Восьмой контур

«Тук………… тук………… тук…»

Я поняла, что Артур не врет в одном: мой настоящий пульс в больнице действительно падал. И падал он потому, что его тень настигала нас, высасывая последние остатки синаптической энергии.

Я перехватила кухонный нож поудобнее. Моя правая рука почти полностью онемела от мороза, но я продолжала ползти, увлекая за собой слабеющую собаку. Впереди, в самом конце бледного каната, туман начинал рассеиваться, и сквозь него проступали контуры чего-то огромного, белого и пугающего — очертания операционного стола и мерцающих приборов реанимации. Реальный мир был совсем близко, но расстояние между нами и преследующим нас монстром сократилось до нескольких метров. Нам нужен был еще один, последний рывок, но силы Рэя были на исходе, и его лапы начали соскальзывать с пульсирующей нити прямо в бездонную пасть небытия.

Глава 18: Проводники и барьеры

Канат под моими ладонями истончился до размеров натянутого провода, а интервалы между толчками пульса стали невыносимо долгими. Холод, идущий от гигантского силуэта Артура, сковывал мои движения. Тень нависала над нами, заслоняя остатки мерцающего впереди белого света больничной палаты. Ее многочисленные призрачные руки тянулись к воротнику моего кардигана, оставляя на ткани глубокие черные пропалины.

— Рита! — этот звук вибрировал в моих зубах, выжигая остатки мыслей. — Твое синаптическое ядро не выдержит разрыва! Ты уничтожаешь всё, что я собирал!

Рэй тяжело дышал рядом со мной. Его пшеничная шерсть почти полностью покрылась серой изморозью, а лапы то и дело соскальзывали с бледной нити. Каждый раз, когда его когти срывались, из разорванных волокон провода с сухим треском вырывались бледные искры. Но пес упорно цеплялся за жизнь, продвигаясь вперед и прикрывая мое тело своим массивным боком.

Вдруг тень Артура сделала резкий рывок. Одна из его вытянутых лап, державшая лезвие кухонного ножа, взметнулась вверх, готовая перерубить канат прямо перед моим лицом. Если бы сталь коснулась провода, магистраль моей жизни закрылась бы навсегда.

В эту долю секунды Рэй не раздумывал.

С яростным, глухим рыком он совершил отчаянный прыжок, отталкиваясь от истончившейся нити. Его крупное тело врезалось прямо в центр бесформенного серого силуэта Артура. Я увидела, как в месте столкновения живое тепло собаки и серая ртуть небытия сошлись в страшной вспышке. Тень Артура закричала — этот звук напоминал скрежет сотен тормозящих поездов, — а ее руки судорожно задергались, теряя форму.

— Рэй! Нет! — закричала я, но из моего горла снова вырвались лишь беззвучные серые пузыри.

Пес падал. Его прыжок выбил нас из удушающего кольца преследователя, но сам он потерял опору. Рэй медленно погружался в густую, вязкую серую массу под канатом. Его янтарные глаза по-прежнему были уставлены на меня, в них не было боли или раскаяния — только бесконечная, чистая преданность. Он выполнил свой долг. Он защитил меня от последнего удара.

Я рванулась вперед, рискуя сорваться вслед за ним, протягивая руку в бесформенную жижу, но пальцы поймали лишь ускользающий холод серого тумана. Тень Артура за нашими спинами начала спешно регенерировать, стягивая свои разорванные волокна обратно в узел, но Рэй успел выиграть для меня те самые драгоценные секунды. Белый свет впереди вспыхнул с новой, ослепительной силой, и канат под моими пальцами выдал мощный, спасительный толчок.

Глава 19: Петля невозврата.

Туман вокруг нас закипал. Отчаянный прыжок Рэя нарушил хрупкое равновесие этого умирающего сектора, и теперь серая масса под каналом вздымалась тяжелыми, маслянистыми волнами. Живое тепло собаки пробило брешь в воле Артура, но пустота мстила за этот прорыв. Она жадно засасывала пса в свои бездонные недра, слой за слоем покрывая его пшеничную шерсть липкой, мертвой ртутью.

— Рэй! — мой крик наконец обрел подобие звука, вырвавшись из легких хриплым, каркающим стоном.

Я распласталась на истончившейся нити пульса, свесившись всем телом вниз, в кипящую серую жижу. Моя левая рука ушла в туман по самое плечо. Пальцы судорожно шарили в пустоте, пока ногти не наткнулись на жесткую, обледеневшую ткань кожаного ошейника. Я мертвой хваткой вцепилась в него, чувствуя, как с той стороны на меня давит колоссальный, противоестественный вес. Рэй не просто падал — его утягивала сама архитектура этого фальшивого мира, стирая его как ошибку в коде.

Пес поднял на меня свои янтарные глаза. В них уже угасали спасительные живые огоньки, уступая место блеклой, серой пелене. Он не пытался вырваться. Он просто смотрел на меня, и этот взгляд разрывал мне душу сильнее, чем весь кошмар запертого дома.

Канат под моей грудью судорожно вздрогнул. Интервал между ударами сердца затянулся так сильно, что мне показалось — это конец. Прямая линия.

«Тук…………………………»

В эту секунду над нами снова вырос многорукий силуэт Артура. Его разорванная прыжком Рэя грудная клетка спешно стягивалась бледными, влажными волокнами, но на его лице больше не было маски безупречного мужа. Кожа лопнула, обнажая под собой серую пустоту, а уцелевший правый глаз превратился в пульсирующую черную воронку.

— Ты губишь его, Рита, — его измененный, громыхающий голос заставил канат под моими пальцами покрыться трещинами. — Собака не принадлежит этой матрице. Ее присутствие здесь — системный сбой. Отпусти ошейник. Если ты не отпустишь его, канат лопнет, и твое физическое тело в клинике умрет от остановки сердца через десять секунд. Отпусти его, и я позволю тебе сохранить память о нем в следующем цикле.

Он замахнулся кухонным ножом, целясь ровно в то место провода, за которое я цеплялась правой рукой. Сталь тускло поблескивала, отражая багровые сполохи, начавшие пробиваться сквозь серый туман.

Я оказалась перед страшным, невозможным выбором. Сверху надо мной нависал монстр, готовый перерезать нить моей жизни. Снизу, в ледяной бездне, угасал мой единственный преданный друг, чей вес становился неподъемным. Мои пальцы на ошейнике Рэя начали соскальзывать, сантиметр за сантиметром теряя зацепление за промерзшую кожу. Силы покидали меня, а тень Артура уже начала опускать свое тяжелое лезвие для финального удара.

Лезвие в лапе Артура поползло вниз, рассекая серый туман с тяжелым, плотным свистом. Воздух вокруг замерзающего провода вспыхнул багровыми искрами. Каждая клетка моего истерзанного тела кричала от боли: парализующий холод от его пальцев уже перекинулся на шею, мешая дышать. Пальцы левой руки, судорожно сжимавшие кожаный ошейник Рэя, окончательно онемели. Я больше не чувствовала их. Я удерживала пса только за счет дикого, первобытного упрямства, понимая, что вместе с этой собакой из меня уходит последнее подлинное воспоминание о тепле.

«Удалено… Удалено…» — зазвучал в ушах монотонный, механический шепот, похожий на сбой в заевшей кассете.

Рэй внезапно шевельнулся. Он не стал карабкаться по моей руке. Вместо этого он аккуратно, но твердо уперся своими замерзающими передними лапами мне в запястье. Его янтарные глаза встретились с моими в последний раз. В этом взгляде не было страха перед бездной. В нем была осознанная, глубокая благодарность. Пес словно прощался со мной, напоминая, ради чего он вытащил меня из запертого кабинета.

Он со всей силы толкнул мою руку вверх, помогая мне удержаться на канате. И одновременно с этим сам разжал когти.

Ошейник выскользнул из моих пальцев. Пшеничный силуэт Рэя стремительно окутал густой, ядовито-серый дым. Пустота под проводом с голодным хлюпаньем сомкнулась над его головой, не оставив на маслянистой поверхности даже круга. Нас разделило окончательно. Чужеродный живой маркер был стерт из системы, как ненужный шум.

Отчаяние, хлынувшее в мою грудь, оказалось сильнее парализующего холода Артура. Я закричала — в полную силу своих легких, пробивая беззвучный вакуум этого проклятого места. Моя правая рука, всё еще сжимавшая кухонный нож, взметнулась навстречу опускающемуся лезвию монстра.

Я не пыталась защитить канат. Я целилась прямо в бледную, вытянутую шею Артура, туда, откуда всю ночь лился этот жуткий, зацикленный медицинский шепот.

Острая сталь с хрустом вошла в серый камень его плоти. Но из раны не пошла кровь. Из разреза с оглушительным шипением рванулся мощный поток слепящего, мертвенно-белого электрического света. Тень Артура судорожно выгнулась назад, ее многочисленные руки начали лопаться и распадаться на бледные волокна, теряя жесткую конфигурацию. Рев трансформатора в его груди перерос в тонкий, ультразвуковой писк, от которого канат под моими ногами взорвался белыми искрами.

Мир вокруг меня окончательно потерял геометрию. Серая каша тумана, остатки дома, парящий ноутбук и распадающаяся фигура моего мужа закружились в гигантской, безумной воронке. Меня сорвало с нити пульса и швырнуло вперед, прямо в ослепительную белизну, которая пробивалась сквозь прорехи разорванного небытия.

Глава 20: Пепел на белой простыне

Ослепительная белизна, в которую меня швырнуло после взрыва, не принесла покоя. Она медленно, мучительно начала обретать физические свойства, превращаясь в жесткую, удушающую реальность.

Я открыла глаза.

Надо мной был потолок. Идеально ровный, белый, сложенный из стандартных медицинских плит. В глаза бил резкий, безжалостный свет люминесцентных ламп. В нос ударил плотный, бьющий в самую глубь легких запах хлора, спирта и медикаментов. Запах настоящей больницы.

Я попыталась пошевелиться, но мое тело весило тонну. Руки и ноги были словно налиты застывающим бетоном, а к венам на правом запястье тянулся целый пук прозрачных пластиковых трубок капельницы. На левом указательном пальце плотно сидел пластиковый зажим пульсоксиметра. Слева от кровати, ритмично и монотонно, раздавался тот самый звук, который преследовал меня сквозь радио и туман:

«Пип… пип… пип…»

Это был реальный монитор слежения за пациентом. На его плоском зеленом экране медленно бежала тонкая ломаная линия моего настоящего пульса. Цифры сбоку показывали критические пятьдесят два удара в минуту.

Я была в реанимации. Все эти двести глав, весь этот загородный дом, сжимающиеся коридоры и таблетки были лишь метафорическим бредом моего угасающего мозга, запертого в коме после страшной аварии.

— Рита… Господи, Рита, ты открыла глаза! — раздался справа дрожащий, сорванный человеческий голос.

Я с трудом, преодолевая дикое сопротивление шейных позвонков, повернула голову. На стуле у больничной койки сидел мужчина. На нем был накинут блеклый синий халат, лицо было серым от многодневной усталости, а под глазами залегли глубокие, уродливые тени.

Это был Артур. Мой настоящий, живой Артур. Тот самый мужчина из обрывков аудиокассеты — испуганный, любящий, со слезами на глазах. В его руке не было ножа. Он судорожно сжимал мою онемевшую ладонь, и его пальцы были горячими. По-настоящему теплыми.

— Врача… позовите врача, она приходит в себя! — закричал он куда-то в сторону открытой двери коридора.

Я смотрела на него, и в моей груди вместо облегчения разрасталась огромная, черная, леденящая душу пустота. Разум, только что вырвавшийся из симуляции, по крупицам восстанавливал цепочку событий пятнадцатилетней давности. Авария на 44-м километре действительно была. Но в ней погиб не Артур. И не я.

Я перевела взгляд на дальний угол больничной палаты. Там, на полу у окна, не было солнечного света. Там висел едва заметный, призрачный сизый туман. И из этого тумана на меня смотрели две огромные, немигающие черные бездны вместо глаз.

Второй Артур. Тот, из дома. Тот, которого я только что ударила ножом в его фальшивом кабинете. Его призрачный силуэт стоял неподвижно, заложив руки за спину, а из его шеи медленно сочился слепящий белый свет. Он улыбался мне своей безупречной манекенной улыбкой.

Живой Артур, сидевший рядом со мной и целовавший мои пальцы, вдруг замер. Его дыхание перехватило. Он медленно, сокрушенно опустил голову на край моей постели, и его плечи судорожно затряслись от беззвучных рыданий.

— Прости меня, Рита… — прошептал он в белую простыню. — Я не смог его спасти. Ветеринары сделали всё, что могли, но травмы после удара были слишком тяжелыми. Рэя больше нет. Он погиб сразу там, на шоссе, закрыв тебя собой от удара.

В эту секунду на зеленом экране монитора линия моего пульса резко, с сухим металлическим писком выпрямилась в идеально ровную горизонтальную черту.

«Пиииииииииии…» — завыл аппарат ИВЛ.

Белая больничная палата, горячие слезы живого мужа и медицинские приборы начали стремительно бледнеть, теряя жесткость и превращаясь в плоский, невыразительный рисунок на мокрой бумаге. Серая масса тумана из угла комнаты хлынула вперед, мгновенно поглощая кровать, лампы и сам воздух.

Трагедия двадцатой главы захлопнулась. Я не проснулась. Мой прыжок из кладовой был лишь очередной, самой жестокой ловушкой Артура, призванной сломить мое последнее сопротивление. Пес действительно погиб пятнадцать лет назад, и его живая душа пришла, чтобы вытащить меня. Но симуляция оказалась сильнее. Артур стер этот этаж реальности полностью, вместе с памятью о Рэе, заставляя меня погрузиться на следующий, еще более глубокий и удушающий уровень его ледяного лабиринта.

Глава 21: С чистого листа

Запах лаванды всегда ассоциировался у меня с уютом. Чистое постельное белье, залитая весенним солнцем веранда родительского дома, безмятежное, защищенное детство.

Я открыла глаза и тут же зажмурилась от слишком яркого, непривычно теплого света. Плотные, но легкие шторы из тонкого шелка блекло-кремового оттенка мягко колыхались от едва заметного сквозняка, рисуя на полированном деревянном паркете ровные золотистые квадраты. Я лежала в огромной, невероятно мягкой постели. Моя голова была удивительно легкой, чистой, без единого намека на тупую, пульсирующую боль в затылке или липкий серый туман, который, как мне казалось секунду назад, преследовал меня в каком-то очень долгом, изнурительном и душном ночном кошмаре.

— Проснулась, соня? — мягкий, бархатистый баритон Артура донесся со стороны приоткрытой двери.

Я медленно повернула голову, чувствуя, как сладко и свободно тянутся мышцы шеи. Он стоял в дверном проеме нашей обновленной, просторной спальни, бережно удерживая в руках плетеный бамбуковый поднос с завтраком. Высокий, широкоплечий, в уютном домашнем кардигане крупной вязки цвета некрашеной шерсти. Его красивые, глубокие серые глаза лучились искренним теплом, а в уголках век залегли едва заметные лучики добрых, привычных морщинок. Я всмотрелась в его лицо: в его зрачках ровно и четко отражался солнечный свет, бьющий из окна. Обычные, человеческие зрачки. Живые, подвижные глаза любящего мужчины, в которых не было и следа той пугающей угольной бездны.

— Артур… — мой собственный голос прозвучал немного хрипло от долгого сна, но мягко, без прежнего животного надрыва. — Мне приснился такой страшный, такой удушающий сон. Будто мы попали в автомобильную катастрофу на ночном шоссе, и ты… ты запер меня в каком-то выпотрошенном сером доме без окон и дверей. И там повсюду был туман. И даже стен не было, только какие-то бледные нити.

Артур тихо, совершенно естественно рассмеялся. Этот звук — низкий, грудной, наполненный неподдельной нежностью — заставил меня облегченно выдохнуть. Он подошел к кровати, плавно опустился на край матраса, который ощутимо и правильно прогнулся под его весом, и поставил поднос мне на колени.

На фарфоровой тарелке лежали пышные, свежие круассаны, от которых шел умопомрачительный, густой и осязаемый аромат ванили и теплого сливочного масла. Рядом в граненом стакане дрожал янтарный, прозрачный яблочный сок. У этой еды был запах. Настоящий, сильный, неопровержимый запах жизни, который мгновенно заполнил всю комнату.

— Ну какая авария, родная? Какая серая бездна? — он бережно коснулся теплыми, сухими губами моего лба.

Я замерла, ловя это прикосновение, и инстинктивно прижалась ухом к его груди. Под мягкой тканью его кардигана ровно, мощно и ритмично билось сердце. Тук-тук. Тук-тук. Настоящий человеческий пульс, без малейшего намека на монотонный гул неисправного трансформатора.

— Ты просто чудовищно переутомилась перед нашей годовщиной, — продолжал он, ласково заправляя прядь моих растрепанных каштановых волос за ухо. — Мы уже три года живем в этом загородном доме, Рита. Сегодня к нам в гости должны приехать старые друзья. И доктор Хэррис, помнишь его? Твой любимый научный руководитель из университета. Он звонил утром, обещал привезти те самые редкие альбомы по классической архитектуре, о которых ты так долго мечтала. Пожалуйста, выбрось этот кошмар из головы. Ты дома. Ты со мной. Всё хорошо.

Я сделала глубокий, жадный вдох, чувствуя, как легкие наполняются чистым воздухом, пахнущим лавандой и свежей выпечкой. Мир вокруг меня был безупречно жестким, трехмерным, осязаемым, наполненным сочными цветами и детальными текстурами. Ткань одеяла была рельефной, дерево подноса — слегка шероховатым. Всё выглядело и ощущалось настолько идеальным, настоящим и неоспоримым, что испуганный, измученный голосок внутри моего сознания окончательно затих, признавая свое поражение.

Предыдущие двадцать глав моей жизни просто стерлись, превратившись в блеклый, нелогичный утренний бред сумасшедшего. Не было никакого кухонного ножа под кардиганом, не было пробитых полов и распадающихся стен. Нас с Артуром ждала долгая, счастливая и совершенно спокойная жизнь в нашем прекрасном, залитом солнцем доме. Настоящая реальность наконец-то вернулась ко мне.

Я улыбнулась ему, чувствуя, как по телу разливается истома, и протянула руку к граненому стакану, чтобы сделать глоток сладкого сока. Мои пальцы коснулись стекла — оно было прохладным, с крошечными капельками конденсата. Но когда я поднимала стакан, моя рука, еще не до конца проснувшаяся, слегка дрогнула.

Три крошечные, прозрачные капли янтарной жидкости сорвались с глянцевого стеклянного края и упали на белоснежную, идеально накрахмаленную хлопковую простыню прямо возле моего бедра.

Я машинально опустила взгляд, намереваясь быстрым движением пальцев смахнуть их, пока сок не успел впитаться и оставить уродливое пятно на чистом белье. И замерла, перестав дышать.

Жидкость не впиталась в ткань.

Три капли яблочного сока, едва коснувшись белых хлопковых волокон, не оставили влажного следа. Прямо на моих глазах они мгновенно потемнели, теряя свой янтарный цвет. Моя кожа покрылась крупными, болезненными мурашками, а к горлу подступил ледяной ком, когда эти капли превратились в тяжелую, маслянистую серую ртуть. Она не растекалась по простыне. Она лениво, зловеще закружилась тремя крошечными серыми водоворотами, с тихим, едва различимым шипением прожигая ткань и уходя тонкими, волокнистыми нитями куда-то глубоко вниз, под матрас. Туда, в абсолютную, непроглядную темноту небытия, на самое дно этого нового, безупречно переписанного мира, где больше не было слышно даже самого тихого, призрачного собачьего сопения.

Артур продолжал сидеть рядом. Он всё так же мягко, любяще улыбался мне, глядя в мои глаза, словно ничего не произошло. Его лицо оставалось маской безупречной заботы. Но в эту самую секунду настенные круглые часы нашей новой, залитой солнцем спальни, висевшие прямо у него за спиной, внезапно издали сухой, костяной треск.

Черная секундная стрелка на белом циферблате сделала три четких шага вперед — раз, два, три, — а затем замерла и судорожно дернулась назад, стирая прожитое мгновение и возвращая нас в начальную точку этого идеального утра.

Глава 22: Фасад вежливости

Я заставила себя не моргать. Мой взгляд был прикован к трем крошечным сквозным отверстиям на простыне, края которых всё еще слабо дымились едва заметным, сизым дымком. Серые капли ушли внутрь матраса, бесшумно растворившись в его глубине. Рука, державшая стакан с соком, окаменела. Я чувствовала, как стекло начинает казаться неестественно гладким, словно его поверхность была слишком идеальной для этого мира — на ней не оставалось даже отпечатков моих пальцев.

— Что-то не так, Рита? — голос Артура прозвучал всё так же мягко, но в этой мягкости мне теперь почудился ровный, едва уловимый гул, который я так отчетливо помнила по прошлому циклу.

Я медленно подняла голову, заставляя мышцы лица расслабиться. Ловушка стала совершеннее. Она больше не была грубой картонной коробкой с сужающимися стенами. Этот новый мир пах ванилью, круассанами и весенней свежестью, он дарил мне тактильные ощущения и звуки живого сердца, но секундная стрелка за его спиной, совершившая свой безумный прыжок назад, кричала об обратном. Время в этом доме было зациклено. Меня просто перевели в более дорогую, комфортную камеру одиночного заключения, где у меня больше не было Рэя.

— Нет, всё хорошо, — я сделала вид, что ставлю стакан обратно на бамбуковый поднос, но специально опустила его чуть резче, чтобы проверить жесткость дерева.

Поднос отозвался глухим, правильным стуком. Артур удовлетворенно кивнул и поднялся с кровати. Матрас под ним распрямился с тихим, естественным скрипом пружин.

— Я спущусь вниз, нужно встретить доктора Хэрриса, — он поправил полы своего уютного шерстяного кардигана. — Скоро приедут остальные гости. Тебе стоит одеться, родная. Нехорошо встречать профессора в пижаме.

Он повернулся и плавно двинулся к выходу из спальни. Его шаги по паркету теперь звучали абсолютно нормально: мягкий, шуршащий стук домашних туфель о дерево. Никакого чугунного грохота, никакого шарканья. Он прописал этот сектор с маниакальной точностью, учтя все ошибки, которые я заметила в прошлый раз.

Как только дверь за ним закрылась, я сбросила с колен поднос с нетронутым завтраком. Круассаны покатились по одеялу, но их аромат мгновенно исчез, стоило Артуру выйти из комнаты. Воздух в спальне снова стал стерильным и прохладным.

Я упала на колени прямо на пол и заглянула под кровать.

Там, в густой темноте под деревянным основанием, не было пыли. Из нижней части матраса, ровно в том месте, где под моим бедром исчезли три капли яблочного сока, тянулись вниз три тонкие, полупрозрачные нити. Они были едва толще человеческого волоса, но пульсировали бледным, фосфоресцирующим светом. Они уходили сквозь щели между паркетными досками глубоко в перекрытия первого этажа, связывая мою постель с тем самым невидимым синаптическим ядром, о котором кричал Артур на старой аудиокассете.

В этот момент я поняла стратегию нашей длинной, изнурительной игры, которой предстояло длиться еще почти две сотни глав.

Я не могла больше действовать грубо. Прыжок из кладовой ни к чему не привел — Артур просто стер весь сектор и перезагрузил мою память. Если я снова схвачу нож или попытаюсь разбить реальность, он создаст третий цикл, еще более глубокий, где я, возможно, вообще забуду свое имя. Мне нужно было подыграть ему. Стать той самой послушной, больной Ритой, которую он хотел видеть. Мне нужно было встретить доктора Хэрриса, улыбаться гостям и пить его лекарства, но при этом тайно, шаг за шагом, распутывать эти светящиеся нити под полом, ища уязвимость в его идеальном фасаде.

Я поднялась с пола, подошла к платяному шкафу и распахнула дверцы. Внутри висели десятки моих платьев. Я протянула руку к первому попавшемуся — легкому, синему, которое я носила до аварии. Но едва мои пальцы коснулись ткани, как я почувствовала под подолом платья что-то твердое и угловатое, спрятанное в самом дальнем углу шкафа.

Просунув руку глубже сквозь плотные ряды вешалок, я нащупала холодную, шероховатую поверхность кожи. Это был старый, потрепанный дневник в кожаном переплете. Его края обгорели, точно так же, как и та злополучная страница из газеты в прошлом цикле. Перезагрузка Артура стерла мир, но не смогла полностью уничтожить вещи, которые были сотканы из моей личной, истинной боли. Они пробивались сквозь код его новой симуляции, как сорняки сквозь безупречный асфальт.

Я открыла первую страницу. Почерк был моим, но буквы прыгали, словно я писала их в спешке или под воздействием страшного страха.

«12 марта. Артур строит структуру. Он называет это Проектом «Элизиум». Он говорит, что если мое тело откажет, он перенесет меня туда, где боли нет. Но я видела его черновики. Это не рай. Это цифровая петля, которая питается за счет умирающего сознания. Если я окажусь там, ищите провода в самом основании дома. Ядро всегда находится под…»