Восьмой контур

Я посмотрела на свои руки: серые волокна грибницы под кожей шевелились уже открыто, стягивая пальцы в жесткие, неподвижные узлы, лишая меня воли. Моё тело в этой симуляции стремительно теряло человеческие свойства, подчиняясь финальной команде уничтожения личности.

Индикатор на экране дополз до девяноста пяти процентов. Бежать было некуда, позади дышало небытие. И в этот самый миг из глубины провала, прямо из густого, хаотичного сплетения бледных нитей, донесся едва слышный, сухой и ни на что не похожий шорох.

Будто кто-то там, на самом дне перекрытий, торопливо перелистывал страницы старой, плотной бумаги. Синяя папка, о которой говорила призрачная проекция Елены, среагировала на критическое изменение всей архитектуры дома. Данные истинного ядра начали всплывать наружу до того, как код сотрет их окончательно. Этот звук был живым. Он не был закольцован, как секундная стрелка.

Шкала перезагрузки моргнула, застыв на роковой отметке в lifestyle девяносто девять процентов. Экран ноутбука на секунду ослепительно вспыхнул, готовый выдать финальный импульс обнуления.

Я закрыла глаза и, не раздумывая больше ни секунды, сделала шаг назад. Шаг в пустоту.

Я нырнула в рваный провал пола, ориентируясь исключительно на этот сухой, шуршащий звук страниц. Ветер симуляции, ледяной и свистящий, мгновенно ударил мне в лицо, сдирая остатки навязанного тепла. Я летела вниз, сквозь густое сплетение пульсирующих нитей грибницы, которые с сухим треском лопались, задевая мои руки и ноги. Багровый свет кабинета остался где-то вверху, а здесь, в изнанке дома, туман снова становился плотным и серым.

В падении я отчаянно вытянула руки перед собой, ломясь сквозь вязкие потоки воздуха и ловя пальцами ускользающее пространство. Каждая секунда этого полета казалась растянутой в вечность. Мимо меня проносились обрывки усеченных комнат, смазанные текстуры обоев и серые пятна, похожие на стертые мазки масляной краски. Мой разум цеплялся за этот шорох, как тонущий за соломинку.

Шорох страниц раздался совсем близко, прямо под моим левым предплечьем. Мои пальцы, уже наполовину онемевшие от нарастающего космического холода, наткнулись на жесткий, шероховатый кусок плотного пластика.

Синяя папка.

Я намертво зажала ее под мышкой, чувствуя, как пластиковые края больно врезаются в ребра сквозь тонкую ткань платья. Эта боль была прекрасна — она означала, что я всё еще существую. Я мертвой хваткой вцепилась в нее в тот самый миг, когда всё мое тело пронзила дикая, раздирающая вспышка белого света, а из динамиков парящего далеко над головой компьютера донесся финальный, оглушительный и торжествующий аккорд перезагрузки. Код сомкнулся вокруг нас, увлекая на новый, неизведанный круг адского лабиринта Артура, но в моих руках уже была зажата главная, неопровержимая тайна Проекта «Элизиум».

Глава 29: Фиксация синестезии

Я заставила себя замереть, удерживая на лице маску абсолютной, граничащей с безразличием покорности. Мои пальцы, коснувшись стеклянных граней стакана, мгновенно ощутили его колоссальную, противоестественную тяжесть. Вода внутри не шевелилась. Она была похожа на кусок монолитного хрусталя, вросшего в пластик, и этот холод через подушечки пальцев стремительно поднимался вверх по предплечью, угрожая парализовать всю правую сторону моего тела.Вырванная тридцать третью страница под лифом платья казалась раскаленной пластиной. Она жгла кожу, вступая в яростный резонанс с ледяной свинцовой жидкостью в моих руках. Мой настоящий пульс в реанимации, пробивавшийся сквозь плотную бумагу, забился чаще, рвано и неровно: тук-тук-тук… тук… тук-тук.Артур стоял вплотную к кушетке. Его высокая, перекошенная фигура в белом халате заслоняла собой единственный источник света — тусклую лампу над железной дверью бункера. Из его левой глазницы продолжал лениво сочиться прозрачный, тягучий сок, который падал на стерильный бетонный пол без малейшего звука. Он не мигал. Его бездонные угольные шахты вместо глаз сканировали мое лицо, выискивая малейшие синаптические шумы, которые могли бы выдать уцелевшую память о Елене, Рэе и прыжке в провал.— Почему ты медлишь, Рита? — его баритон прозвучал ровно, но в глубине этого звука я отчетливо уловила нарастающий, утробный скрежет заклинившего трансформатора. Система тратила колоссальные ресурсы на то, чтобы удерживать жесткие бетонные стены этого нового сектора, и мое сопротивление заставляло код сбоить. — Доктор Хэррис предупреждал, что задержка в приеме стабилизатора может спровоцировать необратимый распад затылочной коры. Ты ведь хочешь выздороветь? Ты ведь хочешь, чтобы мы вернулись в наш сад?Он протянул свою длинную, бледную ладонь без ногтей и аккуратно, но непреклонно обхватил мои пальцы поверх стекла. Его прикосновение было сухим и мертвым, как пожелтевшая пергаментная бумага. Я поняла: если я сейчас сделаю хоть одно резкое движение, если я попытаюсь выплеснуть эту воду или закричать — он мгновенно распознает скрытый под платьем обрывок страницы и запустит третью перезагрузку. А третьего обнуления мой угасающий в реальной больнице мозг просто не выдержит.Я медленно, преодолевая страшный вес стакана, поднесла его к губам.Ледяной вакуум коснулся моей кожи. Но в ту самую секунду, когда первая капля этой неподвижной жидкости должна была сорваться в мое горло, я незаметно, самым кончиком языка, уперлась в внутренний край стеклянного ободка. Я сымитировала глубокий, судорожный глоток, заставив мышцы шеи и кадык дернуться в идеальной синхронности с его ожиданиями.На самом деле я не проглотила ни капли. Вся эта тяжелая, свинцовая масса осталась во рту, обжигая слизистую невыносимым химическим вкусом мела и ржавчины. Мне стоило титанических усилий не закашляться, не выдать себя судорожным спазмом легких.Я отняла стакан от губ и протянула его обратно Артуру. На дне осталось чуть больше половины — ровно столько, сколько нужно, чтобы симуляция зафиксировала успешный прием «лекарства».Лицо Артура мгновенно разгладилось. Его безупречная, манекенная улыбка вернулась на место, а огромные черные зрачки на долю секунды сузились, возвращая его глазам подобие нормального человеческого вида.— Вот и умница, — тихо произнес он, забирая стакан. — Твой синаптический фон выравнивается. Периметр стабилен. Я спущусь в подвал, нужно проверить распределительные узлы отопления после перезагрузки. Отдыхай, Рита. Теперь ты в полной безопасности.Он повернулся и плавно, скользящими шагами двинулся к выходу. Тяжелая железная дверь бункера за его спиной закрылась с плотным, герметичным щелчком. Латунный замок снаружи встал в паз, отрезая меня от коридора.Как только шаги Артура затихли, удаляясь в направлении подвальной лестницы, я рухнула на колени прямо перед сливным отверстием в углу бетонного пола. Глотать эту жидкость было нельзя — она бы окончательно зацементировала мой разум. Со всей силы я выплюнула скопившуюся во рту тяжелую серую массу прямо на ржавую решетку слива.Вещество с громким, утробным шипением рванулось вниз, проедая металл и уходя тонкими, волокнистыми струйками глубоко в перекрытия первого этажа. Дом вокруг меня мелко задрожал, отвечая на этот химический ожог.Я судорожно запустила руку под лиф платья и достала сложенную вчетверо тридцать третью страницу. Бумага была мокрой от моего пота, но чернила устояли. Мой настоящий пульс, пробивавшийся сквозь нее, теперь вибрировал четко и осязаемо, указывая прямой путь сквозь бетонный пол. Прямо под моими коленями, в самой глубине сектора ноль, билось синаптическое ядро Проекта «Элизиум». И теперь, когда Артур считал меня послушной куклой, у меня было всё, чтобы начать демонтаж его ледяного кошмара.

Я судорожно запустила руку под лиф платья и достала сложенную вчетверо тридцать третью страницу. Бумага была мокрой от моего пота, но чернила устояли. Мой настоящий пульс, пробивавшийся сквозь нее, теперь вибрировал четко и осязаемо, указывая прямой путь сквозь бетонный пол. Прямо под моими коленями, в самой глубине сектора ноль, билось синаптическое ядро Проекта «Элизиум». И теперь, когда Артур считал меня послушной куклой, у меня было всё, чтобы начать демонтаж его ледяного кошмара.

Я заставила себя подняться с колен, пряча драгоценный лист обратно в складки ткани. Времени оставалось в обрез: Артур ушел в подвал, но датчики его фальшивого мира фиксировали любое резкое изменение эмоционального фонда. Мне нужно было действовать тихо, не ломя хрупкий фасад вежливости.

Я подошла к тяжелому письменному столу, стоявшему в углу серой комнаты. На его полированной поверхности не было ничего, кроме тусклого отблеска потолочной лампы. Я медленно провела ладонью по стыку ящиков — древесина казалась слишком идеальной, без единой зазубрины или следа времени. Этот стол был частью обновленного кода, монолитным выростом бункера, призванным запереть меня здесь на следующие несколько сотен глав.

Но едва мои пальцы коснулись нижней панели стола, как пульсация у меня на груди резко усилилась. Вырванная страница словно раскалилась, пробивая кожу частыми, рваными толчками реального пульса. Тук-тук-тук... тук... тук.

Я нагнулась и заглянула под массивную столешницу. Там, в глубокой тени, бетонные плиты пола вели себя иначе. Ровно на стыке двух блоков проступала тонкая, едва заметная трещина, из которой не пахло пылью. Оттуда веяло знакомым ледяным вакуумом и резким, бьющим в нос запахом озона. Это была точка излома. Тот самый зазор в архитектуре Артура, который он еще не успел затереть после экстренной перезагрузки сектора.

Я уперлась руками в массивные ножки стола и попыталась сдвинуть его в сторону, чтобы освободить проход. Дерево под моими пальцами на секунду промялось, как плотный картон, а затем вернуло свою жесткость. Дом сопротивлялся моим действиям. Гул в стенах, до этого бывший лишь глухим фоном, мгновенно перерос в яростный, угрожающий рокот.

Где-то глубоко внизу, на подвальной лестнице, раздался первый, тяжелый металлический стук. Артур почувствовал сбой в системе. Его чугунные шаги начали стремительно приближаться к первому этажу, выламывая куски реальности с каждым новым ударом подошв о ступени. Он возвращался, чтобы навсегда зафиксировать этот сектор и стереть мою упрямую память.

Я не стала отвечать. Нырнув в тесное пространство под стол, я со всей силы обрушила зеркальное полотно на бетонную трещину в полу.

Удар вышел тяжелым. Вместо звона осколков комнату содрогнул мощный электрический треск. Острые стеклянные обломки зависли в воздухе, тускло мерцая ядовито-синим светом. Бетон под моими коленями начал стремительно растворяться, расползаясь в стороны, как прогнившая бумага.

Прямо под письменным столом открылся глубокий, вертикальный колодец, уходящий в самую изнанку этого фальшивого мира. Там, в абсолютной темноте подземелья, лениво пульсировало гигантское синаптическое ядро сектора ноль.

Артур бросился ко мне, ломая паркет и превращая стены комнаты в плоские серые полосы. Его бледные удлиненные пальцы судорожно сомкнулись в паре сантиметров от моего плеча.

Я крепче прижала ладонь к сложенной тридцать третьей странице на груди, зажмурилась и прыгнула в пробитый колодец под столом, увлекая себя прямо в пульсирующее сердце его ледяного кода.

Падение в сектор ноль оборвало удушающий рокот бункера, сменив его на плотный, звенящий вакуум. Я летела спиной вниз сквозь колоссальное переплетение бледных фосфоресцирующих жгутов, которые ветвились во все стороны, образуя сложную трехмерную паутину. Каждый мой вдох давался с трудом — воздух здесь был перенасыщен ледяным озоном и резким привкусом спирта, характерным для операционных залов реанимации.

Вырванная страница у меня на груди вибрировала так сильно, что ткань серого платья начала слабо светиться неоновым синим цветом. Этот свет прорезал темноту подземелья, выхватывая из мрака очертания самого ядра.

Оно находилось прямо под мной. Огромный, пульсирующий сгусток концентрированных серых волокон, внутри которого, словно в коконе, угадывались контуры чего-то массивного и угловатого. Это было синаптическое сердце Проекта «Элизиум» — прибор, удерживающий мой разум в вечной коме.

Сверху, из пробитой бреши под столом, за мной потянулись бледные, бесконечно удлиняющиеся руки Артура. Они сплетались в один тяжелый, ртутный канат, который стремительно падал вслед за мной, пытаясь перехватить мое тело до того, как я коснусь центрального распределителя.

Вдруг одна из бледных нитей, мимо которой я пролетала, резко натянулась. С сухим хрустом латекса и хлопком статического электричества она преградила мне путь, заставив мое падение замедлиться. Прямо передо мной из фосфорической глубины кокона медленно проявилось лицо.

Но это был не Артур и не Елена.

На меня смотрели мои собственные глаза. Внутри ядра симуляции, в самом центре сектора ноль, находился мой собственный призрачный аватар — архивная копия Маргариты М. до того, как авария пятнадцатилетней давности стерла ее личность. Моя прошлая жизнь, запертая в синаптической клетке, беззвучно шевелила губами, транслируя финальное предупреждение.

Глава 30: Зеркальный кокон

Я застыла в полуметре от пульсирующего кокона, удерживаемая бледными, натянутыми до предела жгутами синаптического ядра. Плотный лист тридцать третьей страницы, прижатый к моей груди, вибрировал в унисон с бешеным ритмом, который транслировал мой собственный архивный двойник из глубины серых волокон. Наши глаза встретились — ее янтарный, чистый взгляд из прошлого и мой, иссушенный пятнадцатью годами кошмара.

Каждое движение внутри этого глубокого колодца давалось с колоссальным трудом. Пространство сектора ноль было настолько плотным, что казалось, я плыву в застывающем оптическом стекле. Сверху, из пробитого колодца бункера, с тяжелым свистом падал ртутный канат, сплетенный из бесконечно удлиняющихся рук Артура. Холод его приближения уже сковывал мои плечи, заставляя ткань серого платья покрываться хрупкой изморозью. Весь этот мир, созданный с такой пугающей точностью, трещал по швам, но защитные механизмы симуляции всё еще пытались настичь меня, чтобы отбросить на исходную точку.

— Маргарита, — беззвучные губы моего отражения внутри кокона наконец сформировали отчетливые звуки, которые зазвучали прямо в моих костях, минуя слуховой нерв. — Артур не крал твою жизнь. Он отдал свою. В той аварии пятнадцать лет назад его мозг погиб первым. Это ты, Маргарита, построила «Элизиум», чтобы удержать остатки его синаптической сети. Ты выдающийся ученый, но твой собственный разум не выдержал перегрузки и чувства вины. Ты поменяла вас местами в своей памяти. Монстр, который преследует тебя все эти циклы, — это твоя собственная защитная программа, которая не дает тебе умереть от горя и удерживает тебя в вегетативном статусе.

У меня перехватило дыхание. Воздух, перенасыщенный озоном, застрял в легких ледяным комом. Вся архитектура моего затянувшегося кошмара перевернулась, обнажая страшную, шокирующую истину. Существо с черными безднами вместо глаз, которое я считала своим мужем и безжалостным мучителем, было лишь моим собственным изобретением. Ледяным щитом, который я сама выковала в лаборатории, чтобы защитить свое сознание от осознания того, что живого Артура больше нет на этой земле. Все эти пять тысяч дней я бежала от собственного бессилия.

Ртутный канат Артура с сухим треском обрушился на бледные жгуты, удерживавшие меня в воздухе. Ледяные пальцы без ногтей мертвой хваткой вцепились в мое правое запястье, ломая суставы и утягивая назад, вверх, к началу нового, бесконечного цикла послушания и фальшивого уюта загородного дома. Сама система «Элизиума» пыталась защитить ядро от окончательного уничтожения.

Я закричала, но этот крик был наполнен не страхом перед бездной, а дикой, яростной решимостью человека, который наконец узнал свое настоящее имя. Свободной левой рукой я выхватила сложенную вчетверо тридцать третью страницу из-под лифа платья и, преодолевая сопротивление плотного воздуха, со всей силы прижала ее к глянцевой поверхности кокона, прямо к ладони своего архивного двойника.

— Слияние! — выдохнула я, впечатывая подлинные синаптические графики в структуру ядра.

Багровый свет сектора ноль мгновенно сменился слепящей, абсолютной белизной, которая выжгла все тени. Миллионы бледных волокон грибницы вокруг нас взорвались миллиардами чистых, электрических искр. Гул трансформатора перерос в оглушительный звон распадающегося кода. Фигура Артура, державшая меня за руку, начала стремительно истончаться, теряя свою пугающую, монолитную массу. Его вытянутый силуэт сжался до нормальных человеческих пропорций.

На его сером, лопающемся лице впервые за все эти главы проступили настоящие, теплые человеческие слезы, а черные бездны глаз начали медленно растворяться, возвращая ему прежний, живой, серый и бесконечно любящий взгляд. Он больше не был манекеном. Моя память возвращала ему его истинный облик в последние секунды существования этого мира.

— Спасибо, Рита, — прошептали его губы, и этот голос был тем самым настоящим, сорванным баритоном с обгоревшей аудиокассеты. — Ты должна отпустить меня. Проснись.

Проект «Элизиум» начал окончательный, необратимый демонтаж всей своей структуры, стирая бетонные стены бункера, бесконечные коридоры и фальшивые зеркала. Мы летели сквозь эту слепящую белизну навстречу финалу нашей долгой и страшной игры, где границы между создателем и жертвой были стерты навсегда.

Глава 31: Тяжесть чистого воздуха

Белизна не растаяла — она застыла. Она обрела плотность, превратившись в шершавую текстуру дешевой побелки на потолке, прямо над моей головой.

Я сделала вдох. Мои легкие отозвались такой дикой, раздирающей болью, словно в них плеснули жидкого стекла. Воздух. Он не пах лавандой. Он не пах ванильными круассанами Артура. Он был едким, пропитанным застарелой сыростью, канифолью, пылью и чем-то приторно-химическим, от чего к горлу мгновенно подступил сухой, лающий кашель.

Я попыталась поднять руку, чтобы коснуться лица, но пальцы не послушались. Правое запястье было намертво примотано жесткими матерчатыми ремнями к металлическому поручню кровати. Из локтевого сгиба тянулась пожелтевшая, покрытая каплями конденсата пластиковая трубка.

Рядом со мной не было медицинских мониторов с глянцевыми экранами. Не было ритмичного, убаюкивающего «пип... пип... пип...». Вместо этого в полумраке помещения раздавался натужный, прерывистый хрип старого дизельного генератора, работающего где-то за стеной.

Я повернула голову. Шея хрустнула так громко, словно позвонки были сделаны из сухого мела.

Это была не стерильная реанимация современной клиники. Это была подвальная лаборатория. Облупившиеся серые стены, покрытые потеками конденсата. Тяжелые стеллажи, заставленные покрытыми слоем вековой пыли серверами. От них к моей кровати тянулись сотни толстых черных кабелей — они жгутами оплетали ножки кушетки, точь-в-точь как бледные волокна синаптической грибницы в моем кошмаре.

— Рита?.. — раздался хриплый, надтреснутый женский голос из темноты у двери.

В круг света, падающий от единственной свисающей на оголенном проводе лампы, шагнула женщина. На ней был грязный, некогда белый лабораторный халат. Ее лицо было покрыто сеткой глубоких, старческих морщин, а некогда антрацитово-черные волосы теперь были полностью серебряными от седины.

Елена. Но ей было не тридцать лет, как на моем званом ужине. Перед заржавевшими стойками серверов стояла старуха, чьи руки крупно дрожали, удерживая засаленный пластиковый планшет.

— Господи, Рита... Ты всё-таки сделала это, — она осела прямо на грязный бетонный пол, и из ее блекло-зеленых глаз покатились слезы. — Пятнадцать лет... Пятнадцать лет ты удерживала его ядро внутри своей головы.

Я открыла рот, но вместо слов из моей иссушенной гортани вырвался лишь тихий, свистящий хрип. Мой мозг, только что сбросивший багровые оковы «Элизиума», лихорадочно пытался осознать масштаб катастрофы. За стенами этой подземной лаборатории лежал совершенно чужой, незнакомый мир, где время не двигалось назад по воле заевшей секундной стрелки.

Артур действительно погиб на 44-м километре шоссе. И всё, что осталось от его личности, все эти пять тысяч дней питалось за счет моих собственных синапсов, выжигая мой разум дотла.

— Елена... — наконец выдавила я, и этот звук показался мне чужим. — Где... мы?

Старуха медленно подняла голову, и в ее глазах я увидела отблеск того самого первобытного страха, который преследовал меня в коридорах фальшивого дома.

— Нас заблокировали, Рита, — прошептала она, оглядываясь на тяжелую железную дверь подвала. — Корпорация узнала, что синаптическое ядро Проекта «Элизиум» отключилось от твоей коры. Они уже идут сюда. Им нужен код. И если они заберут твои черновики, они запрут в этой петле всю планету.

В этот миг генератор за стеной захлебнулся. Лампочка над моей головой моргнула и погасла. Подвальные помещения погрузились в кромешную тьму, но прямо посреди этой темноты, у дальней стены, внезапно вспыхнул едва заметный, призрачный сизый туман.

И из этого тумана на меня снова посмотрели две огромные, немигающие черные бездны вместо глаз. Артур не исчез. Он просто перешел за мной в реальный мир.

Глава 32: Синтаксис железа

Тьма, обрушившаяся на подвал после того, как заклинивший генератор в последний раз захлебнулся собственной масляной гарью, не была пустой — она была осязаемой, тяжелой, как слои сырого, слежавшегося сукна. Воздух в одно мгновение превратился в холодный, застойный кисель, пропитанный резким запахом канифоли, старой обгоревшей изоляции и тем самым приторным, едва уловимо сладковатым ароматом потревоженной земли, который я почувствовала в прихожей своего фальшивого дома. Сизый туман у дальней стены, где тускло поблескивали полуразобранные стойки серверов, сгущался с пугающей, противоестественной скоростью. Две бездонные, угольно-черные шахты зрачков, принадлежащие призрачной проекции моего мужа, застыли прямо посреди этого марева. В них не отражались искры, всё ещё летящие от умирающего дизельного движка. Они просто впитывали в себя остатки света, расширяясь, деформируя геометрию комнаты и заставляя реальные, ржавые стеллажи казаться плоскими, нарисованными на мокром сером картоне.

— Елена... ремни... — мой хрип сорвался на судорожный, удушающий кашель, от которого ребра больно вдавились в жесткий матрас каталки.

Старуха не ответила. Она сидела на корточках прямо на холодном бетонном полу, и в слабом, грязном свечении треснувшего экрана её планшета я видела, как безумно прыгают её пальцы по клавиатуре. Её лицо, покрытое глубокими, выматывающими морщинами, мелко подрагивало, покрываясь цифровой рябью, точь-в-точь как изображение ложного доктора Хэрриса на мерцающем экране ноутбука в моем кошмаре. Контуры её плеч двоились. На долю секунды из-под облупившейся серой штукатурки стен за её спиной проступали блеклые, вертикальные полосы обоев из детской комнаты, которую мы так и не успели обустроить.

— Система не отвечает на принудительный демонтаж, Рита! — её голос звенел тонкой, ломающейся нотой подлинного, животного отчаяния. — Ядро «Элизиума»... оно не растворилось после того, как ты прижала страницу к кокону! Твой мозг больше не генерирует синаптический код, но эти проклятые сервера... они продолжают качать данные из твоих затылочных и теменных долей! Проводной хвост активен! Если мы не перережем магистраль, твоя личность выгорит до состояния девственно чистого листа через несколько минут!

Тяжелый, оглушительный удар сотряс железную дверь бункера. Звук пришел снаружи, из длинных, заброшенных коридоров заброшенного научно-исследовательского сектора, и отозвался в моих костях глухой, пульсирующей вибрацией. Кто-то с той стороны целенаправленно и методично выжигал массивный латунный засов термическим резаком — сквозь щели дверного косяка в темноту подвала уже поползли едкие, шипящие струи ядовито-зеленого дыма.

Я рванулась вперед, натягивая матерчатые путы на правом запястье. Жесткая, просмоленная ткань безжалостно врезалась в истончившуюся за пятнадцать лет комы кожу, но боли почти не было. Мои нервные окончания, слишком долго привыкавшие к идеальным, сгенерированным тактильным ощущениям «Элизиума», реагировали на внешние раздражители реального мира с пугающим, неестественным опозданием. Пальцы левой руки, чудом оставшейся свободной, судорожно зашарили по краю металлической каталки, наткнувшись на холодный, угловатый пластиковый корпус шприца-пистолета с остатками физраствора, который Елена использовала для промывки портов.