Измена. Анатомия предательства

Пролог

Я стою перед большим зеркалом в спальне Димы, и шелк свадебного платья скользит по моей коже. Всего три недели осталось до того дня, когда я стану Верой Ковалевой.

В зеркале я вижу счастливую женщину с каштановыми волосами, небрежно собранными в пучок. Моя жизнь наконец-то стала такой, какой я всегда мечтала ее видеть. Отец вчера сказал, что гордится мной, работа в терапевтическом отделении идет хорошо, пациенты выздоравливают, коллеги уважают. А еще у меня есть мой Дима. Сегодня он на дежурстве, спасает жизни.

Мы познакомились два года назад в ординатуре, и я помню тот день так ясно, словно это было вчера. Мы оба пропадали в больнице сутками, когда кофе из автомата казался деликатесом, а часовой перерыв – роскошью. Он подсел ко мне в столовой, улыбнулся устало и спросил: «Вы тоже забыли, когда последний раз спали?». Мы разговорились и проболтали весь перерыв, а на следующий день он уже искал меня глазами в коридоре. Мы начали встречаться через неделю.

Я снова поворачиваюсь перед зеркалом и любуюсь платьем. Представляю, как отец поведет меня по проходу между рядами, как Дима увидит меня в этом платье…

Резкий звонок в дверь прерывает мои фантазии.

Я смотрю на часы: половина девятого. Дима не мог вернуться так рано, у него дежурство до утра. Может, соседи?

Я быстро накидываю халат поверх платья и иду к двери, стараясь не наступить на подол. В глазок я вижу знакомый силуэт, и улыбка сама расплывается на моем лице.

Марина.

Я распахиваю дверь. Моя младшая сестра стоит на пороге в своей черной курточке, с распущенными темными волосами. Она выглядит бледной, но я списываю это на холодный свет подъезда.

– Маринка! Заходи скорее, я как раз примеряю платье! – я беру ее за руку и втягиваю в квартиру, радуясь неожиданному визиту. – Хочу показать тебе, как оно село после последней примерки. Портниха вшила кристаллы в лиф, посмотри, какая красота!

Я сбрасываю халат и снова стою в своем платье, счастливая, что могу поделиться этим моментом с сестрой. Марина всегда была рядом, хоть и младше на три года. Мы росли вместе, делились секретами, переживали первые влюбленности. Я хочу, чтобы она разделила со мной эту радость.

Но Марина молчит.

Она стоит у двери, и ее карие глаза смотрят на меня странно. Не с восхищением, не с радостью, а с каким-то тяжелым, почти болезненным выражением. Я поворачиваюсь к ней, и улыбка медленно сползает с моего лица.

– Марин, что-то не так? – спрашиваю я, и в моем голосе появляются нотки тревоги.

Она молчит еще несколько секунд, и эта тишина становится какой-то липкой, неправильной. А потом она медленно произносит:

– Я беременна.

Боже, вот это новость! А я уже успела испугаться. Беременность – это же здорово! У Марины никогда не было серьезных отношений, она всегда говорила, что не встретила того самого человека, и вот теперь... Это же чудо, это же прекрасно!

– Маринка! – я делаю шаг к ней, протягивая руки. – Это же замечательно! Поздравляю тебя! А от кого?

Этот вопрос вырывается сам собой. Я хочу знать, кто этот счастливчик, почему она не рассказывала о нем, хочу порадоваться вместе с ней.

Внезапно Марина поднимает глаза и смотрит на меня. В ее взгляде появляется что-то хищное.

– От Димы, – произносит она, глядя мне прямо в глаза.

Я перебираю в голове всех наших общих знакомых. Дима Сергеев из лаборатории? Нет, он женат. Дима Петренко, который работает в травматологии? Тоже не подходит, он старше Марины на пятнадцать лет. Кто еще?

И тут вдруг в голове всплывает еще один Дима.

Мой Дима.

Но ведь это не может быть правдой! Конечно же, есть какой-то другой мужчина с этим простым именем, иначе и быть не может.

– От какого Димы? – спрашиваю я, и мой голос звучит странно, как будто доносится издалека.

Марина продолжает смотреть на меня, и в ее глазах я вижу ответ раньше, чем она произносит его вслух.

– Ты все правильно поняла. Я беременна от Ковалева.

Глава 1

Поезд замедляет ход, и я вижу за окном знакомую водонапорную башню на окраине города. Все внутри сжимается. Два года я не видела этих улиц, этих серых панельных домов, и вот сейчас все это снова здесь, передо мной, как незаживающая рана, которую я пыталась забинтовать расстоянием и временем.

Апрельское солнце пробивается сквозь облака и падает на стекло, превращая его в зеркало. Я смотрю на свое отражение и почти не узнаю себя. Похудевшее лицо с острыми скулами, темные круги под глазами, которые не скрыть никакой косметикой, губы, сжатые в тонкую линию. Только спина прямая, как всегда. Мама говорила: «Вера, надо держать спину прямо, даже когда внутри все рушится». Я держу, мама. Держу изо всех сил, хотя внутри давно ничего не осталось.

Вагон слегка покачивается, и я закрываю глаза, позволяя себе на мгновение вернуться в ту ночь два года назад. Как я стояла в Диминой спальне в свадебном платье, счастливая и глупая, не зная, что через несколько минут моя жизнь разлетится на осколки. Как Марина произнесла, глядя мне прямо в глаза: «Я беременна от Ковалева». Как я сорвала с себя платье, как бежала по ночным улицам, как рыдала в родительской квартире до рассвета, пока телефон разрывался от звонков Димы.

Я не ответила ни на один.

Не дождалась, когда он вернется с дежурства. Не выслушала объяснений. Я просто не могла. Не могла смотреть ему в глаза, не могла слышать его голос, не могла жить в одном городе с ним и с Мариной. Через два дня после той ночи я сидела в поезде до Москвы с одной сумкой, в которой лежали документы, пара смен одежды и мамина фотография.

Отец звонил каждый день. Его голос в трубке был жесткими требовательным: «Вера, ты ведешь себя как ребенок. Марина же маленькая еще, она не понимала, что делает, а ты старшая, ты должна быть мудрее. Ты же знаешь, какая она ранимая, какая чувствительная. Ты не можешь бросить семью из-за этого. Вернись, мы все обсудим».

Я слушала и молчала. Снова и снова слышала одно и то же: Марина маленькая, Марина не виновата, Марина не понимала. А я? Я что, должна была простить? Улыбнуться и поздравить их с будущим ребенком? Прийти на их свадьбу в качестве подружки невесты?

После недели звонков я заблокировала все номера. Отца, Марину, Диму, общих друзей, коллег из больницы. Всех, кто связывал меня с этим проклятым городом. Села в поезд и уехала строить новую жизнь.

В Москве я устроилась в частную клинику «МедВита». Работала по двенадцать часов в день, брала дополнительные смены, заполняла каждую секунду своего времени, чтобы не думать, не вспоминать, не чувствовать. Через полгода главный врач сказал, что я одна из лучших терапевтов в клинике. Через год мне предложили повышение. Я отказалась. Мне не нужна была карьера, мне нужна была анестезия, и работа давала ее мне в полной мере.

Два года я строила новую жизнь. Тщательно выверенную, безопасную, без привязанностей, без боли. Я просыпалась, шла на работу, возвращалась, ложилась спать. И так каждый день, пока не случилось то, что заставило меня уехать.

Поезд окончательно останавливается, и громкоговоритель объявляет прибытие. Я беру свою сумку и выхожу на перрон. Весенний воздух пахнет талым снегом. Я стою посреди толпы встречающих, но никто не ищет меня глазами, никто не машет рукой, не спешит обнять. Я приехала домой, но меня никто не ждет.

Заказываю такси через приложение и жду у выхода с вокзала. Водитель приезжает через пять минут. Я называю адрес квартиры, которую нашла через интернет еще в Москве: однокомнатная, недалеко от больницы, в которой работает отец.

Мы едем по знакомым улицам, и каждый поворот отдается болью в груди. Вот площадь, где мы с Димой встречались после смен. Вот кафе, где он сделал мне предложение. Вот парк, где мы гуляли морозными вечерами, и он укутывал меня своим шарфом, целовал замерзший нос и говорил, что я самая упрямая женщина на свете, раз отказываюсь носить шапку.

Я отворачиваюсь к окну и стискиваю руки в замок. Нельзя плакать. Не здесь и не сейчас.

Квартира оказывается именно такой, как на фотографиях: маленькая, чистая и безликая. Минимум мебели, окна выходят во двор. Я ставлю сумку на пол и обхожу квартиру. Диван, стол, два стула, на кухне старый холодильник и плита. В ванной пахнет хлоркой. Идеальное место для того, чтобы спрятаться от всего мира.

Я начинаю распаковывать вещи. Одежда аккуратно ложится в узкий шкаф. Косметичка отправляется в ванную. На столе я раскладываю документы: диплом врача в темно-красной обложке, сертификаты, рекомендательные письма. Достаю стетоскоп, который всегда ношу с собой, он холодный и тяжелый в руках, такой привычный.

И вот на самом дне сумки я нахожу фотографию.

Мама тепло улыбается мне с потрепанного снимка. Ей было тридцать восемь на этой фотографии, за год до того, как рак забрал ее у нас. Мне было пятнадцать, Марине двенадцать. Я помню, как она держала меня за руку в больнице и говорила: «Вера, ты старшая, ты должна быть сильной. Позаботься о Марине, она еще совсем маленькая». Я обещала. Я обещала, и я сдержала слово. Заботилась, оберегала, защищала. А в итоге получила нож в спину от той, ради кого жертвовала собой.

Я ставлю фотографию на стол и отхожу к окну. Темнеет. Город погружается в сумерки, и окна домов напротив зажигаются одно за другим, как звезды. Где-то там, в этом городе, живет отец. Работает в больнице, той самой, где фамилия Ароновых значит так много. Где он заведующий отделением, где его уважают и слушаются. Где он до сих пор считает, что я была неправа, что я должна была простить, что я разрушила нашу семью своим отъездом.

Где-то там живет Марина. Наверное, уже с ребенком, которому сейчас около полутра лет. Мальчик или девочка? Похож на нее или на Диму? Я не знаю. И не хочу знать. Но мысли лезут в голову, режут изнутри, и я не могу их остановить.

Где-то там живет Дима. Человек, которого я любила больше всего на свете и которого теперь ненавижу всей душой.

Я ложусь на диван и смотрю в потолок. Уснуть не получается. Каждый скрип, каждый звук за окном кажется громким и чужим. Этот город живет своей жизнью, а я здесь чужая, хотя родилась и выросла здесь. Каждая улица напоминает о том, что было. О счастье, которое оказалось ложью. О любви, которая превратилась в предательство. О семье, которая выбрала не меня.

Это город-рана, и я вернулась в него, потому что идти больше некуда.

В Москве оставаться было нельзя, а здесь хотя бы есть работа. Точнее я надеюсь, что она будет.

Глава 2

Утро начинается с того, что я долго стою перед зеркалом в ванной и смотрю на свое отражение. Лицо бледное, глаза покрасневшие от бессонной ночи. Я умываюсь холодной водой, наношу тональный крем, пытаясь скрыть следы усталости, крашу ресницы. Волосы собираю в строгий пучок на затылке, закрепляю шпильками. Достаю темно-синее платье, строгое, с длинными рукавами, застегиваю пуговицы на манжетах. Натягиваю колготки, обуваю туфли на невысоком каблуке.

Снова смотрю в зеркало. Передо мной стоит врач Вера Аронова, профессионал высокого класса, с двумя годами работы в московской частной клинике за плечами. Не та девушка, которая два года назад бежала из этого города со слезами на глазах. Не та наивная дура, которая верила в любовь и семью.

– Ты справишься, – шепчу я своему отражению. – Ты справлялась и не с таким.

Руки слегка дрожат, когда я беру сумку с документами. Внутри лежат диплом, сертификаты, рекомендательные письма из «МедВиты». Все, что должно убедить отца дать мне место. Все, что осталось от двух лет моей жизни в Москве.

Городская больница №1 находится в двадцати минутах ходьбы от моей квартиры. Я иду пешком, хотя можно было взять такси. Мне нужно время, чтобы собраться с мыслями и с силами.

Здание больницы появляется из-за поворота, и я немного замедляю шаг. Серое пятиэтажное строение с облупившейся штукатуркой и узкими окнами. Я знаю каждый сантиметр этого здания. Проходила здесь практику еще студенткой, когда отец водил меня по отделениям и с гордостью представлял коллегам: «Моя старшая, будущий врач, отличница». Потом была ординатура, бессонные дежурства, первые пациенты, первые ошибки и первые победы. Здесь я познакомилась с Димой…

Я останавливаюсь перед входом и делаю глубокий вдох. Нельзя сейчас об этом думать. Нельзя вспоминать.

Вхожу внутрь.

Запах хлорки бьет в нос, такой знакомый, въевшийся в память. Под ногами старый линолеум, исцарапанный каталками. Стены покрашены в бледно-зеленый цвет, краска местами облупилась. Все то же самое, что и два года назад. Ничего не изменилось.

Иду по коридору к лестнице. Навстречу попадается пожилая медсестра с усталым лицом. Она смотрит на меня, и я понимаю, как в ее глазах вспыхивает узнавание. Она отводит взгляд, ускоряет шаг. Через несколько метров оборачивается и шепчет что-то своей коллеге, идущей следом. Та тоже смотрит на меня, и я чувствую, как по спине пробегает холодок.

Они узнали меня. Конечно, узнали. В этой больнице все друг друга знают, все помнят скандалы и сплетни.

Поднимаюсь по лестнице на третий этаж. Ноги становятся ватными с каждой ступенькой. Кабинет заведующего терапевтическим отделением находится в конце коридора, дверь с табличкой «Г.П. Аронов».

Я останавливаюсь перед дверью. Рука зависает над ручкой. Внутри все сжимается в тугой комок. Я не видела отца два года. Он звонил, требовал вернуться, обвинял меня в том, что я разрушила семью. Я слушала, молчала, а потом заблокировала его номер. Последнее, что я слышала от него: «Ты эгоистка, Вера. Думаешь только о себе. Мать бы не простила тебе такого».

Я сжимаю ручку и открываю дверь.

Кабинет просторный, светлый, с большим окном, выходящим на внутренний двор больницы. За столом сидит отец. Геннадий Петрович Аронов, пятьдесят пять лет, заведующий терапевтическим отделением, человек, чья фамилия в этом городе значит очень много. Седые волосы аккуратно зачесаны назад, лицо строгое, с глубокими морщинами у рта. Он в белом халате, перед ним лежат какие-то документы, он что-то читает, не поднимая головы.

Я делаю шаг внутрь, и он поднимает глаза.

На секунду его лицо теряет привычную маску самообладания. Глаза расширяются, рот приоткрывается. Он совершенно не ожидал меня увидеть.

Потом он берет себя в руки. Лицо снова становится каменным, непроницаемым.

– Здравствуй, Вера, – произносит он. Голос ровный, холодный, без эмоций. Как будто мы виделись вчера, как будто между нами не было двух лет молчания.

– Здравствуй, папа, – отвечаю я. Мой голос кажется чужим, напряженным.

Мы смотрим друг на друга. Он не встает, не выходит из-за стола, не делает ни шага навстречу. Не спрашивает, как я, не говорит, что рад меня видеть. Ничего.

– Садись, – кивает он на стул напротив.

Я сажусь и чувствую, как внутри все дрожит, но не показываю этого.

– Ты зачем приехала? – спрашивает он.

– Мне нужна работа, – говорю я. – У меня квалификация, два года опыта работы в московской частной клинике, отличные рекомендации. Я хороший врач, папа. И ты это знаешь.

Он молчит. Смотрит на меня так, как будто оценивает.

– В моем отделении мест нет, – произносит он наконец.

Глава 3

Он молчит. Смотрит на меня так, как будто оценивает.

– В моем отделении мест нет, – произносит он наконец.

Я знаю, что это неправда. В этой больнице всегда нужны врачи. Всегда не хватает кадров, особенно хороших специалистов. Но, кажется, я понимаю, в чем дело.

– Марина работает в твоем отделении? – спрашиваю я. Голос звучит тише, чем мне хотелось бы.

Отец кивает.

– Да, она старшая медсестра.

Конечно, она здесь. Где же еще ей быть. Отец всегда помогал Марине, устраивал ее на лучшие места, закрывал глаза на ее ошибки и промахи. Она всегда была его любимицей, маленькой принцессой, которую нужно оберегать.

– Я не хочу конфликтов, Вера, – говорит отец. Он откидывается на спинку кресла, смотрит на меня сверху вниз. – Нас знает весь город. Я не хочу, чтобы вы тут устраивали сцены.

Внутри все сжимается так сильно, что становится трудно дышать. Я не устраивала сцен. Никогда. Я молча уехала. Я не кричала, не скандалила, не требовала объяснений. Я просто ушла, потому что не могла больше здесь находиться. А он говорит об этом так, как будто я виновата. Как будто это я разрушила все.

– Я не собираюсь устраивать сцен, – отвечаю я. Голос дрожит, но я сжимаю руки в кулаки и продолжаю: – Мне просто нужна работа. Я хороший врач. Я буду работать, и все.

Отец смотрит на меня и вздыхает.

–Я не возьму тебя в свое отделение, – говорит он. – Но знаю, что в отделении функциональной диагностики ушла врач в декрет. Заведующий – Игорь Валерьевич Шатров. Можешь попробовать устроиться туда.

Я киваю. Выбора нет. Мне нужна работа, и я возьму то, что предлагают.

– Спасибо, – говорю я.

Отец снова берет документы со стола, делает вид, что читает. Разговор окончен. Я должна уйти. Но я не могу встать. Не могу просто так уйти, ведь он – мой папа, а ведет себя, как чужой человек.

– Почему ты вернулась? – спрашивает он, не поднимая глаз от бумаг.

Внутри начинается паника. Я не могу сказать правду. Никто не должен знать, что случилось в Москве. Никто.

– Москва мне не подошла, – отвечаю я. – Слишком шумно. Слишком много людей. Я хотела вернуться домой.

Ложь звучит неубедительно, но отец, кажется, не замечает. Или делает вид, что не замечает.

– И постарайся вести себя сдержанно, – говорит он. Голос холодный, отстраненный. – Марина после твоего отъезда потеряла ребенка. Выкидыш из-за стресса. Я надеюсь, ты понимаешь, что это значит.

На секунду кажется, что мир остановился.

Я сижу на стуле и смотрю на отца, но не вижу его. Слова звучат в голове, как набат. Потеряла ребенка. Выкидыш. Стресс.

И отец обвиняет меня в гибели нерожденного ребенка. Он говорит об этом так спокойно, так буднично, как будто сообщает о погоде. Но я слышу, что стоит за его словами. «Это твоя вина. Ты уехала, ты бросила сестру, и она потеряла ребенка из-за стресса. Из-за тебя».

Я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают внутри.

– Вера, ты меня слышишь? – спрашивает отец.

Я киваю. Встаю на ватных ногах, беру сумку и иду к двери.

– Кабинет Шатрова на втором этаже, – говорит отец мне вслед. – Можешь зайти к нему сегодня.

Я выхожу из кабинета и закрываю за собой дверь. Коридор плывет перед глазами. Я не ожидала, что встреча с отцом так сильно выбьет меня из колеи. Хотя, кого я обманываю? Дело не в это, а в том, что моя сестра потеряла ребенка. Из-за стресса. Из-за меня.

Я иду, не разбирая дороги, мимо кабинетов, мимо медсестер, которые оборачиваются и шепчутся за моей спиной. Вижу табличку «Туалет», толкаю дверь, и захожу внутрь.

Вина затапливает меня, накрывает с головой, душит. Разумом я понимаю, что ни в чем не виновата. Это она разрушила мою жизнь, это она спала с моим женихом, это она пришла ко мне и сказала, что беременна. Я не сделала ничего плохого. Я просто уехала, чтобы не сойти с ума.

Но внутри голос шепчет: а вдруг это правда? Вдруг ты виновата? Вдруг если бы ты осталась, если бы простила, если бы была мудрее, как говорил отец, ребенок был бы жив?

Открываю кран, набираю в ладони холодной воды и плескаю себе в лицо. Вода обжигает кожу, стекает по щекам, капает на воротник платья. Я набираю еще, и еще, пока не чувствую, как онемевают пальцы. Холод отрезвляет, возвращает в реальность. Я вытираюсь бумажным полотенцем, достаю из сумки пудру, подправляю макияж. Руки дрожат, но я заставляю их слушаться. Крашу губы помадой нейтрального оттенка, поправляю волосы, заправляю выбившуюся прядь за ухо.

Смотрю на себя снова. Лучше. Не идеально, но лучше.

Я выхожу из туалета и иду по коридору к лестнице. Отделение функциональной диагностики на втором этаже, значит, нужно спуститься на один пролет вниз. Я иду медленно, придерживаясь за перила, стараясь дышать ровно и глубоко. Внутри все дрожит, но я заталкиваю это куда-то глубоко, запираю на замок. Потом разберусь. Сейчас нужно просто дойти до кабинета Шатрова и получить эту работу.

Поворачиваю за угол и врезаюсь в кого-то. Инстинктивно хватаюсь за стену, чтобы не упасть, поднимаю глаза и замираю.

Передо мной стоит Наташа.

Наташа Климова, моя лучшая подруга с детского сада. Мы вместе учились в школе. Она стала медсестрой, я – врачом, но это никогда не мешало нашей дружбе. Когда я уехала в Москву, все отвернулись от меня. Отец. Коллеги. Знакомые. Все считали меня эгоисткой, которая бросила семью в трудную минуту. Все, кроме Наташи. Мы изредка переписывались. Она никогда меня не осуждала. Она просто была рядом, насколько это было возможно на расстоянии в тысячу километров.

– Вера? – шепчет она. Глаза широко распахнуты, в них удивление и радость. – Это правда ты?

Я не успеваю ответить. Наташа обнимает меня крепко. Запах ее духов, такой знакомый, такой родной. Я закрываю глаза и обнимаю ее в ответ. Держусь за нее, как за спасательный круг.

– Наконец-то ты вернулась, – шепчет она мне на ухо. – Как же я рада тебя видеть!

– Я тоже рада, – отвечаю я. Голос срывается, и я откашливаюсь, пытаясь взять себя в руки. – Очень рада.

– Ты вернулась насовсем? – спрашивает она, отстраняясь и глядя мне в глаза с надеждой.

– Пока не знаю, – отвечаю я честно.

Наташа кивает. Она не спрашивает, что случилось, почему я вернулась. Она просто стоит рядом, держит меня за руку и молчит. Это так много значит.

– Ты куда идешь? – спрашивает она.

– В отделение функциональной диагностики. Папа сказал, что там нужен врач. Мне нужно поговорить с заведующим, Шатровым.

Наташа хмурится.

– Шатров… – повторяет она задумчиво. – Будь с ним осторожна, Вера. Он скользкий тип.

Глава 4

Наташа хмурится.

– Шатров… – повторяет она задумчиво. – Будь с ним осторожна, Вера. Он скользкий тип.

Я киваю. Мне все равно. Мне нужна работа, и я соглашусь на нее, даже если заведующий окажется самым неприятным человеком на свете.

– Я справлюсь, – говорю я.

Наташа смотрит на меня долгим взглядом, потом обнимает снова.

– Созвонимся, хорошо? – шепчет она. – Я работаю в отделении твоего отца. Мне столько всего нужно тебе рассказать.

Я киваю. Она отпускает меня и уходит по коридору. Я стою, смотрю ей вслед и чувствую, как внутри теплеет. Хоть кто-то рад моему возвращению.

Я спускаюсь на второй этаж.

Коридор расходится в две стороны: направо – отделение функциональной диагностики, налево – административное крыло с кабинетом главврача.

У входа в отделение на посту сидит медсестра, лет сорока пяти, с усталым лицом и тусклыми волосами, собранными в хвост. Она поднимает на меня глаза.

– Вы к кому? – спрашивает она. Голос безразличный, вежливо-холодный.

– К Игорю Валерьевичу Шатрову. Меня направил Геннадий Петрович Аронов.

Медсестра кивает, встает.

– Подождите здесь, – говорит она и уходит в один из кабинетов.

Я стою и жду. Внутри все напряжено до предела. Я устала. Устала притворяться сильной, устала держать лицо, устала от того, что каждая встреча в этой больнице превращается в испытание.

Дверь кабинета открывается, и из него выходит мужчина.

Ему за пятьдесят, но выглядит он моложе. Ухоженный, в идеально выглаженном белом халате, темные волосы с проседью аккуратно причесаны. Лицо гладкое, загорелое, на губах скользкая, маслянистая улыбка, от которой мне становится не по себе.

– Вера Геннадьевна, – произносит он, протягивая руку. Голос глубокий, бархатный, слишком приветливый. – Игорь Валерьевич. Очень рад знакомству.

Я пожимаю его руку. Рукопожатие крепкое, но он задерживает мою ладонь чуть дольше, чем нужно. Я чувствую, как его пальцы слегка сжимаются, как большой палец поглаживает мою кожу. Внутри все сжимается от неприятного ощущения, но я не подаю вида. Вытаскиваю руку, делаю шаг назад.

– Очень приятно, – отвечаю я ровным голосом.

Шатров смотрит на меня оценивающе. Взгляд скользит по моему лицу, опускается ниже, задерживается на фигуре, потом возвращается к глазам. Я чувствую себя под микроскопом. Мне хочется отвернуться, уйти, но я стою и смотрю на него спокойно.

– Геннадий Петрович уже позвонил, – говорит Шатров. Улыбка становится шире. – Говорит, вы прекрасный специалист. Два года работы в московской частной клинике – это впечатляет. У нас редко бывают такие кадры.

– Спасибо, – отвечаю я. – Я действительно люблю свою работу. И буду рада, если смогу быть полезна вашему отделению.

Шатров кивает, жестом приглашает меня в кабинет. Я захожу. Кабинет небольшой, но уютный. Стол, стулья, шкафы с медицинской документацией, на стене диплом и сертификаты в рамках. На столе фотография – Шатров с женщиной и двумя детьми.