Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках

Как дела сего отделения состоят под особым и непосредственным наблюдением министра финансов и производятся по его распоряжениям, то начальник сего отделения непосредственно докладывает по оным министру и исполняет его приказания и назначения602.

Наконец, 5 декабря 1824 года, в связи с «умножением дел и обязанностей» Министерства финансов в кредитной сфере, правительство было вынуждено создать новый орган управления. 3‑е отделение канцелярии министра финансов было преобразовано в Особенную канцелярию по кредитной части (сокращенно – Кредитная канцелярия).

Стабилизация денежного обращения в России в конце второго десятилетия XIX века шла параллельно с улучшением конъюнктуры внешнего рынка для страны. Это способствовало притоку значительного объема золотовалютных поступлений, что также благотворно отразилось на финансовой стабильности империи. Так, только через Одесский порт начиная с 1814 по 1825 год вывезли ежегодно товаров на суммы не менее 14 млн руб. (см. таблицу 3). Особенно успешными были 1816 и 1817 годы, когда было экспортировано российской продукции на 78 653 000 руб. Эта внешнеторговая операция принесла торговцам доход более 20 млн руб. серебром. Неурожаи в Европе положили начало невероятного спроса на российские сельскохозяйственные товары.

Отметим, что экономические проекты М. М. Сперанского и М. А. Балугьянского, дополненные Д. А. Гурьевым, в полной мере отражали насущные интересы народного хозяйства страны. Последовательная их реализация могла существенно изменить положение дел в стране к лучшему. Однако внутренняя борьба различных политических кругов, войны и непоследовательная политика Александра I не позволили осуществиться многим положениям предложенных проектов. Только «при достаточной степени государственной экономии, благоприятной международной обстановке (отсутствие активных военных действий), развитии собственной промышленности и сельского хозяйства существовала реальная возможность создания необходимой финансово-экономической базы для проведения преобразований кредитно-финансовой системы в будущем, что и было реализовано Е. Ф. Канкриным»603. Очевидно, что лишь умелая финансовая политика как в сфере бюджетного планирования, так и денежного обращения, в сочетании с эффективным регулированием социально-экономических отношений, могли обеспечить России прочное положение на Европейском континенте. В условиях постоянно возникавших угроз без этого было сложно обеспечить безопасность страны.

Таблица 3. Внешнеторговые операции через Одесский порт в 1802–1838 годах (в ассигнационных рублях)

Источник: Скальковский А. Опыт о торговых и промышленных силах Одессы. С. 306–307.

Список использованной литературы и источниковНеопубликованные

Российский государственный исторический архив (РГИА): Ф. 560. Оп. 10. Д. 71; Ф. 583. Оп. 3. Д. 995; Ф. 583. Оп. 3. Д. 1019; Ф. 583. Оп. 4. Д. 220; Ф. 583. Оп. 4. Д. 217; Ф. 1147. Оп. 1. Д. 241; Ф. 1152. Оп. 1 (1810 г.). Д. 1а; Ф. 1152. Оп. 1 (1810 г.). Д. 1б; Ф. 1152. Оп. 1 (1810 г.). Д. 108; Ф. 484. Д. 78.

Опубликованные

Ананьич Б. В., Лебедев С. К. Контора придворных банкиров в России и европейские денежные рынки (1798–1811 гг.) // Проблемы социально-экономической истории России. СПб., 1991. С. 125–147.

Богданович М. И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб., 1871. Т. 5.

Бунге Н. Х. Приложения 3 к 53 ст. // Вагнер А. Русские бумажные деньги. Киев, 1871. С. 120–140.

Георгий Михайлович, великий князь. Монеты царствования императора Александра I. СПб.: Типография Министерства путей сообщения (А. Бенке), 1891.

Гурьев А. Н. Денежное обращение в России в XIX столетии: исторический очерк. СПб., 1903.

Гурьев А. Н. Очерк развития государственного долга России. СПб., 1903.

Кредит и банки в России до начала XX века: Санкт-Петербург и Москва / [Б. В. Ананьич, М. И. Арефьева, С. Г. Беляев и др.] СПб., 2005.

Марней Л. П. Д. А. Гурьев и финансовая политика России в начале XIX в. М., 2009.

Махрова Т. К. Из истории денежного обращения России в период наполеоновского вторжения // Правопорядок: история, теория, практика. 2013. № 1 (1). С. 116–123.

Мигулин П. П. Наша банковая политика. (1729–1903). Харьков, 1904.

Министерство финансов. 1802–1902. СПб., 1902.

Пак Чжи-Бэ. Объем и значение экспорта российских товаров в Великобританию в 1760–1830 гг. // Российская история. 2016. № 4. С. 20–34.

Русский рубль. Два века истории: XIX–XX вв. / [Ю. П. Бокарев, А. Н. Боханов, Л. А. Катыхова и др.; ред. Н. П. Зимарина]. М., 1994.

Сборник Императорского Русского исторического общества. Финансовые документы царствования Императора Александра I. СПб., 1885.

Семенкова Т. Г., Семенков А. В. Денежные реформы в России в XIX веке. СПб., 1992.

Сивков К. В. Финансы России после войны с Наполеоном // Отечественная война и русское общество 1812–1912. М., 1912. Т. 7. С. 124–137.

Скальковский А. Историческо-статистический опыт о торговых и промышленных силах Одессы. Одесса, 1839.

Татьяна Васильевна Андреева

Александр I и тайные общества

К эволюции официальных представлений о внутренней безопасности Российской империи

Осенью 1822 года генерал-адъютант А. И. Чернышев, сопровождавший Александра I на конгресс Священного союза в Верону, представил императору копию «Зеленой книги», подчеркнув ее сходство с уставом Ордена иллюминатов. Однако, просмотрев ее, Александр Павлович, настаивавший на отправке союзных войск в Испанию на защиту Фердинанда VII604 и считавший, что монархи имеют право «заключать открытые союзы, чтобы противостоять тайным обществам»605, заметил, что «совпадения постановлений иллюминатов с правилами Союза благоденствия весьма невелики» и незачем беспокоиться606.

Этот отзыв Александра I весьма симптоматичен и отражает всю неоднозначность и сложность проблемы тайных обществ в правительственной политике первой четверти XIX века, напрямую связанной с трансформацией форм общественной активности и изменениями в официальных представлениях о внутренней безопасности Российской империи. В настоящей статье ставятся следующие задачи: рассмотреть тайные общества в России данной эпохи как культурно-исторический феномен; выявить специфику взглядов Александра I на конспиративное движение; проанализировать позицию императора в отношении декабристских союзов.

Тайные общества в России первой четверти XIX века как исторический феномен

Движение тайных обществ в царствование Александра I, обусловленное социальными процессами, отражало форсированное выделение общественной сферы в структуре государственных отношений. Возникновение первых неполитических и полуполитических нелегальных организаций относится к концу XVIII – началу XIX века, эпохе завершения складывания дворянского общества как социальной корпорации с законодательно закрепленными в Жалованной грамоте дворянству «общественными преимуществами». Определявшие форму участия дворянства в органах местного самоуправления и суда, они приучали высшее сословие к общественной деятельности и постепенно формировали его гражданское самосознание. С этим же связана социальная функция различных общественных объединений, в том числе нелегальных. Политическая конспирация формируется во второй половине 1810‑х годов, период выделения из дворянского общества как сословия собственно «общества», то есть политически активного элемента, просвещенной элиты дворянства607.

Стабильность официального либерализма и ориентация на Европу александровского царствования также создавали условия для внедрения в русский культурный слой западной модели тайного общества. Как исторический феномен, с политикой и без нее, нелегальный союз представлял собой систему, включавшую социальную, идеологическую, культурную и индивидуалистическую составляющие. Прежде всего, конспирация являла собой форму организации дворянской активности и самодеятельности, выходящую за пределы феодальных сословных институтов и свидетельствующую о стремлении представителей просвещенной части дворянства к новому буржуазному типу общественных отношений. В силу этого в качестве альтернативы официальной, легальной стороне жизни они предпочитали неофициальную, нелегальную.

Неизвестный художник. Портрет Александра I. Первая четверть XIX в. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: П. С. Демидов, К. В. Синявский, С. В. Суетова

Идеологической основой конспирации являлась философия Просвещения. Определяющее влияние на конспиративное движение оказали просветительская концепция прогресса через воспитание, просвещение личности и «общества» в широком смысле, а также принцип естественных и неотъемлемых прав человека и гражданина. Понимаемый широко, он включал не только гражданскую, политическую, вероисповедную, но и индивидуальную свободу, сущность которой заключалась в свободе выбора вида досуга и типа общения. В условиях ограничения легальных возможностей воплощения идеалов Просвещения конспиративные объединения рассматривались активными и образованными социальными силами как действенный механизм их реализации. Именно нелегальная деятельность, выходящая за официальные рамки, должна была способствовать осуществлению стремления человека Нового времени к внешнему (изменить мир) и внутреннему (воспитание, развитие) преображению608.

Как культурная ниша тайные общества соединяли индивидуалистическую и общественную сферы и олицетворяли новую модель социально-культурных связей на макроуровне (общество–человек) и микроуровне (человек–человек). Помимо этого, конспиративность давала ее адептам чувство союзности, защищенности, корпоративности. Как писал А. И. Герцен, «они (то есть конспираторы. – Т. А.) жили задней мыслью, у них было сознание совокупного труда. Член союза, член тайного общества, чувствует себя не одиноким сиротой, а живой частью живого организма»609. При этом различные индивидуально-психологические черты личности, возрастные, социальные, профессиональные отличия и разнообразные культурно-поведенческие стереотипы определяли выбор современниками типа конспиративности. Стремление к смене традиционных ценностей дворянской культуры, по словам Н. К. Шильдера, «жажда жить иною жизнью» выражалась по-разному. «Кто уходил в заговор, в мирную оппозицию, в масоны, в мистицизм – смотря по темпераменту, образованию, характеру»610.

Первым тайным обществом в России, соединившим элементы русского дворцового заговора и некоторые принципы европейской политической конспирации и являвшимся самым ранним предшественником декабристских союзов, можно считать кружок «смоленских заговорщиков» (1796–1798). В него входило 30 человек, главным образом офицеров Санкт-Петербургского драгунского полка, расквартированного под Смоленском. Во главе кружка стояли командир полка, полковник П. В. Киндяков, полковники А. М. Каховский (дядя декабриста П. Г. Каховского) и П. С. Дехтерев, подполковник А. П. Ермолов (позже видный военачальник, генерал от инфантерии). Хотя кружок не имел четкой конспиративной организации, у него не было «писаных» устава и программы, но так же, как и Орден иллюминатов611, он сочетал политическую и культурно-просветительскую составляющие модели тайного общества. «Смоленские заговорщики» имели две политические цели. Ближайшей, «явной» было уничтожение павловского режима, возрождение принципов государственного управления Екатерины II. Долговременной, «сокровенной», рассчитанной на длительный срок определялось установление «законной монархии» в России. Поскольку реализация обеих целей была возможна лишь с приходом к власти Александра Павловича, то руководители кружка не ограничивались внедрением в дворянское сознание просветительских идей и ставили вопрос о дворцовом перевороте и даже убийстве Павла I. Сам же наследник российского престола, сопровождавший императора в его путешествии по России, 6–7 мая 1797 года был в Смоленске и мог установить личные контакты с «заговорщиками». Действовавший два года кружок осенью 1798 года был раскрыт, проведено следствие. Однако Павел I, получивший в январе 1799 года материалы Следственной комиссии во главе с Ф. И. Линденером, приказал прекратить дело612.

И все же «эпохой тайных обществ»613 стала первая треть XIX века – время возникновения, эволюции и эпигонства феномена русского нелегального союза, который в своей первоначальной форме уже больше никогда не возвращался. Ведь только в ту эпоху общественная конспирация являлась составной частью, с одной стороны, европейского общественно-политического процесса, а с другой – российской либерализации. Причем нелегальные объединения в России 1810–1820‑х годов отражали все многообразие тайных союзов, существовавших в это время в Европе. Это были офицерские полулегальные неполитические союзы и нелегальные политические; полуполитические национал-патриотические организации вроде Союза добродетели (Тугендбунда); студенческие и гимназические конспиративные сообщества; клубные, неполитические объединения, ориентированные только на заполнение досуга. Причем, как и в Европе, для различных модификаций тайных обществ в России первоосновой в разных сферах – идеологической, организационной, политической, программно-стратегической и тактико-методической – являлся Орден иллюминатов.

Знаковым рубежом в развитии российского конспиративного движения стали период перед Отечественной войной и время Европейских походов. Трансфер западных либеральных идей, труд аббата А. де Баррюэля614, помимо воли автора пропагандировавший в России принципы и образы конспирации, делали модель тайного общества весьма привлекательной, прежде всего для представителей молодого поколения просвещенной элиты армии. В 1811 году в Петербурге в Свите Е. И. В. по Квартирмейстерской части (будущем Генеральном штабе Е. И. В.) были созданы две немногочисленные (около 10 человек) организации, состоявшие из штабных младших офицеров. В «Юношеское собратство» или общество «Чока» (1811–1812) во главе с Н. Н. Муравьевым (позднее членом Союза благоденствия, генерал-майором, «героем Карса») входили будущие члены декабристской конспирации – А. З. Муравьев и М. И. Муравьев-Апостол, братья В. А. и Л. А. Перовские. Видными членами общества под названием «Рыцарство» (1811–1813) во главе с прапорщиком И. А. Рамбургом являлись Н. Д. Дурново (позже генерал-майор, погибший при Шумле) и А. А. Щербинин. Оба товарищества носили просветительский, дружеский, досуговый характер. Молодые офицеры, восприняв утопию Ордена иллюминатов о создании нового мирового порядка, основанного на полной эмансипации человечества путем его развития и просвещения, проводили постоянные собрания, читали и обсуждали просветительскую литературу. Тот факт, что использовалась лишь утопическая и атрибутивная рецепция иллюминатства, нелегальные союзы не рассматривались их членами как инструмент влияния на власть и механизм достижения просветительской цели, делает их деятельность аполитичной615. Данный неполитический тип тайного общества был близок к преддекабристскому Ордену русских рыцарей (1814–1818), основатель которого М. Ф. Орлов являлся близким товарищем Н. Д. Дурново.

Та же среда молодого офицерства Свиты доминировала и в конспиративном сообществе, созданном в мае–сентябре 1813 года в Германии и руководимом подпоручиком бароном Е. Ф. Мейендорфом (позже генералом от кавалерии на русской службе). Данный союз (1813–1814), также имевший в своем составе не более 10 членов немецкого происхождения, уже обладал элементами политической организации. Его члены стремились к распространению своего «общества для того, чтобы со временем иметь влияние на государственное управление <…> на государственных чиновников»616. Востребованность иллюминатской тактической установки на административно-социальное расширение конспирации и сходство с тактикой Союза благоденствия дают основание трактовать данное сообщество как переходную, полуполитическую организацию, предшественницу декабристской конспирации. Как известно, во второй, утраченной части «Зеленой книги» речь шла о постепенном включении в орбиту идеологии и действия Союза широкой управленческой и общественной среды617.

Подобного рода полуполитические нелегальные союзы, обнаруженные властью в 1824 году и имевшие национал-патриотическую направленность, существовали на окраинах Российской империи. Следствием было установлено, что стержнем как немногочисленных «Черных братьев» в Крожском военном училище и Учебно-моральном союзе, так и многочисленных (более 100 членов) объединений «Филоматы» и «Филареты» в Виленском университете была польско-литовская гимназическая и студенческая молодежь618.

«Великая победа над Наполеоном давала новые надежды, вся Россия ожила новой жизнью! Всем было легко и свободно, и все веселились»619, – так что в общественном движении доминировала практика создания неполитических тайных обществ – досуговых, игровых, подражательных, пародийных. Их конспиративность была относительной, число превосходило политические, а модель тайного союза рассматривалась членами (главным образом представителями молодого поколения аристократической и интеллектуальной элиты дворянства) как механизм самореализации, инструмент освобождения от бытовой помещичьей рутины, форма организации общения и проведения досуга. К данному типу можно отнести петербургские союзы – Общество мстителей (1814–1816), созданное в Пажеском корпусе юным Е. А. Баратынским в подражание шиллеровским «Разбойникам»; Общество квилков (неких. – Т. А.) (1819–1822), учрежденное там же пажом А. Н. Креницыным для ограждения воспитанников корпуса от несправедливых взысканий начальства; Общество друзей признательности и Вольное общество любителей прогулки (1820–1822), участники которых, главным образом литераторы (В. И. Панаев, А. М. Княжевич и др.), гуляли вместе пешком, обсуждая литературные новинки620; Тайное общество свиней (1822–1824), имевшее гомосексуальный характер и отражавшее стремление не только к свободе проведения досуга, но и к вольности в сексуальных отношениях. Московское Общество кавалеров пробки (1815–1817) было открыто И. П. Буниным для совместных застолий621. «Французский парламент» (1821–1826), созданный в Петрозаводске в подражание современным ему сословно-представительным реалиям Франции эпохи Реставрации, объединял мелких провинциальных чиновников, которые проводили время в коллективных литературных развлечениях, постоянных шутках и застольях622.

Как видно, важнейшей мотивацией для создания первых неполитических и имевших политические элементы российских тайных обществ были потребность молодого поколения русского дворянства в новых типах социальных связей и стремление использовать западные культурные модели общественной жизни. Это также находило отражение в культуре салонов и деятельности «вольных обществ» – Вольного общества любителей российской словесности, Вольного общества словесности, наук и художеств, «Беседы любителей русского слова», и прежде всего – «Зеленой лампы» и «Арзамаса». Последних с тайными союзами 1810‑х годов сближали конспиративный антураж (система отбора членов, ритуалы посвящения и собраний, особая символика и внутренняя иерархия) и отсутствие четкой ориентации на конспиративность. В первой четверти XIX века в России так и не сложилась классическая политическая конспирация в духе карбонаризма, как не установились и прямые, тесные связи декабристских организаций с карбонарскими вентами.

Сам декабризм, генетически зародившийся не просто в офицерской, а в штабной среде, при своем зарождении шел общими для большинства нелегальных объединений путями: от дружеского, досугового союза к мирной политической оппозиции, имел схожие и отличительные черты и с современной ему европейской конспирацией, и с отечественными недекабристскими обществами. Еще в 1815 году Н. И. Тургенев и М. Ф. Орлов, имея рукописные списки устава Тугендбунда, работали над созданием подобного ему российского патриотического общества, уставом и программой. 9 февраля 1816 года было создано Общество истинных и верных сынов Отечества, или Союз спасения. Его учредители заимствовали не только патриотические идеи Тугендбунда, но и его организационный, а главное – политический опыт, выражавшийся в отрицании якобинизма и стремлении к установлению конституционной монархии мирным, реформаторским путем623. При этом декабристы не считали свое Тайное общество ответвлением ни иллюминатов, ни «карбонаров». Так, Н. М. Муравьев в следственных показаниях подчеркивал, что знал об иллюминатах только из книги аббата А. Баррюэля и никогда «не пожелал бы вступить в сие общество»624. В. Л. Давыдов указывал, что «общество иллюминатов имело большое влияние на мнения и политические понятия европейских народов, но только не на Россию»625. По утверждению одного из основателей Союза благоденствия и руководителя его филиала Ф. Н. Глинки, тактические установки российских «либералистов всегда были весьма отличны от карбонарских». В своих ответах на вопросные пункты Следственной комиссии он указывал, что «карбонары стремятся усилить злоупотребления взяточников и поддерживают их, закрывая их дела», чтобы способствовать социальной нестабильности, «дабы народ, прискучив настоящим порядком вещей, сказал: „Дайте нам что-то новое!“ Такова деятельность карбонаров! А прежде бывшего (до 1821 года) общества деятельность в непощажении зла была совершенно противукарбонарская!». Она имела «вид некоего нравственного рыцарства чрез мирное воевание противу зла и защиту добра»626.

Можно было бы усомниться в искренности утверждений Н. М. Муравьева, В. Л. Давыдова, Ф. Н. Глинки, полученных в ходе следствия, если бы они не находили подтверждение в эпистолярии Александровской эпохи и мемуаристике декабристов, не предназначенной для публикации. С. П. Трубецкой в своих письмах близкому другу И. Н. Толстому от 14 и 29 августа 1822 года из Петербурга, говоря о событии, взволновавшем столицу, то есть подписке о непринадлежности к тайным обществам, и считая эту акцию правительства «образцом глупостей», тем не менее подчеркивал свое удовлетворение, что он «не карбонар»627. А. Е. Розен ретроспективно писал применительно к Семеновской истории, что И. В. Васильчиков «сделал ошибку, сделав из мухи слона». Но, по его мнению, «всякий начальник» впал бы в ту же ошибку, если бы действовал «под влиянием напрасных опасений или предубеждений, – тогда все устрашены были карбонаризмом»628.

При этом декабристские организации существенно отличались и от современных им отечественных нелегальных союзов, а именно: чисто офицерским составом; наличием уставных и программных документов; несколькими типами конспирации с большей или меньшей закрытостью и иерархичностью; гибкой тактикой воздействия на верховную власть и дворянское общество в целях усиления или реанимации правительственного и общественного либерализма; ретроспективным утверждением исторической закономерности появления своего Тайного общества, социально-экономическим и социально-политическим обоснованием его деятельности629.

Политика Александра I в отношении движения тайных обществ в России

Дефиниция «тайное общество» в русском официальном делопроизводстве стала употребляться довольно поздно, с начала XIX века. Так, хотя деятельность кружка «смоленских заговорщиков» попала в поле зрения правительства, но в отношении к нему это понятие еще не применялось. Данный термин появился в правительственных материалах в эпоху франко-российской конфронтации. 13 января 1807 года взамен секретного, утратившего свою значимость и бездействовавшего Комитета высшей полиции (1805–1807) был учрежден новый орган политического розыска, действующий открыто, – Комитет охранения общей безопасности630. Во многом его создание обусловливалось уверенностью русского правительства в антироссийских происках Франции путем эскалации движения тайных обществ. Н. Н. Новосильцов во всеподданнейшей записке об учреждении Комитета, утвержденной Александром I 2 января 1807 года, подчеркивал:

Коварное правительство Франции, достигая всеми средствами пагубной цели своей, повсеместных разрушений и дезорганизации, между прочим, как известно, покровительствует рассеянным во всех землях остаткам тайных обществ под названием иллюминатов, мартинистов и других тому подобных; и чрез то имеет во всех европейских государствах <…> тайных сообщников, которые, так сказать, побочным образом содействуют французскому правительству, и посредством коих преуспевает оно в своих злонамерениях631.

Комитет, призванный координировать и контролировать работу всех полицейских структур России, на своих заседаниях рассматривал прежде всего дела о государственной измене, «тайных заговорах против общей безопасности». Согласно Правилам его работы от 31 августа 1808 года, для обеспечения «общественного спокойствия» он должен был анализировать всю информацию полиции о возникновении новых сообществ, то есть «о всяком вновь открывающемся скопище или собрании подозрительном»632.