Фиктивный брак. Тень за ее спиной

Первая клиентка опоздала. Вторая пришла слишком рано. Третья отменилась. День пошел рвано. Это раздражало. Но одновременно давало паузы, в которых можно было подумать.

И Олеся думала.

О том, что Федор все чаще замечает вещи, которых не должен замечать. Что в нем раздражающе мало красоты и много надежности. Рядом с ним страшно не только потому, что прошлое дышит в затылок. А просто рядом с ним становится легче. А это уже почти роскошь. А роскошь всегда отбирают первой. И достаточно жестоко отбирают.

К обеду приехала вытяжка. Вместе с ней — сам Федор. И парень из магазина, который заносил коробку. Шумел, спотыкался, извинялся. И пять раз спросил, «сюда или сюда». Олеся объясняла, куда ставить. Ловила себя на том, что внимательно следит, не заденет ли Федор коробкой ее лампу.

Он, конечно, не задел. Когда парень ушел, на веранде стало тихо. Только новая вытяжка лежала на столе, как обещание порядка. Когда-нибудь.

Федор начал распаковывать коробку.

— Я сама.

— Знаю.

— Тогда зачем ты это делаешь?

— Потому что тут тяжелый корпус.

— Я справлюсь.

— Угу.

Она посмотрела на него. Сердито.

— Ты всегда отвечаешь так, чтобы спорить было бессмысленно?

— Не всегда. Только когда ты устала.

— Откуда ты знаешь, что я устала?

Он на секунду поднял взгляд.

— Потому что ты третий раз с утра перекладываешь одну и ту же пилку.

Олеся резко посмотрела на стол. Пилка и правда лежала уже на четвертом месте.

— Случайно.

— Конечно.

Хотела огрызнуться, но не стала. Потому что это снова было бы слишком похоже на признание. Да, он прав. Да, она нервничает. Да, плед в углу спальни до сих пор не дает ей покоя.

— Спасибо, — ответила она сухо. — За вытяжку.

— Пожалуйста.

— И за плед.

Он замер всего на мгновение.

— Ты замерзла.

— Не ответ.

— Это факт.

— Ты не обязан.

— Да.

— И все равно.

— Угу.

Она закрыла коробку. Потом снова открыла. Поняла, что ведет себя глупо, и убрала руки.

— Ты все делаешь так, будто это нормально.

— А разве нет?

Она подняла на него глаза.

— Нет. Для фиктивного мужа — нет.

Он оперся ладонью о край стола.

— Ты бы предпочла проснуться замерзшей?

— Я бы предпочла не привыкать.

Вот тут он замолчал. Надолго. Слишком. Только сказал:

— Это уже не про плед.

Олеся отвернулась к окну.

— Да.

В воздухе повисло еще одно честное слово, которое уже нельзя было убрать обратно.

Он не пошел за ней. Не полез дальше. Просто тихо продолжил разбирать коробку. Сдержанность снова выбила ее из равновесия. Он слишком хорошо чувствовал, когда надо отступить. Не потому что боялся. Чувствовал, что ли.

К вечеру дом стал особенно тихим. Клиентки разошлись. Екатерина задремала в кресле у окна с журналом на коленях. Во дворе светился мокрый снег кое-где. Совсем чуть-чуть. Не зима уже. Но и не весна.

Олеся сидела на кухне одна и пила чай. Без сахара. Просто потому что больше не хотела ничего делать. И думать тоже не хотела.

Федор вошел позже. Снял куртку. Повесил. Увидел Олесю за столом и почему-то не стал проходить мимо. Сел рядом. Не напрягая.

— Ты сегодня совсем не ела, — отметил небрежно он. Глядя куда-то в сторону.

Она посмотрела на него поверх чашки.

— Начинается.

— Нет. Констатация. Факта.

— У тебя все опасное подается как констатация.

— Не все.

— Например?

— Например, то, что ты красивая, я уже говорил не как констатацию.

Олеся чуть не поперхнулась чаем.

— Ты умеешь убивать разговоры.

— Иногда это полезно.

Она поставила чашку.

— Ты специально?

— Что именно?

— Говоришь такие вещи своим ужасно спокойным голосом, как будто я должна просто кивнуть и жить дальше.

Он чуть наклонил голову.

— А ты не можешь?

— Нет.

— Хорошо.

И снова никакой защиты. Никакого «не понял шутки». Услышал. Принял. От этого хотелось или ударить его ложкой, или сесть ближе. Обе реакции были одинаково плохими. Она уставилась в стол.

— Мне не нравится, что рядом с тобой становится... удобно.

Он долго молчал. Потом сказал:

— Мне тоже.

Олеся подняла глаза резко.

— Что?

— Мне не нравится, что я начал ждать, когда ты выйдешь утром на кухню.

На этот раз молчание было уже другим. Не робким. Она смотрела на него и не знала, что делать с этой прямотой. Нормальные мужчины, наверное, в такие моменты берут за руку, говорят красивое, приближаются. Этот сидел за столом в сером свитере, с чуть уставшими глазами, и говорил простые вещи. Так, что после них становилось труднее дышать.

— Ты очень плохо умеешь быть фиктивным, — усмехнулась она. Почти жалко .

— А ты очень плохо умеешь быть равнодушной.

— Это обвинение?

— Наблюдение.

Она почти улыбнулась. Почти. Екатерина проснулась в кресле и заявила, не открывая глаз:

— Если вы там наконец перестали изображать двух бухгалтеров на поминках, налейте и мне чаю.

Олеся не выдержала. Рассмеялась. Тихо. Но по-настоящему.

Федор встал первым. Поставил чайник. Достал чашку матери. Все движения привычные. Домашние. И, глядя на него в этот момент, Олеся вдруг поняла то, что раньше только чувствовала краем ощущений. Он любил не словами. Он вообще, наверное, все важное делал не словами. Подвинуть стул. Налить воду. Проверить замок. Купить вытяжку. Укрыть пледом. Поставить чайник для матери.

Такие вещи цепляются глубже всего.

Вечером вырубился свет. Не в доме. Во всем квартале. Мигнул. Щелкнул. И все погасло. Сразу.

— Ну прекрасно, — язвительно сказала Екатерина в темноте. — Только этого не хватало.

— Сиди, — сразу отозвался Федор. — Принесу фонарь.

Олеся уже встала. Но в темноте не сразу нашла край стола. Коленом задела ножку. Тихо выругалась. И в ту же секунду его ладонь легла на ее локоть.

Не удерживая. Просто ориентир.

— Стой, — сказал он. — Не двигайся.

Она замерла. Темнота была полная. Плотная. Без улицы и фонарей. Только его рука на локте. Теплая. Надежная. И очень реальная.

Он отпустил почти сразу. Нашел фонарь. Щелкнул кнопкой. Кухня вынырнула из мрака кусками. Стол. Чайник. Кресло. Лицо Екатерины. И его лицо. Сосредоточенное. Близкое.

— Генератор есть? — спросила Олеся, сама не зная зачем.

— Нет. Но свечи есть, — ответила Екатерина. — И слава богу, я не настолько современная, чтобы доверить жизнь только проводам.

Через пару минут кухня уже светилась двумя свечами и одним фонарем. Все это выглядело так по-домашнему, что хотелось либо плакать, либо сбежать из собственного тела. Да и из жизни. Наверное.

— Вот, — довольно ворковала Екатерина. — Совсем другое дело. Теперь как люди.

Федор принес плед и накинул матери на плечи. Потом вопросительно посмотрел на Олесю.

— Нет, — отказалась она сразу.

— Я еще ничего не предложил.

— И не надо.

— Хорошо.

Свеча освещала его лицо так, что оно казалось мягче. Тени сгладили жесткость скул. Глаза стали темнее. Спокойнее. Почему-то именно в этом полумраке сидеть с ним за столом было не страшно. А приятно. И очень тихо.

Екатерина ушла к себе раньше обычного. Сослалась на сердце. И на погоду. На атмосферу. Оставила их вдвоем.

Олеся не сразу поняла, что они впервые остались одни не в спальне, не на бегу. В кухне. При свечах. Как нормальные люди, которым не надо срочно решать, спасать, прятаться, чинить.

Она крутила в пальцах ложечку.

— Знаешь, что самое страшное? — спросила она неожиданно. Для себя.

Федор поднял взгляд.

— Что?

— Не то, что он жив.

Он не перебил. Слушал. Ждал.

— Не то, что может найти. Не письма. Не звонки. Ерунда все. Я иногда забываю бояться. Особенно, когда рядом кто-то есть. А зря.

Слова получились глупыми и не серьезными. Почти шепотом. Но уже было поздно их забирать обратно.

Федор долго смотрел на нее. Потом сказал:

— Это не страшно. Не бойся.

— Для тебя.

— Для тебя тоже.

Она покачала головой.

— Нет. Пока рядом кто-то есть, а потом не станет. И будет еще хуже.

Вот оно. Самое дно. Честный страх. Не перед Геннадием (Боже! Она произнесла это имя. Даже не вслух). Перед потерей опоры, которая только начала складываться. Он отвел глаза. От неловкости. Думал, как ответить и не соврать.

— Я не умею обещать того, что не зависит только от меня, — проговорил он наконец.

— Я знаю.

— Но пока я рядом, тебе не надо бояться. Одной.

Она посмотрела на него. Не почувствовала желания спорить. Потому что это не было обещанием вечной защиты. Или красивой фразой. На сейчас. В этой кухне. На этот вечер. С догоревшей свечой между ними.

— Я никогда не думала, что можно быть так близко и не бояться, — прошептала она. Больше себе, чем кому-то еще.

Он замер.

Свеча дрогнула. Тени качнулись по стене. Федор не сразу ответил. И она уже подумала, что, наверное, сказала лишнее. Рано. Слишком открыто. Но потом он поднял глаза. И в них было что-то совсем новое. Не осторожность. Страх. Настоящий. Живой.

— Может, я чего-то не понимаю, — прошептал он, — но я боюсь потерять тебя. Теперь.

Кухня стала слишком маленькой. Олеся медленно вдохнула. Потом выдохнула. И не нашла ни одного безопасного слова. Ни одного. Все, что приходило в голову, было или слишком холодным, или слишком близким.

Поэтому она не сказала ничего. Просто смотрела на него. Он тоже молчал.

В эту секунду между ними не было контракта. Матери, города, клиенток, чужих взглядов. Геннадия. Только чистая правда, на которую оба еще не имели права. Но не могли сделать вид, будто не слышали ее.

Свет дали только еще через двадцать минут. Лампочка вспыхнула резко. Вернула кухне обычный вид. Стол. Чашки. Чайник. Полотенце на спинке стула. Все прежнее. Только они уже были другими.

Олеся первой встала.

— Мне пора спать, — обозначила она.

— Да, — хрипло ответил он.

Не удерживал. И за это она была ему благодарна почти так же сильно, как за плед.

В спальне она долго стояла у окна. Смотрела на темный двор. На яблоню и забор. Мокрый снег, который уже таял. Сердце билось спокойно. Все изменилось. Вообще все.

Когда Федор вошел, она не обернулась.

— Ты жалеешь? — спросила она в темноту стекла.

Он понял, о чем речь. Конечно.

— Нет.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас.

Она закрыла глаза.

— Ужасный человек.

— Потому что честный?

— Потому что говоришь такие вещи и оставляешь меня с ними. Одну.

Он подошел. Но остановился в шаге.

— Если хочешь, я могу замолчать.

Олеся наконец обернулась.

— Нет. Будет еще хуже.

Он кивнул. Как будто и сам это знал.

Потом они легли. Каждый под свое одеяло. На своей стороне. И все равно между ними уже не было прежней дистанции. Ее нельзя было вернуть текстилем. И глупостями.

В темноте Олеся долго не засыпала.

Она слушала его дыхание. Близкое. И думала о том, что в нормальной жизни, это и называется началом. А в их жизни — гранью. Желанной. Почти невыносимой.

Глава 12. ВНЕШНИЙ РАЗДРАЖИТЕЛЬ

После вечера на кухне все стало опасно тихим.

Не потому, что между ними случилось что-то плохое. Наоборот. Случилось что-то слишком хорошее. Честное. Оба понимали.

Олеся проснулась раньше будильника и сразу почувствовала неловкость. Не стыд или страх. Именно неловкость. Так бывает, когда человек вчера сказал больше, чем собирался. А утром должен снова жить в обычной комнате. С теми же шторами, тумбочкой и мужчиной. Рядом.

Было пусто. Федор опять встал раньше. На тумбочке стоял стакан воды. Уже привычный. Она села. Потерла лицо ладонями. Вчерашние слова не уходили.

Я начал бояться потерять тебя.

Нормальный человек после такого, наверное, должен был либо испугаться, либо растаять. Олеся не смогла ни того, ни другого. Внутри была смесь тревоги, тепла, почти злости. Потому что слишком быстро. Не по плану. Теперь рядом с ним она уже не только боялась. Начинала ждать. То есть с ужасной скоростью неслась к краху. И осознавала это. Дурь и беспомощность.

На кухне пахло сырниками. Екатерина напевала себе под нос. Федор стоял у окна с телефоном в руке. Услышав шаги, сразу поднял голову. И вот это ей тоже больше не нравилось. Он теперь всегда реагировал на ее шаги.

— Доброе утро, — улыбнулся он.

— Доброе.

Екатерина обернулась с тарелкой.

— Садитесь оба. И не смотрите друг на друга так, будто вам ночью выдали новую форму общения. И вы еще не успели ее примерить.

Олеся едва не подавилась воздухом. Федор очень спокойно сел за стол. Только по лицу было видно, что мать попала. Как обычно.

Завтрак прошел в странной мягкости. Никто не спорил, ничего не выяснял. Екатерина рассказывала про рынок и какую-то тетю Зою. Внук который опять связался «с девицей с губами, как сигнал тревоги». Федор отвечал коротко. Олеся молчала больше обычного, но уже не в наказание. Скорее из осторожности. Любое лишнее слово сейчас могло потянуть за собой вчерашний вечер. А она еще не была готова очутиться в той же точке.

После завтрака он сказал:

— Я в город. На час. Потом в отдел.

Она сразу напряглась.

— Опять?

— Да.

— По делу Петрова?

— Частично.

— А остальное?

Он на секунду замолчал. Потом ответил:

— Старые бумаги.

Олеся подняла взгляд.

— Какие именно?

— Мои.

Вот тут что-то кольнуло. Не сильно, но неприятно. Экая заноза.

— Ясно.

Он смотрел на нее внимательно.

— Что?

— Ничего.

— Олеся.

— Я сказала: ничего.

Он, кажется, хотел продолжить. Но в кухню вошла Екатерина с банкой сметаны, и момент был потерян. Федор взял ключи, куртку и ушел. А Олеся осталась с этой сухой фразой внутри.

Мои бумаги.

Не надо было быть очень умной, чтобы понять, что в городе его ждет не только работа. Прошлое шевельнулось. И оно у него есть. Отчего-то именно сегодня это раздражало сильнее, чем следовало.

В веранде было прохладно. Она включила лампу, разложила инструменты и попыталась уйти в работу. Не вышло. В голове крутились вчерашние слова. Утренний взгляд. И это глупое «мои бумаги».

Первая клиентка пришла бодрая, разговорчивая и в алом шарфе.

— Мне короткий квадрат, — сказала она, устраиваясь в кресле. — И что-нибудь не вызывающее. А то муж у меня нервный.

— Нервный — это диагноз или характеристика? — хихикнула Олеся.

Женщина рассмеялась.

— Вот. Уже люблю тебя. Характеристика. Но с претензией на диагноз.

Работа пошла. Слова клиентки текли поверх ее мыслей и чуть приглушали их. Потом пришла вторая. Следом третья. К обеду в веранде уже пахло обезжиривателем, кремом для рук и женскими разговорами. Мир опять делал вид, что все просто. Олеся почти начала ему верить, когда телефон Екатерины резко зазвонил в кухне. Громко. Старой мелодией. Почти тревогой.

Через минуту мать Федора появилась в дверях.

— Олеся, ты можешь оторваться, на пять минут?

По ее лицу стало все понятно. Нет, это не про сметану и не про соседку.

Олеся извинилась перед клиенткой и вышла в кухню.

— Что случилось?

Екатерина стояла у стола, крепко сжав телефон.

— Мне звонили из отдела. Неофициально. Просили передать Феде, что к нему приехали.

— Кто?

Екатерина посмотрела очень странно. С сочувствием и раздражением одновременно.

— Женщина.

Олеся ничего не сказала. Вообще ничего. Но внутри будто тонко треснуло стекло.

— Какая женщина? — спросила она наконец.

— Не знаю. Назвалась Анной. Сказала, что вопрос личный. И ждать будет недолго.

Вот теперь ударило сильнее.

Анна.

Та самая? Предательница? Что была до нее? Из-за которой он ехал тогда в поезде? К матери. С чужой болью и планом в голове?

Екатерина все увидела по ее лицу.

— Я, наверное, зря тебе сразу сказала.

— Нет. Правильно.

— Не накручивай себя.

— Не накручиваю. Все отлично.

Но это, конечно, была ложь.

Она вернулась на веранду с бледным лицом. Доработала клиентку, не помнила, как. Пальцы делали свое. Голова жила в другом мире. В отделе. Или не в отделе. В машине, коридоре. Рядом с женщиной по имени Анна.

Олеся очень старалась не давать этому имени форму. Не представлять ее. И точно не думать, как именно она выглядела. Когда Федор застал ее с другим. Но разум, как назло, уже работал против нее. Наверное, красивая. Уверенная. Взрослая. Та, ради которой мужчина вроде него вообще мог потерять голову.

К вечеру она устала от самой себя. Последняя клиентка ушла позже обычного. За окном уже сгущались сумерки. Дом внутри был тихий. Екатерина то ли специально не заходила, то ли просто понимала, что сейчас лучше не трогать.

Федор вернулся, когда Олеся протирала стол. Она услышала его шаги. Остановилась. Не обернулась сразу. Он вошел на веранду. Постоял в дверях. Потом тихо сказал:

— Нам надо поговорить.

Вот. Классика. Значит, было о чем.

Олеся медленно повернулась.

— Да неужели.

Он уловил тон сразу.

— Мама сказала?

— А должна была молчать?

— Нет.

— Тогда в чем проблема?

Федор провел ладонью по лицу. Усталый жест. Без защиты.

— В том, что ты уже злишься, не зная деталей.

— Так расскажи, детали.

Он зашел внутрь. Закрыл дверь.

— Анна.

— Я догадалась.

— Приехала без предупреждения.

— Какой ужас. Бедный.

На секунду в его глазах вспыхнуло что-то резкое. Потом он снова взял себя в руки.

— Не надо.

— Чего именно?

— Делать вид, что тебе все равно.

Олеся отложила салфетку.

— А мне и не все равно.

Вот и прозвучало. Быстро. Почти зло. Но честно.

Он посмотрел прямо.

— Хорошо.

— Это все, что ты скажешь?

— А что ты хочешь услышать?

— Правду.

— Тогда слушай.

Он оперся ладонями о край стола. Думал, иначе не удержит разговор в форме.

— Она приехала потому, что узнала о Геннадии.

Олеся моргнула.

— Откуда?

— У нее знакомые в Москве. Кто-то видел старую сводку. Дальше пошло по цепочке.

— И ей зачем это?

— Потому что она знает, как я реагирую на такие вещи.

— Очень мило. Чуткая бывшая.

— Олеся.

— Я слушаю.

Он замолчал на секунду. Потом продолжил:

— Она хотела предупредить.

— О чем?

— Что, по ее информации, Петров не один. И если он вышел, значит, ему помогали люди с деньгами и связями. Значит, не просто психопат, который бежал за прошлым. Это человек, у которого остались ресурсы.

Вот теперь ревность споткнулась о реальность. Не исчезла. Но потеряла право быть главной.

— Почему ты не сказал утром? — тихо спросила она.

— Потому что не знал, приедет ли она. И не хотел вносить лишние. Проблемы.

— То есть, решил сам.

— Да.

— Опять.

— Да.

Она отвернулась к окну. В стекле отражалась комната. Ее лицо. Его фигура за спиной. Все это выглядело почти по семейному. И оттого особенно раздражало.

— Ты мне сказал, что прошлого нет.

Слова вышли ехиднее, чем она ожидала. Но легли точно. Он не ответил сразу. Задумался.

— Я сказал, что не хочу жить им, — произнес он наконец.

— Это не одно и то же.

— Да.

— Тогда почему ты сделал вид, что все закрыто?

Шагнул ближе. Не касаясь. Но уже слишком рядом для спокойного разговора.

— Потому что не хотел принести его в дом.

— И оно само пришло?

— Да.

— Очень удобно.

— Думаешь, мне удобно?

Она резко обернулась.

— Я думаю, что ты опять решил за двоих. Я узнаю о важных вещах после матери, отдела, бывшей любовницы и кого угодно еще. Только не от тебя.

Теперь он тоже перестал быть спокойным. Голос стал жестче.

— Она не любовница.

— Уже нет?

— Уже давно нет.

— Но приехала именно к тебе.

— Потому что знала, что я не проигнорирую угрозу.

— Или потому что знала, что ты не проигнорируешь ее.

Тишина ударила сразу. Очень больно. Почти физически.

Он смотрел на нее так, будто в эту секунду решал, что сказать дальше или не сказать вообще.

— Несправедливо и жестко, — произнес он тихо.

— Возможно.

— И ты это понимаешь.

— Да.

— Но все равно говоришь.

— Да.

Вот так они и стояли. На узкой веранде, среди баночек, лампы и женских пилок. Мужчина, который привык спасать, и женщина, которая слишком боялась быть второй после чьего-то прошлого.

Первой не выдержала она.

— Как она выглядит? — спросила Олеся вдруг. И прикусила губу. Спалилась, мать.

Федор моргнул.

— Что?

— Кто! Твоя Анна. Как выглядит?

— Сейчас важно?

— Нет. Поэтому и спрашиваю.

Он закрыл глаза на секунду. Устало.

— Зачем тебе?

— Чтобы знать, с кем мне сравниваться в своей голове. Раз уж день такой удачный.

Он медленно выдохнул.

— Не надо.

— Поздно. Я уже.

— Олеся.

— Просто ответь.

Он посмотрел очень прямо.

— Она красивая. Умная. Взрослая. И не имеет отношения к тому, что между нами происходит сейчас.

Вот именно эта честность опять ударила. Не «да глупости». А красивая, умная, взрослая. Спасибо. Очень полезно. Невероятно!

Олеся кивнула. Слишком спокойно.

— Отлично.

— Нет.

— Честно. Ты же у нас любишь честность.

Он подошел ближе еще на шаг.

— Мне не нужна она.

— Но ты ей веришь.

— По фактам — да.

— А по памяти?

— Нет.

«Нет» прозвучало слишком быстро, чтобы быть заготовкой. Задело.

Олеся опустилась в кресло клиентки. Вдруг поняла, что больше не хочет стоять. Ноги гудели. Голова тоже.

— И что дальше? — жалобно спросила она.

Он остался стоять.

— Дальше я проверю все, что она сказала.

— А мне опять скажешь потом?

— Нет. Сразу.

— Обещаешь?

— Да.

Она горько усмехнулась.

— Ты так много всего обещал в этом браке, что я уже путаюсь.

— Это было про договор.

— А сейчас?

Он замолчал. И вот это молчание впервые стало не защитой. Признанием. Он и сам понимал, что сейчас уже речь не только о бумаге. За окном скрипнула калитка. Оба вздрогнули. Синхронно.

Федор повернул голову на звук. Старая реакция. Собранность. Действие раньше мысли.

— Кто там? — тихо спросила Олеся.

Он уже шагнул к двери.

— Сиди здесь.

— Нет.

— Олеся.

— Я не буду сидеть, пока ты опять все решаешь один.

Он бросил на нее короткий взгляд. Очень быстрый. Но в нем было все: раздражение, страх, признание. И что спорить нет времени.

Они вышли вместе. Во дворе стоял Кирилл. Без формы. В куртке. С пакетом. Но лицо было жестким.

— Есть новости, — сразу бросил он.

— Говори, — отозвался Федор.

Олеся не ушла. Осталась на крыльце. Кирилл увидел это. Кивнул ей. И больше не делал вид, что можно говорить при ней не все.

— В Москве нашли еще одну дырку в деле Петрова, — сказал он. — И одну старую машину, которую связывают с ним по косвенным данным. Машина всплыла в Тверской области три месяца назад. Потом исчезла.

Олеся почувствовала, как в груди снова все сжимается.

— Это что-то меняет? — спросил Федор.

— Да. Он мог начать движение раньше, чем мы думали. И не в одиночку.

Вот и вернулись слова Анны. Красивой, умной, взрослой. Очень полезной.

Олеся опустила взгляд. Ей было неприятно, что сейчас она думает не только о Геннадии. Но и о ней. Женщине, которая пришла с важной информацией. И, возможно, знала Федора в той части жизни, до которой Олесю пока никто не допускал.

Кирилл уехал через пять минут. Во дворе снова стало тихо. Вернулись в дом молча. На кухне уже ждала Екатерина с подогретым ужином. По лицам поняла все и сразу.

— Ничего хорошего?

— Нет, — сказал Федор.

— А что-то человеческое у вас сегодня вообще планируется? Или только сводки?

Олеся вдруг поняла, что сейчас заплачет от этой простой материнской попытки разрядить воздух. Почти засмеется и заплачет одновременно.

— Не знаю, — честно простонала она.

Екатерина посмотрела на нее очень внимательно. Потом тихо поставила перед ней тарелку.

— Тогда сначала ешь.

Ужин прошел тяжело. Не в ссоре. В недосказанности. Самой вязкой и липкой. Мерзкой.

Федор несколько раз поднимал взгляд, хотел заговорить. Олеся отвечала коротко. Знакомо. Он узнавал это состояние. И оно ему явно не нравилось.

После ужина Екатерина ушла к себе рано. Сослалась на усталость. На сердце. И то, что «в доме и без нее слишком много чувств, которым некуда сесть».

Они остались вдвоем, в спальне. Олеся снимала серьги перед зеркалом. Очень аккуратно. Не потому что боялась их уронить. Просто давала отсрочку.