Восьмой контур

— Ложись, Рита... — этот шепот прозвучал не из угла, где клубился туман.

Звук родился прямо внутри моей черепной коробки, заставив виски взорваться острой, парализующей болью. Голос Артура больше не был тем мягким, бархатистым баритоном, который убаюкивал меня в начале нашего фальшивого весеннего утра. В нем отчетливо проступал тот самый монотонный, низкий гул неисправного трансформатора или натянутой до предела высоковольтной струны, который вибрировал в моем теле перед каждой перезагрузкой системы.

Призрак у стены сделал медленный шаг вперед. Его движения в физическом пространстве казались дергаными, ломаными, словно реальность сопротивлялась его конфигурации. В его бледной, вытянутой руке тускло, фосфоресцирующе поблескивало лезвие кухонного ножа — фантомный маркер, который мой разрушенный лобовым стеклом мозг притащил за собой из изнанки кабинета.

Я со всей силы вогнала стальную иглу шприца прямо под фиксирующий узел матерчатого ремня на запястье. Пластик с сухим треском лопнул, жидкость брызнула на металл, и волокна, размякшие от влаги, поддались под моим диким, первобытным напором. Рука была свободна.

В ту же секунду железная дверь подвала с оглушительным, утробным грохотом рухнула внутрь, подняв густое облако сухой цементной пыли.

В проем, окруженный сизым дымом термического прожога, шагнули три массивные фигуры. На них были тяжелые углепластиковые бронежилеты с эмблемой корпорации «Нейро-Статик» — три переплетенные лампы, вспыхивающие ядовито-синим светом. Лица штурмовиков были полностью скрыты за круглыми зеркальными масками шлемов, в которых уродливо и искаженно преломлялся блеклый свет их тактических фонарей. Они двигались пугающе синхронно, словно управлялись единым операционным ядром.

Но впереди них, не заботясь о пыли и копоти, шел человек без оружия.

Это был высокий, неестественно худой мужчина в безупречно отглаженном сером костюме-тройке, который казался абсолютно чужеродным среди облупившихся стен этого бетонного бункера. Его длинные бледные пальцы, лишенные естественных складок на фалангах и ногтевых лунок, небрежным, почти механическим жестом поправили тонкие роговые очки. Лицо мужчины было гладким, молодым, словно высеченным из куска матового пластика, но в уголках его глаз залегла глубокая, выматывающая тоска — точно такая же, какую я видела на лице своего мужа перед ростовым зеркалом в прихожей.

— Доктор Хэррис предупреждал нас, что объект продемонстрирует новые очаги терминального сопротивления, — его голос, пропущенный через встроенный в воротник вокальный процессор, лился ровно, безжизненно и убаюкивающе. — Маргарита, Проект «Элизиум» больше не принадлежит вашей частной памяти и вашей скорби. Вы уволены. Весь сектор ноль переходит на баланс ликвидационной комиссии корпорации.

Мужчина поднял левую руку, и штурмовики за его спиной синхронно вскинули тяжелые пневматические карабины, целясь ровно в область моей грудной клетки.

Однако, прежде чем Кристиан Вэн успел отдать команду штурмовикам, из-за стойки четвертого сервера, которая до этого казалась абсолютно мертвой и заваленной старыми куртками, раздался тяжелый, металлический скрежет.

Оттуда, шатаясь от слабости, но удерживая в руках массивный, самодельный прибор с вибрирующими медными катушками, вышла еще одна женщина. На ней был комбинезон технической службы, покрытый черными пятнами мазута, а ее лицо было скрыто за старой сварочной маской. Она резко подняла щиток, обнажая коротко подстриженные рыжие волосы и яростные, воспаленные от бессонницы карие глаза.

— Вэн, ты не заберешь её ядро, — крикнула она, и ее голос, хриплый и сорванный, заставил оперативников «Нейро-Статика» на долю секунды замешкаться. — Я закорочу синаптическую шину прямо сейчас!

Она рванула тумблер на своем приборе, и медные катушки в её руках издали такой мощный, раздирающий уши рев трансформатора, что пол под нашими ногами пошел легкой, осязаемой волной, а серые волокна грибницы под серверами вспыхнули миллиардами чистых электрических искр.

Рыжеволосая женщина перехватила прибор поудобнее, её пальцы в засаленных рабочих перчатках судорожно сжались на рифленой латунной рукояти. Из-под щитка её сварочной маски вместе с хриплым, прерывистым дыханием вырывались облачка плотного пара — температура в подвале стремительно падала, подчиняясь ледяному присутствию Кристиана Вэна и расползающемуся сизому мареву.

— Рита, не смей отключаться! — крикнула она, не оборачиваясь в мою сторону, но её карие глаза, воспаленные от многомесячной бессонницы, яростно блеснули в багровых сполохах катушек. — Это я, Тамара. Томка! Вспомни тридцать третью страницу нашего диплома, вспомни частотную модуляцию! Ты сама прописала эту лазейку в коде синаптической шины на случай, если сервера начнут жрать твою кору!

В моей голове, словно от удара тяжелым чугунным молотом, со звуком рвущейся струны лопнул очередной пласт амнезии.

Тамара. Наша лучшая аспирантка с кафедры классической биоинформатики профессора Хэрриса. Пятнадцать лет назад, когда оцифрованный загородный дом был лишь набором формул и ломаных графиков на маркерной доске, именно она рассчитывала плотность удержания операционного периметра. Всё это время, пока я блуждала по бесконечным коридорам своего удушающего лабиринта, послушно глотая желтые капсулы Артура, Тамара оставалась здесь, в сыром бункере, вместе со стареющей Еленой. Они вручную чистили порты, меняли перегорающие от перегрузок платы серверов и защищали мою угасающую душу от загребущих рук «Нейро-Статика».

— Тамара... — хрип вырвался из моей груди, сопровождаемый острой, колющей болью в затылке. — Твой прибор... он долго не выдержит.

— Знаю! — отозвалась она, и её комбинезон на плече на долю секунды покрылся мелкой цифровой рябью, словно пространство вокруг неё теряло жесткость и превращалось в мокрый картон. — Магнитное поле зациклено! Разряд бьет по их шлемам, но Вэн... Вэн кодирует периметр прямо на ходу!

Кристиан Вэн действительно не отступил ни на шаг. Мощный ультразвуковой рев медных катушек, от которого у меня из ушей едва не пошла кровь, казалось, вообще не причинял ему вреда. Штурмовики за его спиной застыли, их зеркальные маски шлемов пошли фиолетовыми и зелеными разводами, а ядовито-синие лампы на бронежилетах начали безумно мигать строго по очереди: левая, средняя, правая — назад, левая, средняя, правая — назад. Но сам Вэн оставался безупречно неподвижным.

Его длинные бледные пальцы без ногтей медленно, плавно скользнули к карману серого костюма-тройки. На его лице, похожем на маску из матового пластика, не дрогнул ни один мускул. Только левое веко едва заметно дернулось, обнажая на долю секунды крошечную белую точку в самой глубине его угольно-черного зрачка.

— Похвальное упорство, Тамара, — его голос, пропущенный через вокальный процессор, лился идеально ровно, полностью заглушая грохот самодельного генератора и писк сбоящих приборов. — Вы пятнадцать лет провели в этой выгребной яме, питаясь сухпайками и собирая мусор на заброшенных складах, чтобы удержать фантом погибшего биофизика. Но Проект «Элизиум» уже перерос рамки вашей кустарной лаборатории. На втором уровне сети сейчас находятся сорок тысяч оцифрованных доноров. Их синаптические поля синхронизированы. Вы не можете закоротить шину, не убив их всех.

Вэн вытащил из кармана небольшой серебристый цилиндр. На его матовой поверхности не было кнопок — только идеально гладкая пластина из тусклого темного металла, точь-в-точь как ртутный замок на двери кабинета Артура.

— Рита, слушай меня внимательно! — Тамара сделала шаг назад, прижимаясь спиной к моей каталке, её медный прибор вибрировал так сильно, что из его пазов пополз густой, едкий дым канифоли. — В цилиндре у Вэна — патч «Серия-Ноль». Если он активирует его, ядро сотрет сектор ноль вместе с нами. Вся наша пятнадцатилетняя работа превратится в пепел на белой простыне. Есть только один выход. Я должна перенаправить разряд катушек прямо в твой проводной хвост.

Я похолодела, чувствуя, как внутри всё перевернулось от животного ужаса.

— Ты... ты хочешь выжечь мне затылочную кору? — прошептала я, судорожно сжимая левой рукой обрывок матерчатого ремня.

— Нет! — крикнула Тамара, и в её карих глазах проступили настоящие, горячие слезы. — Я заброшу твоё сознание на второй уровень «Элизиума». Не в твою личную загородную тюрьму, а в их оцифрованный город. Туда, где Вэн прячет центральный распределитель данных. Ты должна найти точку слияния изнутри, Рита! Ты — единственный архитектор, который знает исходный синтаксис этого железа. Если ты не взломаешь сеть изнутри, мы обе никогда не вернемся.

Кристиан Вэн медленно прижал бледную ладонь к металлической пластине цилиндра. Воздух вокруг него мгновенно стал плотным, как кисель, а стены бункера начали медленно, на глазах, осыпаться серой золой, обнажая под облупившейся штукатуркой бесконечную, лениво шевелящуюся массу бледных волокон грибницы.

Индикатор на цилиндре вспыхнул багровым цветом. Нам оставалось меньше пяти секунд до того, как код сомкнется вокруг нас окончательно.

Тамара не стала ждать моего ответа. В её карих, воспаленных глазах на долю секунды вспыхнуло то самое абсолютное, спокойное знание, которое бывает у людей, до конца просчитавших финальный шаг в сложнейшем математическом алгоритме. Она горько и коротко усмехнулась, сбросив засаленной рабочей перчаткой тяжелую сварочную маску назад, на затылок.

— Извини, Рита. Нас на кафедре учили, что архитектор должен оставаться у пульта, даже если проект идет на снос, — её голос, лишенный прежней паники, прозвучал удивительно тихо и чисто сквозь нарастающий рокот.

Она резко развернулась всем телом, намертво блокируя своим массивным корпусом штурмовиков «Нейро-Статика». Прежде чем Кристиан Вэн успел до конца вдавить свои длинные, лишенные ногтей пальцы в багровую пластину цилиндра, Тамара со всей силы обрушила тяжелые медные контакты своего прибора прямо на центральную шину распределителя серверов у основания моей кушетки.

Удар вышел сокрушительным. Вместо привычного электрического звона или вспышки огня подвальную лабораторию сотряс колоссальный, утробный взрыв спрессованного небытия. Плотный поток слепящего, ядовито-синего света рванулся из разорванного гнезда распределителя, мгновенно выжигая тактические маски оперативников и превращая облупившийся бетон стен в вязкую, кипящую серую ртуть.

Я увидела, как в месте этого короткого замыкания живое тепло Тамары и ледяной вакуум Кристиана Вэна сошлись в страшном, ослепительном резонансе. Серый костюм-тройка Вэна на мгновение лопнул сразу в нескольких местах, обнажая под тканью миллионы бледных, судорожно дергающихся волокон гигантской синаптической грибницы. Его вокальный процессор выдал тонкий, ультразвуковой писк, похожий на скрежет сотен тормозящих на ночном шоссе поездов.

Но вся ярость этой обратной волны кода ударила по самой Тамаре. Её фигура прямо на моих глазах начала стремительно бледнеть, истончаться и рассыпаться на мелкие серые квадраты цифровой ряби. Карие глаза подернулись блеклой, мертвой пеленой, но она продолжала мертвой хваткой удерживать латунные рукояти катушек, принимая на себя весь ледяной патч «Серии-Ноль», который Кристиан Вэн пытался вогнать в мои затылочные доли.

— Беги к шахте лифта! — этот крик Тамары прозвучал уже не из её гортани, он взорвался внутри моей черепной коробки ломаным, грязным аналоговым штормом. — Рэй... Рэй выведет... Код... Слияние!..

Мощный импульс катушек, сработавший как кумулятивный заряд, буквально вышвырнул мою металлическую каталку из эпицентра взрыва. Она с грохотом перевернулась, и я полетела боком на скользкий от машинного масла бетон, теряя остатки сил и воздуха. Мышцы ног, атрофированные за пятнадцать лет комы, подогнулись, но дикий, первобытный страх заставил меня ползти вперед, прочь от распадающегося сектора ноль.

Я выкатилась через разрушенный проем железной двери в длинный подземный коридор. Пространство позади меня с сухим, бумажным треском сворачивалось в трубочку, безжалостно пожирая сервера, кабели и саму фигуру Тамары, чья жертва успела выиграть для меня те самые драгоценные, спасительные секунды.

Здесь, в коридоре, царил кромешный, абсолютный мрак. Единственным ориентиром были три круглые аварийные лампы, которые тускло горели на бетонной стене у самой шахты грузового лифта. Прямо на моих глазах верхняя из них издала короткий стеклянный щелчок и беззвучно погасла, погружая площадку в глубокие, чернильные сумерки.

Осталось две лампы. Время Проекта «Элизиум» стремительно истекало.

И в этот самый миг из серого марева, клубящегося у заклинивших сетчатых дверей лифта, бесшумно выскочило крупное пшеничное пятно. Из темноты на меня смотрели умные, янтарные глаза золотистого ретривера. Он тяжело дышал, его розовый язык вывалился набок, а обледеневший кожаный ошейник на шее тихонько звенел в мертвой тишине коридора.

Рэй. Архивный слепок моего погибшего пса, пробившийся сквозь разорванные магистрали кода, ткнулся мокрым, горячим носом в мою онемевшую ладонь, призывая сделать последний, невозможный рывок внутрь открытой кабины.

Глава 33: Операционный периметр

Кабина грузового лифта приняла нас с Рэем в свои стальные, изъеденные ржавчиной объятия в ту самую секунду, когда вторая аварийная лампа на бетонной стене коридора лопнула с протяжным, предсмертным звоном. Тьма, хлынувшая из коридора вслед за пшеничным хвостом пса, была не просто отсутствием света — она ощущалась как тяжелая, мокрая зола, которая забивала ноздри и оседала на губах горьким, металлическим привкусом.

Я упала на рифленый пол кабины, не чувствуя собственных коленей. Мышцы, не знавшие физической нагрузки долгих пятнадцать лет, горели тупой, изнуряющей болью, а кожа в местах, где матерчатые ремней каталки сорвали верхний слой эпидермиса, сочилась сукровицей. Но эта боль была единственным моим якорем в реальности. Если я перестану её чувствовать, значит, Кристиан Вэн всё-таки успел продавить синаптическую защиту Тамары и мой разум снова опустился в багровые сполохи очередной фальшивой перезагрузки.

Рэй мгновенно прижался ко мне своим массивным, горячим боком. Его шерсть, покрытая блеклым серым налетом цементной пыли, мелко и часто вздрагивала. Умные янтарные глаза пса светились в полумраке кабины двумя спасительными огоньками, но когда его когти в очередной раз соскользнули по рифленому железу, из разорванной структуры настила с сухим треском вырвались бледные, фосфоресцирующие искры. Этот пес не принадлежал физическому миру заброшенной лаборатории; он был концентрированным архивным слепком, вырвавшимся наружу из разрушенного сектора ноль, и его биологические жидкости продолжали прожигать обшивку лифта, превращая металл в вязкую серую ртуть.

— Маргарита, вы совершаете логическую ошибку, — раздался сухой, дребезжащий голос из глубины кабины.

Я судорожно вскинула голову, сдирая ногти о холодные прутья защитной сетки. На грязном деревянном ящике из-под старых осциллографов, в самом темном углу лифта, сидел пожилой мужчина в безупречно отглаженном белом халате. Роговые очки в тонкой оправе съехали на кончик его носа, а глубокие сочувствующие морщины вокруг губ казались нарисованными масляной краской на матовой поверхности пластикового манекена.

Профессор Хэррис. Мой научный руководитель, чей архивный образ Кристиан Вэн использовал на званом ужине, чтобы заставить меня поверить в собственную конфобуляцию. Он сидел, положив на колени массивную синюю папку из плотного пластика, и его длинные бледные пальцы методично выстукивали по её переплету рваный, ломаный ритм. Но его грудная клетка под халатом оставалась абсолютно неподвижной. Он не дышал. Звуки его голоса генерировались где-то под воротником, накладываясь на скрежет тросов лифта.

— Не верь ему, Рэй, — прошептала я, пытаясь отползти к противоположной стене. Пес у моих ног глухо, утробно зарычал, прижав уши к голове и обнажая белые клыки.

— Ваша паника нецелесообразна, Маргарита, — старик даже не повернул головы в мою сторону, его взгляд оставался направлен строго в пустоту перед собой. — Кристиан Вэн действительно создал эту марионетку, используя черновики вашей памяти, сохраненные на серверах корпорации «Нейро-Статик». Я — архивный слепок. Программа адаптации. Моя задача заключалась в том, чтобы удержать вас внутри Проекта «Элизиум» до полной стабилизации синаптического поля Второго уровня. Но перед тем, как реальный профессор Хэррис погиб три года назад, он успел внести изменения в мой корневой синтаксис.

Старик медленно, с пугающей механической задержкой поднял руку и открыл синюю папку.

Я замерла, перестав дышать. Вместо медицинских карт или формул биоинформатики тридцать третья страница папки представляла собой тонкую, мерцающую жидкокристаллическую панель, по которой с бешеной скоростью бежали столбцы угловатых символов, похожих на древние руны. И от этой страницы к моим собственным запястьям по воздуху начали тянуться тонкие, полупрозрачные серые нити.

— Ваш научный руководитель знал, что корпорация заперет вас в этой петле навсегда, — Хэррис указал пальцем на багровеющие строчки кода. — И он оставил здесь лазейку. Настоящие координаты распределительного узла Второго уровня сети. Он находится не наверху, Маргарита. Кристиан Вэн развернул сервера в затопленных технологических ярусах этого бункера, прямо под нами. Там сейчас находятся сорок тысяч живых душ, чей вегетативный статус поддерживает жизнеспособность «Элизиума». И если вы не спуститесь туда, патч «Серия-Ноль» сотрет их личности вместе с вашими остаточными воспоминаниями через несколько минут.

Сверху, из проема закрывающихся сетчатых дверей, вырвалась гигантская волна космического холода. Последняя, третья аварийная лампа в коридоре задрожала и взорвалась белыми искрами, погружая весь верхний этаж в абсолютное небытие. Тяжелые, шаркающие шаги Артура — вернее, той чудовищной многорукой тени, которую Вэн перехватил под свой контроль, — загремели прямо по крыше кабины лифта. Металл потолка прогнулся внутрь, лакированная обшивка лопнула пополам, и из образовавшейся щели потянулись густые, влажные серые волокна грибницы, жадно нащупывая мое правое плечо.

— У нас мало времени, — Тамара, чья цифровая проекция на секунду вспыхнула на экране планшета Хэрриса, безумно закричала сквозь треск статических помех. — Рита, жми на нижний тумблер! Лифт должен сорваться! Если они перережут тросы сверху, ядро закроется навсегда!

Я рванулась вперед, преодолевая сопротивление плотного, застывающего воздуха. Моя левая рука, свободная от матерчатых пут, ударила по тяжелому латунному рычагу аварийного спуска на панели управления. Металл под моими пальцами на секунду показался жидким, как ртуть, но замок поддался.

Раздался страшный, натужный скрежет разрываемых стальных канатов. Кабина грузового лифта с диким грохотом сорвалась с направляющих рельсов и полетела вниз, в темную, бездонную шахту технологических ярусов, увлекая нас с Рэем и архивным слепком профессора навстречу ледяному сердцу оцифрованного города.

Ветер симуляции, свистящий и морозный, мгновенно выжег остатки навязанного тепла из моих легких. В падении я мертвой хваткой вцепилась в кожаный ошейник Рэя, чувствуя, как мимо нас проносятся обрывки усеченных комнат, глянцевые дольки ложных воспоминаний и серые пятна небытия, словно мир вокруг нас спешно перестраивался на ходу, меняя геометрию и ужимая операционный периметр до размеров одной летящей клетки.

Падение прекратилось внезапно, без оглушительного скрежета сминаемого металла, которого я подсознательно ждала каждую секунду этого безумного полета. Кабина грузового лифта врезалась в технологический коллектор нижнего яруса так, словно влетела в резервуар, до краев наполненный плотным, застывающим оптическим клеем или расплавленным свинцом.

Раздался тяжелый, утробный всплеск. Свинцовая, маслянистая вода, скопившаяся на самом дне заброшенного исследовательского центра, хлынула сквозь пробитый потолок и ржавые щели рифленого настила. Она не была похожа на обычную грунтовую воду реального мира. Эта жидкость весила тонну, она не колыхалась и не шла рябью от удара — она поднималась ровным, мертвым зеркалом, мгновенно заполняя тесный стальной куб кабины и увлекая нас с Рэем на глубину.

Я ушла под воду с открытым ртом, не успев сделать даже короткий, спасительный вдох. Горло обожгло невыносимым химическим привкусом мела, ржавчины и лавандового антисептика. Но легкие не разорвались от удушья. В этом странном, деформированном секторе «Элизиума» свинцовая вода заменяла собой атмосферу — она была перенасыщена ледяным озоном и парами спирта, позволяя моему истерзанному комой сознанию продолжать дышать вопреки всем законам физики.

Рэй вынырнул рядом со мной. Его янтарные глаза, светившиеся в мутной глубине двумя спасительными огоньками, были полны самого настоящего, человеческого страха. Пес отчаянно перебирал лапами, его когти скребли по внутренней обшивке лифта, и в местах соприкосновения из ржавого железа с сухим хрустом вырывались бледные, фосфоресцирующие искры.

Я мертвой хваткой вцепилась левой рукой в его обледеневший кожаный ошейник, а правой попыталась нащупать архивный слепок профессора Хэрриса.

Но старика на деревянном ящике больше не было. Его белая фигура растворилась, растаяла в маслянистой жидкости, оставив после себя лишь синюю пластиковую папку. Она медленно опускалась на дно кабины, и тридцать третья страница внутри неё продолжала пульсировать багровым, зловещим светом, выжигая коды Проекта прямо сквозь толщу тяжелой воды.

Я рванулась вниз, перехватывая жесткий край пластика. Пальцы окончательно онемели от космического холода, но едва я прижала папку к своей груди, как вся конструкция лифта вокруг нас издала тяжелый, натужный металлический треск. Стальные стены кабины лопнули, расползаясь в стороны, как размокшая бумажная коробка, и нас с Рэем мощным подземным течением вынесло наружу, в бездонную пустоту закрытого сектора.

Когда я открыла глаза, у меня перехватило дыхание.

Мы больше не были в подвале научно-исследовательского института. Мы плыли в плотной, сероватой мгле огромного подземного зала, который не имел видимых границ, потолка или стен. Но это пространство не было пустым небытием.

Прямо перед нами, уходя бесконечно вверх и вперед, простирался гигантский, оцифрованный город.

Вместо обычных домов здесь высились монолитные, черные башни серверов, изрезанные миллионами бледных, светящихся нитей синаптической грибницы. Между ними тянулись ровные, идеально прописанные геометрические улицы, залитые резким, мертвенно-белым и ядовито-синим неоновым светом. По этим тротуарам, устланным безупречно чистым, глянцевым асфальтом, блуждали тысячи людей.

На них были легкие летние платья, строгие костюмы, домашняя одежда. Они шли медленно, размеренно, парами или в одиночку, их лица были гладкими, спокойными, озаренными той самой симулируемой, вежливой заботой, которую Артур прописал для нашего идеального званого ужина. Они смеялись, кивали друг другу, заходили в призрачные двери неоновых кондитерских и кафе, откуда пахло свежей выпечкой и лавандой.

Но никто из них не смотрел вверх. Никто не замечал, что всё это великолепие парит посреди ледяного вакуума, а над их головами вместо неба плывут чудовищные, полупрозрачные волокна, перекачивающие серую ртуть из их умирающих в реальных клиниках тел.

Это был Второй уровень «Элизиума» — огромная, удушающая братская могила для сорока тысяч живых доноров, чей разум Кристиан Вэн запер в этой безупречной цифровой петле.

Рэй испуганно прижался ко мне, его пшеничная шерсть в этом неоновом сиянии казалась блеклой, подернутой сухим серым налетом. Он тихонько поскуливал, глядя на ближайшую черную башню, у подножия которой, заложив руки за спину и уставившись на нас своими бездонными угольными шахтами вместо глаз, стоял Кристиан Вэн.

Его серый костюм-тройка был идеально чист, а на бледном пластиковом лице снова играла та самая безграничная, удушающая жалость сиделки, которая пришла, чтобы окончательно зафиксировать мою синестезию.

Глава 34: Архитектура слепых зон

Я рванула ошейник Рэя на себя, увлекая пса прочь от слепящего неонового створа центральной магистрали. Ступить на этот безупречный, глянцевый асфальт сейчас означало мгновенно скормить наши синаптические маркеры сканерам Кристиана Вэна. Я видела, как его немигающие угольные шахты вместо глаз медленно, с механической задержкой скользили по толпе улыбающихся доноров, выискивая малейший очаг чужеродного шума. Система Вэна работала как идеальный сетевой брандмауэр, и мы с Рэем были для нее вредоносным кодом, вирусом из плоти, крови и истинной боли, который следовало немедленно изолировать и утилизировать.