Под Купол:Хроники Маги-терры

Остальная группа была одета в подобные тяжёлые доспехи, но явно менее дорогие — без золота, без жемчуга, без крыльев. Один, в зелёном доспехе, держал штурмовую винтовку, приклад которой был обмотан тряпкой. Другой, в красном, сжимал в руках гранатомёт, уперев его в землю. У третьего был композитный лук со стрелами в виде маленьких ракет. А у четвёртого — меч, тяжёлый со странными навешенными прибамбасами на рукоятке.

Но все они меркли перед двумя огромными фигурами, возвышавшимися за спиной Иосифа, как башни за крепостной стеной.

они начали пристально разглядывать толпу, их оптика фокусировалась на лицах, диоды мигали — сканировали.

Терру, не оборачиваясь, едва слышно произнёс:

Не дайте терминаторам разглядеть ваши лица.

Терминаторы.

Именно так — не люди в броне, а именно сама ходячая броня, в которой едва ли оставалось место для чего-то живого. Каждый из них был размером с небольшое здание, и их доспехи казались единым, монолитным куском металла без сочленений и зазоров, явно не предполагающее наличие сгибающегося скелета. Вместо головы у каждого череп с глазными аугментациями в виде оптики: тёмные линзы, красные диоды, провода, вросшие в виски. Первый был в броне синего цвета, искрился молниями — они пробегали по его черепу, по плечам, по рукам, тонкими, нервными зигзагами. В руках он держал тяжёлый электрический молот, головка которого гудела низким, вибрирующим звуком. Второй, серый, опирался на свой же миниган, стволы которого были такого размера, что я мог бы просунуть в них кулак. Их глазные аугментации вдруг начали стрелять по всем сканирующими всё вокруг лазерами.

Мы втянули головы. Я натянул маску пониже. Елена надвинула берет на глаза.

Но зрелище, ради которого собралась толпа, было посвящено не терминаторам.

Оно было посвящено тому, что происходило в самом центре.

Иосиф возвышался над каким-то несчастным, лежащим на земле. Солдат в зелёной форме — в такой же, в которой ходила Елена. Та же ткань, тот же покрой. Только без погон а вместо берета на его голове была фуражка, сбитая набок и с треснувшим козырьком. Молодой парень лет двадцати или ещё меньше. Низкий и худой с округлыми щеками и детской шёрсткой.

Иосиф держал ногу на его голове. Медленно. Не сразу — постепенно, сантиметр за сантиметром, прижимая, вдавливая. И всё это время он говорил.

Голос Иосифа был глухим, усиленным шлемом, и звучал, как запись лекции, которую проигрывают в пустом зале. Он зачитывал. Кодекс. Статьи. Мораль. Грешность. Противозаконность.

— ...статья четвёртая В.С.И., пункт двенадцатый: всякий, кто поднимает оружие против законной власти, поднимает его против самого миропорядка. Ты знаешь это, солдат. Ты знал это, когда надел эту форму. Ты знал это, когда пошёл против Империи. И ты знаешь, что заслуживаешь.

Солдат плакал. Не кричал, не сопротивлялся — просто плакал. Слёзы и сопли текли по его щекам, смешиваясь с грязью и кровью из рассечённой губы.

— Пожалуйста... — хрипел он. — Пожалуйста, я не хотел... Я просто выполнял приказ... Пожалуйста, не надо... У меня мама...

Иосиф будто не слышал. Он продолжал говорить — ровно, размеренно, без единой интонации, без капли эмоции. Нога вдавливалась. Солдат скулил, потом начал визжать, потом визг перешёл в хрип.

- Всего лишь бельмо на глазах Великой Священной Империи, бомбославец жалкий, слышишь? Ты действовал решительно, верно!? Это была ненависть!? Презрение к нам!? Объяснись!!! ЭТО ЧТО ТАК СЛОЖНО!!!???

А потом его голова сдавилась в кровавую лепёшку.

Звук был мокрый, короткий и абсолютно окончательный. Под телом расползлась лужа крови — тёмная, густая, смешивающаяся с пепельной грязью.

У меня потемнело в глазах. Я зажал рот ладонью, но это не помогло — меня чуть не стошнило прямо на ноги стоящему передо мной наёмнику. В ушах звенело. Я не мог оторвать взгляд от лужи, от фуражки, валяющейся рядом, от тела, которое ещё дёргалось в последних, бессмысленных конвульсиях.

Я повернулся к Елене.

На ней не было лица. Не в том смысле, что она побледнела — нет, цвет с её морды ушёл целиком, будто кто-то выкрутил насыщенность до нуля. Её глаза были огромными, неподвижными, и в них плескалось нечто такое, от чего мне стало страшнее, чем от трупа на земле. Страх. Отчаяние. Чистое, нефильтрованное, вырвавшееся наружу так, что она даже не пыталась его скрыть. Её губы дрожали. Перчатки, сжатые в кулаки, тряслись.

Иосиф тем временем о чём-то заговорил со своим отрядом. Коротко, по-деловому. Один из солдат — тот, в зелёном, с винтовкой — снял со спины странную квадратную установку с двумя чёрными сферами наверху. Поставил её на землю. Сферы загорелись — странным, гипнотическим, переливающимся белым с чёрным свечением, будто два глаза смотрели друг на друга из бесконечности. Воздух загустел, пошёл рябью, и затем — короткая вспышка.

Отряд исчез.

В воздухе, там, где они стояли, повисли небольшие молнии, тонкие, как паутинки. Они постояли секунду, дрожа, и быстро увяли, растворившись в сырости.

Тишина.

Потом толпа загудела. Громким шёпотом, перебивая друг друга:

— Вездесущие руки Империи... Достают всюду, даже в такой глуши...

— Нас настигли. Империя пришла, чтобы покарать...

— Нет, нет, их послали за легендарным артефактом. Но их безумие, видимо, важнее...

— Тише, ты! Нас услышат! У них глаза повсюду!!!

Елена не слыша ничего, побежала к трупу.

Я рванулся следом, но Терру положил мне руку на плечо. Не грубо, но крепко. Я повернулся к нему. Он смотрел на меня и медленно качал головой.

— Не сейчас, — тихо сказал он.

Я посмотрел на него. Потом на Елену.

Она стояла на коленях перед телом, смотря на него своим пустым взглядом. Мёртвый, остекленевший, как у того солдата секунду назад. Она смотрела на фуражку, на кровь, на раздавленный череп под ногой, которой больше не было. Не двигалась. Не моргала.

А потом она начала плакать.

От былого достоинства и холода не осталось ни следа. Она плакала навзрыд, уткнувшись ладонями в землю, содрогаясь всем телом. Её плечи тряслись, хвост обвился вокруг её ног, берет свалился в грязь.

А потом плач перешёл в крик.

— УРОД! — заорала она, подняв к небу окровавленные ладони. — КЛЯНУСЬ! Я НАЙДУ ТЕБЯ! Я НАЙДУ ТЕБЯ И...

Она захлёбывалась словами, задыхалась.

— Он был ребёнком... — шептала она, склоняясь к телу. — Ребёнком... У него всё ещё было впереди... Всё... Он даже не успел...

А потом снова — крик, хриплый, надорванный:

— ТЫ ИМПЕРСКИЙ УБЛЮДОК! ТЫ — ЧУДОВИЩЕ! УБИВАТЬ БЕСПОМОЩНОГО, ДАВИТЬ ЕГО КАК НАСЕКОМОЕ! ТЫ НЕ ГЕРОЙ! ТЫ — МАНЬЯК В БРОНЕ! ТЫ — ПОЗОРИЩЕ! ПРОКЛИНАЮ ТЕБЯ! ПРОКЛИНАЮ!

Её истерика набирала обороты, как волна, не в силах ни остановиться, ни утихнуть. Она проклинала Иосифа, потом снова жалела молодого солдата, потом снова проклинала. Слёзы лились во все стороны. Слова сливались в сплошной поток боли, и я понял, что если её не остановить, она просто сломается.

Я одёрнул его руку у с плеча и побежал.

Подошёл к ней, снял маску, опустился на колени рядом с ней и обнял её за талию, притянув к себе, и замурлыкал.

Протяжёно, глубоко, словно котёнок — ровная, вибрирующая, идущая из самой груди трель в сердце, которая пыталась донести лишь одну мысль другому сердцу. "Не переживай я здесь и готов прожить эту боль вместе с тобой, готов быть с тобой и в голоде и холоде и отчаянии".

Елена медленно, но верно прекращала свой плач. Её залипшие от слёз веки начали потихоньку раскрываться, кулаки разжались, а дыхание выровнялось. Подняла голову вверх и смотрела куда то вдаль.

Терру подошёл и начал говорить строго и поучительно, без грамма своего простодушия.

— Здесь, под куполом, подобное творится чуть ли не каждый час. Все постоянно умирают, страшно и мучительно, зачастую медленно и в агонии. Кого-то режут пополам, кого-то пытают и вешают, а кого-то давят втаптывая в землю. Вместе с печалью и тоннами опрокинутых слёз, купол пожирает всё и ничего не оставляет, абсолютно без остатка.......

— Нам только и остаётся, ценить лишь те момента, когда мы всё ещё вместе. Ценить то, что мы не одиноки, то что мы всё ещё не звери под шкурами наших лиц. Каждый день нам лишь и остаётся находить у себя, где-то в глубине частички невероятной силы и отваги, чтобы преодолеть все предстоящие перед нами ужасы на дороге судьбы.

Повисла немая сцена, я чувстволал как сердце Елены начинает постепенно биться всё медленнее и спокойнее.

Впервые за всё наше путешествие Терру действительно оправдал своё звание монаха, подобрав самые нужные слова, в самый напряжённый момент.

Где-то вдалеке, за разрушенными домами, хохотнул один из местных, не слышавший, что произошло. Жизнь в городке шла дальше, как и шла раньше.

А мы стояли на коленях перед телом молодого солдата, и я держал Елену за талию, и Терру стоял рядом, и никому из нас не нужно было говорить ничего больше.

Глава 8. Точка в которой чувства пустеют.

Комната, которую нам удалось снять за медаль гнолла, оказалась тесной, сырой и пахла так, будто до нас в ней сушили солёные сапоги. Но у неё были стены, крыша и — самое главное — дверь, которая закрывалась изнутри. Под куполом это уже считалось роскошью.

Терру уснул мгновенно, едва его голова коснулась тюфяка, а затем каса съехала на нос, посох был прислонён к стене, а через минуту по комнате разнёсся мерный, довольный храп. Елена легла спиной к нам, натянув одеяло до самых ушей. Она не шевелилась, но я знал, что она не спит, лишь лежит, уставившись в стену. Я и сам тогда не спал.

Сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, без своей маски. Маска лежала рядом на полу, мокрая от дождя, с разводами грязи и смотря на неё думал о своём.

Тот парень вчера... Я вполне мог быть на его месте, если бы моя судьба сложилась чуть менее удачно. Он был по сути таким же, как и я , но уже без будущего, без памяти, без отчизны.... Это понимание дошло до меня лишь сейчас.

Я закрыл глаза, но каждый раз, как только я это делал, передо мной всплывала лужа крови, смешанная с пепельной грязью, и пустые, мёртвые глаза молодого солдата, у которого всё ещё было впереди под взглядом толпы.

Сон ни в какую не шёл, до самого утра.

Утро в городке наступило без солнца — небо за окном просто из чёрного стало грязно-серым. Терру проснулся с той же мгновенностью, с которой и уснул, вскочил, потянулся, хлопнул себя по щекам и объявил, что пора запасаться. Медаль гнолла всё ещё имела какую-то весомость в этом поселении, и Терру, не теряя времени, отправился её реализовывать.

Я сидел в местной таверне ,состоящая из трёх досок на козлах и очага, который дымил так, что видеть собеседника можно было только на ощупь. Елена стояла у входа, скрестив руки, отказываясь садиться. Её шерсть стояло дыбом сильнее обычного, под глазами залегли тени, но держалась она прямо, как будто и не ложилась вовсе.

Терру вернулся, гружёный мешком, из которого торчали связки брикетов с мясом, фляги с водой, стеклянные бутылки с мутным медицинским раствором, бинты и свёрток с какими-то твёрдыми, как камень, лепёшками. Он свалил всё на стол с видом победителя.

— Провизия на три дня! — объявил он. — Если, конечно, не считать лепёшки, которые, по своему виду переживут всю нашу группу.

Я кивнул, но слушал вполуха. За соседним столом двое наёмников — потрёпанный волк с одним глазом и какой-то мелкий грызун в латных обносках — говорили вполголоса, и до меня долетали обрывки их разговора.

— ...говорю тебе, имперцы приходили не тем несчастным. Тот просто подвернулся под руку.

— А за кем тогда?

— За пастухом. Старым Ферром, что живёт на отшибе. Говорят, он единственный, кто видел, как изменился этот купол.

— Да брось. Империя гоняет терминаторов за каким-то козопасом?

— Иосиф не просто так приехал. Он искал свидетеля.

Я повернулся к Елене и Терру.

— Вы слышали?

Терру прислушался, склонив голову набок. Елена лишь сузила глаза.

— Свидетель, — повторил я. — Единственный человек, который видел, как всё здесь началось.

Елена помолчала.

— Иосиф его не нашёл?

— Видимо, нет, — сказал я. — Иначе бы не ушли так быстро. Но они вернутся. Или уже ищут.

Терру почесал затылок.

— Значит, надо успеть раньше. Пойдём, поговорим с пастухом. Пока Иосиф со своими терминаторами не надумал вернуться.

Елена посмотрела на него проникающим, стеклянным взглядом.

— Мы идём в Безумный город, — отрезала она. — Нам не до свидетелей.

— Нам нужно понимать, с чем мы имеем дело, — мягко возразил я. — Мы даже не знаем точно, как этот купол работает. А этот Ферр — единственный, кто видел начало.

Елена сжала челюсти. Я видел, что она хочет отказать, но аргументов не было. Она молча кивнула и первой вышла из таверны.

Хижина старого Ферра стояла на самом отшибе городка — там, где пепельная земля начинала переходить в чахлый кустарник. Дом был собран из обломков андезита, дерева и ржавого железа, и выглядел так, будто держался исключительно на упрямстве своего хозяина.

Хозяин ждал нас на пороге. Невысокий, иссохший старик с длинной мордой — трудно было определить расу, может, шакал, может, койот, а может, просто кто-то, кого время и пепел стёрли до неузнаваемости. Глаза у него были мутные, но острые, и он смотрел на нас с выражением человека, который давно устал от гостей.

— Знаю, зачем пришли, — сказал он, не дожидаясь приветствий. — Нет. Уходите. Имперцы вымотали мне все нервы своей погоней за мной. Я ничего не знаю..... Когда-нибудь потом.

— Мы не имперцы, — начал я.

— Мне всё равно, кто вы, уходите.

Терру уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но я тут же наклонился и поставил на порог перед стариком свёрток с небольшим количеством припасов — лепёшка, сушёный кусок мяса, фляга с водой.

Ферр взглянул на свёрток, его тонкие ноздри раздулись, уловив запах мяса. Он молчал секунд пять, потом вздохнул, схватил свёрток и кивнул в сторону двери.

— Заходите. Только быстро.

Внутри хижина была ещё меньше, чем снаружи. Один стол, два стула, очаг, в котором не горело огня. Ферр сел за стол, развернул мясо и начал жевать, не предлагая нам сесть. Мы стояли.

— Рассказывайте, — сказал я.

Ферр прожевал, отхлебнул из фляги и вытер рот рукавом.

— Я расскажу то, что видел. Но вы должны знать, что я не историк и не мудрец. Я просто пастух, который оказался не в том месте не в то время. И я не знаю, что это значит. Я лишь опишу то, что было. А выводы делайте сами.

Я кивнул. Терру стоял рядом, опершись на посох, с тем самым выражением лица, внимательного слушаетеля. Елена прислонилась к стене, скрестив руки.

Ферр закрыл глаза и начал говорить.

Рассказ Ферра

Я выхаживал стадо козо-потамов на новое пастбище. Упрямые, вонючие, но такие родные . Я вёл их по полю, в тот день всё было как обычно — трава, ветер, пыль, ничего не предвещало беды.

А потом стадо остановилось. Все вместе разом, как по команде. Замерли, опустили головы и отказались идти дальше. Я напрягся — козо-потамы тупые, но чутьё у них острее, чем у любой стражи. Если они встали — значит, что-то не так.

Я оглядел поле и увидел его.

Купол. Синий, полупрозрачный, слегка мерцающий, как поверхность воды, по которой пустили рябь. Он стоял вдалеке, накрывая собой гору — всю гору, от подножия до вершины. Я и раньше слышал о куполе, конечно. Но видеть его своими глазами — это было совершенно другое дело.

А потом мир будто сломался.

Всё вокруг — трава, камни, небо, мои козо-потамы — потеряло цвет. Словно кто-то взял картину и вылил оттуда все краски. Остались только чёрный, белый и оттенки серого. Всё, кроме купола. Купол остался синим. Ярко, вызывающе синим, единственным цветом в мёртвом мире.

И мы начали взлетать вверх.

Медленно, плавно. Камни, комья земли, травинки, мои козо-потамы — всё, что было на поле, включая меня, начало отрываться от земли и ползти вверх.

Вдалеке, у самого купола, я увидел фигуру.

Она шла. Спокойно, размеренно, держа свои руки в карманах мантии, так и ещё абсолютно лысый. А его два глаза с очками светились ярким светом. Он шёл от горы, в мою сторону, с походкой будто закончил свою работу и уходил.

А купол начал пульсировать. Разряды молний — десятки, сотни — сорвались с его поверхности и ударили в небо, как корни перевернутого дерева. Чёрно-белое небо разорвали белыми линиями.

И в этот момент мои чувства уже были за пределами возможного.

Я вдруг ощутил всё окружающее меня в этом мире. Смотрел и ощущал насквозь, прямо в саму суть. Чувствовал страх стадо, их растерянность, их тупое, животное непонимание. Я чувствовал траву под ногами — её безмятежность, её равнодушие, её готовность просто жить до самого конца. Я чувствовал камни — их тяжесть, их древний, неподвижный покой. Я чувствовал гору — её мощь, её вес, её вековое терпение, её непоколебимость перед временем. Чувствовал воздух вокруг себя, её разряженность, будущее, поток.

И я чувствовал сам купол. Он был... непроницаемым, скрывающий в себе что-то внутри ото всех посторонних. Всё, что к нему приближалось, он гнал прочь, не впуская. Он был стеной, и говорил «нет» — чётко и однозначно.

Но во всей это ситуации меня тревожило до глубины души, лишь одна казалось бы незначительная вещь.

Я попытался почувствовать его — как чувствовал всё остальное — и у меня ничего не вышло. Там, где должна была быть сущность, характер, эмоция, — не было ничего. Абсолютная пустота. Чёрная дыра, которая поглощала все мои новые чувства в той точке, не отдавая ничего взамен. Как будто он не существовал вовсе, словно его придумали скорее как движимую картину, а не живое создание. Эта фигура меня пугала своей недоступностью, он был явно чем-то иным, не из нашего мира!

Этот страх пустоты, страх перед чем-то неизвестным, была страшнее чего-либо с чем я до этого сталкивался в своей жизни!

А потом купол начал меняться.

Сначала — мерцание. Синий цвет начал дрожать, как пламя на ветру. Потом по нему пошли красные полосы — как трещины, заполняющиеся кровью. Купол начал заливаться красным цветом и образовывать чёрные трещины.

И вектор изменился.

Купол начал притягивать к себе всех. Он начал будто наоборот из-за всех вил привлекать внимание к своей персоне. И всё — камни, траву, козо-потамов, меня — начало тянуть к куполу. Медленно, неотвратимо.

А потом вспышка.

Яркая, как взрыв звезды. Белая, ослепляющая, поглотившая всё.

Я очнулся лежащим на голой поляне. В одиночестве. Ни стада, ни купола рядом не было. Только выжженная трава и купол вместе с горой.

Но внутри что-то внутри этой горы осталось - нечто манящее и зудящее. Желание идти туда не зная куда. Но я знал, что должен войти внутрь. Это чувство так и не прошло до конца. Оно живёт во мне грузом прямо в сердце, и иногда, ночью, я просыпаюсь и иду — возможно во тьму.

Ферр замолчал. Открыл глаза. Посмотрел на нас.

— Вот и всё, — сказал он. — Я описал то, что видел и чувствовал. Никаких додумок. Что это значит, откуда взялось и почему — не спрашивайте. Я не знаю.

Тишина в хижине была смолянистой.

Я решил первым нарушить молчание.

— Фигура в мантии и очках и к тому же лысый? — сказал я. — Может это был Чёрный Немезис? Он парил над столицей Империи, с головой короля в руках. Что-то подобное с куполом, возможно ему было под силам.

Ферр пожал плечами.

— Я не знаю, как его называют. И кто он вообще такой.

— Это он, — сказала Елена. Голос её был тихим, но в нём звенела сталь. — Это он запер нас здесь. Это его купол! И мой отряд!. Это всё — его рук дело!

— Мы не знаем, чей это купол изначально, — осторожно возразил я. — Может, его, может, чей-то ещё, но купол точно изменялся из-за каких-то манипуляций с ним, вот что однозначно.

— Какая разница, чей он был раньше? — Елена шагнула вперёд, и в её голосе проступила злость. — Эта тварь специально держит нас всех здесь! Он насмехается над нами, думает о том как мы бегаем туда сюда, как загнанные крысы в клетке.

— Не кипятись, всё произошедшее могло быть случайностью — перебил Терру. Но его голос звучал непривычно серьёзно. — Более того в большей степени в потере твоего отряда виноваты твои командиры, ну или кто там выше тебя стоит. Мы знаем только одно: купол не впускал, а теперь — впускает и не выпускает. И фигура, которую видел Ферр — с большой вероятностью виновник торжества.

а.. А! Да Елена! Терру прав! Твой отряд явно не должен был бороться с психо-титанами, это же самоубийство! Да ещё и к тому в глушь вас погнали за не пойми чем! - добавив от себя торопливо.

Ферр смотрел на нас с выражением усталого безразличия.

— Я сказал всё, что знал, — повторил он. — Все эти тайны не по мне. Больше пожалуй и не о чем говорить, идите уже.

Он встал, забрал со стола остатки припасов и открыл дверь, демонстративно держа её распахнутой. Мы вышли.

Хижина старого Ферра осталась позади. Мы шли через пепельные пустоши, и ветер трепал полы моего худи, а Терру грыз сушёное мясо, шагая впереди, как будто ничего не произошло.

От этой истории, что-то смутное в моей голове начало ёрзать.

Ферр описал фигуру как «чёрную дыру» — место, где чувства заканчиваются. Я вспомнил фотографию, которую открыл в редакции: лысая голова, чёрные очки, мантия. Тогда, в СКР, я воспринимал его как какого-то чудика. Не человек, а просто лицо события.

Теперь я понимал: за ним стоит нечто большее, у него был план, которому явно всё также придерживается. А то, что описал Ферр, — выглядело как неизбежный ход событий.

Елена шла рядом, молча, стиснув кулаки. Я видел, что она хочет действовать — найти, ударить, взорвать, лишь бы утолить свои чувства. Но бить было некого, вокруг нас ни души.

Впереди, на горизонте, пепельные пустоши начинали переходить в нечто другое — землю, покрытую странным, нездоровым фиолетовым свечением.

Терру наконец сглотнул последний кусок вяленого мяса и кивнул куда-то вперёд, туда, где на самом краю горизонта виднелась яркая вспышка света.

— Вот туда нам, — сказал он. — Путь ещё неблизкий.

Я смотрел на это зарево и вдруг поймал себя на желании идти к нему быстрее, чем позволяли мои маленькие пушистые ножки. Что-то поселилось во мне.

Глава 9. Колеблющиеся волны.

Безумный город ещё не был виден, но уже ощущался. Воздух впереди густел, приобретая лёгкий фиолетовый оттенок, будто кто-то растворил в нём чернила — совсем чуть-чуть, на грани восприятия. Зарево на горизонте пульсировало, как сердцебиение чего-то огромного и больного.

Я шёл и ловил себя на том, что ускоряюсь.

Мои ноги сами удлиняли свой шаг, переставая попадать в ритм Терру и Елены. Я замечал это, одёргивал себя, замедлялся, и через минуту начинал снова. Как будто кто-то вкрутил в мою грудь невидимый болт и медленно, равномерно подтягивал меня к себе.

Моё внимание тоже плыло. Я слушал Терру, который рассказывал про то, что фиолетовые зарева в подземельях обычно означают либо присутствие могущественного мага, либо сильную индигестию у подземного дракона — но слова проходили сквозь меня, как сквозь марлю. Я видел Елену, которая шла чуть впереди, чеканя шаг, и думал о том, что где-то впереди есть что-то, что мне нужно обязательно увидеть.

Всё немерено давило на меня, а мой разум опустел.

— Вэйн, — окликнула Елена. — Ты отстаёшь, давай поторапливайся.

Я моргнул. Оказалось, я сбился с шага и ушёл на пару метров правее, в сторону от их тропы. Я вернулся в строй.

— Прости. Задумался просто.

Елена посмотрела на меня, но ничего не сказала.

По пути начали происходить странные вещи, вокруг нас.

Сначала — обломки. Куски дерева, камни, какие-то тряпки, обрывки цепей, ржавые детали — всё это неподвижно висело в воздухе. Будто время остановилось либо мы попали на сцену в слоу-мо. Всё выстраивлось в спираль — широкую, пологую, поднимающуюся от земли к центральной точке на высоте примерно трёх метров, где плотность обломков была наибольшей. Среди хлама где я заметил кости — мелкие, крупные, чей-то череп с остатками рогов — и чей-то скарб: котелок, порванный мешок, детский башмак.

Я узрел странную воронку, она была прозрачная и пульсирующая.

Но сильнее всего поразило не зрелище, а звук. Тишина была такая, что закладывало уши.

Ветер, не перестававший хлестать нас с самого выхода из городка, здесь останавливался, как будто налетел на стеклянную стену. В двух шагах от границы воронки он ещё выл, швырял пыль и песок в лица, а внутри — мёртвая, абсолютная тишина. Ни шороха, ни скрипа, ни дуновения. Даже собственные шаги здесь звучали приглушённо, будто по вате.

Терру остановился первым. Его глаза загорелись.

— Вот это да, — выдохнул он, вращая посох. — Смотрите на это! Да это же чудо чудесное! Я подобное никогда не видел, хотя вроде был кто-то описывавший раньше мне нечто подобное, но…