интересные.

Он кивает, смотрит на меня внимательно.

– А коллектив? Отношения с коллегами?

Я замираю. Что он имеет в виду? Знает ли он что-то? Я осторожно отвечаю:

– Коллектив нормальный. Все профессионалы.

– Вера Геннадьевна, – говорит он тихо, – я главный врач этой больницы уже полгода. Я знаю, что здесь не все идеально. Я знаю, что есть люди, которые злоупотребляют своим положением. И я хочу, чтобы вы понимали: если у вас возникнут какие-то сложности, вы можете прийти ко мне. В любое время.

Сердце бьется чаще. Он знает. Или догадывается. О Шатрове. Может, и о других вещах. Я смотрю на него, и на секунду думаю: рассказать? Рассказать, как Шатров пристает, угрожает? Как отец не поверил мне? Как я осталась совсем одна?

Но потом вспоминаю реакцию отца. Вспоминаю, как он встал на сторону Шатрова, а не мою. Вспоминаю Максима, который тоже когда-то говорил красивые слова, а потом выгнал меня, как собаку, когда стало опасно. Вспоминаю, что доверять нельзя никому.

– Спасибо, Андрей Михайлович, – говорю я ровно. – У меня все в порядке. Если будут какие-то проблемы, я обязательно обращусь.

Он смотрит на меня еще несколько секунд, и я вижу, что он чувствует: я что-то скрываю. Но он не настаивает.

– Хорошо, – говорит он. – Я не из тех, кто закрывает глаза на проблемы сотрудников. Помните об этом.

Я киваю, встаю.

– Можно идти?

– Да, конечно. И еще раз спасибо за вашу работу. Вы действительно отличный специалист.

Я выхожу из его кабинета, внутри все дрожит. Неужели кто-то на моей стороне? Или нет? Может, это просто слова? Может, он тоже окажется таким, как все остальные?

После работы иду в магазин. Холодильник пустой, надо купить что-то на выходные. Беру корзину, хожу по отделам. Хлеб, молоко, овощи, курица. Немного фруктов. Бутылку вина. Одну. Для себя. Чтобы вечером выпить бокал и расслабиться после этой недели.

Поворачиваю в отдел с молочкой и замираю.

У стеллажа с йогуртами стоит Дима.

Он сильно изменился. Располнел, живот выпирает из-под рубашки. Волосы поредели, залысины блестят под светом ламп. Он стоит, держит в руках упаковку творога, читает состав.

Я застываю на месте. Не знаю, что делать. Развернуться и уйти? Но он уже поднимает глаза и видит меня.

На его лице удивление, потом радость. Он улыбается.

– Вера! – говорит он громко, идет ко мне. – Вот это встреча!

Глава 15

Я стою, держу корзину в руках и смотрю на него. Когда-то я любила этого человека. Планировала связать с ним жизнь. А он изменил мне с моей сестрой и разрушил все.

– Привет, Дима, – говорю я ровно.

Он подходит ближе, и я чувствую запах его одеколона. Тот же, что и раньше. Это вызывает странное чувство.

– Как дела? – спрашивает он. – Слышал, ты в Москве была. Как там?

– Нормально, – отвечаю я коротко.

– Вернулась насовсем?

– Да.

Он кивает, улыбается шире.

– Здорово. Рад тебя видеть, правда. Ты хорошо выглядишь.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Я не чувствую ничего. Ни ненависти, ни боли. Просто пустоту. Этот человек забрал у меня веру в людей. А теперь стоит и улыбается, как будто ничего не было.

Он замечает бутылку вина в моей корзине. Его глаза загораются.

– О, вино! – говорит он с энтузиазмом. – Планируешь вечер? Может, составлю компанию?

Я смотрю на него, не веря своим ушам.

– Что? – переспрашиваю я.

– Ну, мы же можем посидеть, поговорить, – говорит он легко. – Вспомнить старые времена. Я свободен сегодня вечером.

– Дима, – говорю я медленно, – ты женат на моей сестре.

Он машет рукой, как будто это мелочь.

– Марина сегодня дежурит. Она ничего не узнает.

Я стою и смотрю на него. Этот человек ничуть не изменился. Он изменял мне с Мариной. Теперь хочет изменять Марине со мной. Ему все равно. Он просто берет то, что ему хочется, не думая о последствиях. Не думая о людях.

– Нет, – говорю я твердо. – Спасибо, не надо.

Он хмурится.

– Да брось, Вер. Мы же взрослые люди.

– Прощай, Дима, – говорю я и разворачиваюсь.

Иду к кассе, расплачиваюсь, выхожу из магазина. Внутри поднимается тошнота. Они с Мариной стоят друг друга.

Дома наливаю себе вино. Сижу на диване, смотрю в окно. За окном темнеет. Апрельский вечер, еще прохладно, но уже чувствуется весна.

Я пью вино и вспоминаю, как Дима делал мне предложение. Это было в маленьком уютном кафе. Он заказал столик у окна, принес букет пионов. Моих любимых. Розовых, пышных, пахнущих летом. Я сидела напротив него, смеялась над его шутками, пила вино. А потом он встал, подошел ко мне, опустился на одно колено и достал маленькую коробочку с кольцом.

Я плакала от счастья. Он надел кольцо мне на палец, поцеловал меня, и сказал: «Мы с тобой навсегда».

Какая ложь.

Я допиваю вино, ставлю бокал на стол. Хочу налить еще, но останавливаю себя. Не надо напиваться. Не надо снова падать в эту яму.

Беру телефон и открываю соцсети, просто так, чтобы отвлечься. Листаю ленту. Фотографии людей, их счастливые жизни, путешествия, дети, любовь. Все это кажется таким далеким.

И тут приходит сообщение от Наташи.

Я открываю сообщение от Наташи.

«Сегодня Марина рассказывала всем на работе, что ты в Москве "жила не пойми с кем". Что у тебя там произошло?»

Я смотрю на экран, перечитываю сообщение снова и снова, словно надеюсь, что слова изменятся.

Холод заполняет меня изнутри. Начинается с груди, расползается по рукам, ногам, поднимается к горлу. Я не могу дышать нормально. Вдыхаю воздух рывками, но его не хватает.

Про Москву я не рассказывала никому. Отцу сказала только общие фразы про то, что не сошлась с ритмом большого города. Наташе тоже ничего не говорила – она единственный человек, которому я доверяю, но даже ей я не смогла раскрыть эту рану.

Максим. Кира. Угрозы по телефону. Позор, страх, бегство из Москвы.

Я думала, что все это осталось там. Что здесь, в родном городе, никто ничего не узнает. Что я просто буду работать, лечить людей, медленно собирая себя по кусочкам.

Но кто-то рассказал об этом Марине.

Но кто? Кто мог знать?

В Москве я держалась особняком, не заводила близких друзей. После разрыва с Максимом я ушла из клиники сразу, не прощаясь ни с кем. Уволилась за один день, собрала вещи из той квартиры, что он для меня снимал, и исчезла.

Никто из московских знакомых не знал, куда я уехала. Я не оставляла адресов, телефонов. Удалила страницу в соцсетях, завела новую – закрытую, без фотографий.

Так откуда?

Я подхожу к окну, прислоняюсь лбом к холодному стеклу. За окном пустынный двор, фонари светят тускло. Где-то лает собака. Апрельский вечер накрыл город темнотой.

Марина рассказывала всем на работе. Значит, не просто знает. Она распространяет информацию. Специально, чтобы унизить меня.

Но откуда Марина узнала?

Я хватаю телефон, пишу Наташе:

«Откуда она узнала? Кто ей сказал?»

Ответ приходит почти мгновенно:

«Не знаю. Она просто начала рассказывать. Говорила, что у тебя там был женатый любовник, что его жена выгнала тебя из города. Говорила с таким видом, будто сочувствует, но все понимали, что она злорадствует».

Я читаю сообщение, и внутри все переворачивается. Тошнота подступает к горлу. Я бегу в ванную, падаю на колени перед унитазом. Меня рвет. Вино, которое я только что выпила, выходит наружу вместе с остатками обеда.

Я сижу на холодном кафеле, вытираю рот дрожащей рукой. Слезы текут по лицам, я не могу их остановить.

Женатый любовник. Жена выгнала из города.

Все правда. Каждое слово правда. И теперь это знают все. Мой отец. Коллеги. Пациенты скоро узнают. Весь город узнает.

Снова я подрываю репутацию отца. Ароновы – уважаемая фамилия. А я – позор этой фамилии. Сначала сбежала перед свадьбой, бросив жениха и сестру. Теперь вернулась с клеймом любовницы.

Я возвращаюсь в комнату, снова беру телефон и пишу Наташе:

«Спасибо, что предупредила».

Она отвечает:

«Верусь, не принимай близко к сердцу. Марина – стерва. Все это знают».

Но это не помогает. Потому что даже если Марина стерва, информация, которую она распространяет – правда.

Я ложусь на диван, закрываю глаза. Пытаюсь успокоиться, дышать ровно. Но мысли не останавливаются.

Кто-то рассказал Марине. Кто-то специально нашел ее и передал информацию. Кто-то хочет уничтожить меня.

И я знаю, кто это.

Кира Рогозина.

Глава 16