Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции

Подобный вид брачных союзов, Friedelehe, использовался охотно: письменные источники показывают, что он был весьма распространен среди аристократии северо-востока Франции X–XI вв. Скандинавская миграция в этот регион, вероятно, придала ему дополнительный импульс – во всяком случае, в источниках он известен как брак «по датскому обычаю». Вот что о нем пишет – несколько позже, в 1040–1048 гг. – Рауль Глабер в IV книге своей «Истории»: «С тех самых пор, как нормандцы прибыли в пределы Галлий, почти все их принцы рождались от нелегитимных союзов. [От подобного брака был рожден, в частности, Вильгельм Завоеватель: его мать «по датскому обычаю» вышла за нормандского графа Роберта, и по этой причине Вильгельм был известен как Бастард. Впоследствии его мать стала законной супругой виконта де Контевиля.] В таком обычае, впрочем, нет ничего слишком предосудительного, если вспомнить о том, что Иаков имел сыновей от наложниц». [Рауль – монах, его мораль ригористична. Тем не менее он не считает, что подобные союзы достойны осуждения, а рожденные в них дети должны лишаться законного статуса. В Ветхом Завете он обнаруживает матримониальные практики, мало соотносимые с советами епископов. В некоторой степени это представляло проблему: панегиристам необходимо было проявлять осторожность, уподобляя каролингских королей Соломону или Давиду, а те, кто вступал в конфликт с Церковью по поводу вопросов брака, могли без труда привести библейские цитаты, подкрепляющие их позицию.] Он продолжает: «От наложниц Иаков имел сыновей, которые несмотря на происхождение унаследовали все достоинства отца не в меньшей степени, чем их братья, и получили титул патриарха. Не нужно забывать и о том, что во времена Империи Елена, мать римского императора [Константина], тоже была наложницей». Как бы то ни было, подобно детям Friedelfrauen во франкскую эпоху, дети, рожденные в браке «по датскому обычаю», в X–XI вв. считались наследниками второй очереди. Вильгельму Бастарду пришлось с оружием в руках отстаивать право наследовать своему отцу, а Филипп I, беспокоясь о продолжении королевского рода, как я уже говорил, всеми силами стремился придать легитимность своему браку.

Союзы с сожительницами пользовались такой популярностью, поскольку соответствовали семейным интересам: они гарантировали сохранность наследства, но не слишком стесняли при этом молодых людей и не заставляли отходить от привычной мирской системы ценностей. Почетное место в этой системе занимала мужеская доблесть; эта система взращивала среди воинов, охотников, мечты о подвигах, побуждала их отправляться навстречу неизвестности – из которой они возвращались со спутницами. Некоторые из таких случайных союзов могли приобретать легитимный характер, если родители или дядья молодого человека договаривались с родителями девушки, примирялись с ними и выплачивали Morgengabe. Договор снимал напряженность. Главы семейства, однако, оставляли за собой право его разорвать, чтобы заменить его договором более высокого порядка. Они пристально следили за тем, чтобы на ложах их сыновей на постоянной основе могли обосноваться только те женщины, которых они сочтут достойными – другим на статус супруги рассчитывать не приходилось. Освобождая место для них, сожительницам в конце концов приходилось уходить.

Начало сожительства тоже сопровождалось обрядами – но они отличались от тех, что знаменовали заключение законного брака. Последние естественным образом начинались заранее, были более зримыми и масштабными. Будущую супругу сначала торжественно уступали мужу (этому служило обручение), а затем торжественно подводили к супружескому ложу (это происходило уже на свадьбе). Вокруг ложа и разворачивался шумный и многолюдный праздник; его функцией было утвердить союз двух тел, возрадоваться ему и получить удовольствие, благодаря чему пара могла бы получить мистический дар плодородия. Плоть и кровь – все вращалось вокруг них. Что воины, что священники видели основную цель брака в продолжении рода. Праздничное шествие вело женщину в новый дом, чтобы она родила в нем хороших наследников – для этого ее брали в жены. После этого ожидаемое от нее потомство полностью заслоняло ее саму. Следующая цитата взята из «Наставительной книги» Дуоды; в VIII книге эта выдающаяся дама, современница Карла Лысого, учит своего сына, за кого он должен возносить молитвы и петь псалмы: «Молись за родителей твоего отца, от которых он законно унаследовал их добро». Память о предках здесь явно связана с передачей наследственного имущества: молись за родителей твоего отца, потому что от них твой отец получил все то, что и тебя сделает богатым и влиятельным. Дуода пишет также: «Кем они были, каковы были их имена – это записано в конце этой книжицы». Имена покойных родственников, приведенные в конце книги X ее сочинения, принадлежат деду, бабке, дядьям и теткам ее сына по отцовской линии. Материнская линия – в том числе и самой Дуоды – в списке не представлена: собственному сыну она не сообщает о его же предках.

Переход женщины в семью мужа, обладавшего исключительным правом на произведение с ней потомства, в некоторых случаях сопровождался сменой личного имени (фамилий как таковых, передаваемых из поколения в поколения, тогда не существовало): Матильда могла стать Бланкой или Розой. Неволя, разрыв с прошлым. Впрочем, для того чтобы женщина выполняла свою роль в новом доме – приносила в него законорожденных детей, – ей хватало ее чрева, ее крови, которая, смешиваясь с кровью мужа, передавала их детям наследство предков. Об этом явно свидетельствует процесс выбора имени для родившихся мальчиков и девочек. Имена могли даваться по обеим линиям родства. Давая жене другое имя, новая семья как бы присваивала ее, включала ее в свой состав; жена же видела в тех, кого вынашивала в своем чреве, кто обретал посредством нее новое существование и имел с ней одинаковые имена, чужаков. Эти неизбежные сложности требовали предусмотрительно подходить к поиску жены и долгих переговоров – лишь затем брачная церемония «объединяла два пола» и смешивала кровь. Те, кто отвечал за честь семьи с обеих сторон, принимались за обсуждение. На условиях, которые они определяли, проходила другая церемония: не та, время которой придет позже – шумная и радостная свадьба, – а другая, чрезвычайно серьезная. Ее участники демонстрировали мирные намерения, мудрость, истинную веру, произносили длинные речи. Родители будущего мужа приходили в дом будущей жены. Начинался разговор, касавшийся мужчины и женщины, которых было решено обручить, но в первую очередь мужчин, сохранявших над ними власть, – Munt, как говорили тогда германцы. Хотя при этом разговоре присутствовало и меньше людей, чем на свадьбе, слышали его не все. Всем тем не менее были видны жесты участников, свидетельствующие о передаче имущества и отказе от него, видны были предметы, передача которых из рук в руки символизировала передачу полномочий. Эту церемонию от собственно заключения брака порой отделяло немалое время, что было чревато опасностями: мог появиться предприимчивый молодой человек и овладеть девушкой, уже считавшейся desponsata. Трудно подобрать перевод на современный язык: «невеста», «нареченная»? Эти слова в наши дни утратили былую силу. Посредством desponsatio между двумя людьми и их родами возникала крепкая связь; женщина уже считалась переданной конкретному мужчине.

Пройдя череду всех этих предосторожностей и попав наконец в дом мужа, жена начинала вызывать подозрения: в ней видели соперницу. Мужчины относились к браку как к битве – суровой, требующей постоянной бдительности. В подобном отношении угадывается сокрытое в самых темных углах мужского сознания опасение, что женщина окажется слишком пылкой, что аппетиты ее будут слишком большими, – и это несмотря на то, что в обычных представлениях о структуре космоса женщина, как правило, ассоциировалась с ночью, водой, луной – всем холодным и синим. Мужчина боялся, что своими силами не сможет потушить ее огонь. Предостерегая воинов от невоздержанности, способной лишить их сил, Иона Орлеанский не сомневался, что его слова будут услышаны. Мужчина вместе с тем знал, что его партнер, с которым он сходится на поле брачного ложа, ведет не вполне честную игру, лукавит и увиливает – отсюда страх удара ниже пояса, предательства.

Мораль воинов и мораль священников нигде не сходились так близко, как в подобном презрительном и боязливом отношении к женщине – созданию одновременно хрупкому и опасному. Подтверждения справедливости такого отношения обнаруживались повсюду, в том числе наивно извлекались из этимологии. Латинское слово, обозначающее мужчину (vir), восходило, как считалось, к virtus («добродетель», «достоинство») и было связано, соответственно, с понятиями силы и истинности – тогда как обозначающее женщину слово mulier возводилось к mollitia, то есть ассоциировалось с мягкостью, податливостью, уклончивостью. Питаемые по отношению к женщине презрение и опаска закономерным образом преобразовывались в необходимость держать ее в подчиненном положении, в узде – к чему призывают и Книга Бытия, и послания апостолов. Миряне с энтузиазмом относились ко всему, что могло их убедить в том, что женщин за блуд Господь судит строже и заповедует наказывать их более сурово. Забота же епископов о вдовах и покинутых женах – ведь защита слабых и «бедных» была, по их словам, их обязанностью – заключалась в том, что они передавали попечение о тех в руки мужчин из их семей; именно они должны были заниматься воспитанием и наказанием таких женщин, подобно тому как они воспитывали и наказывали детей, рабов и домашних животных. Никто не сомневался в том, что они имеют право: оно было исконным, абсолютным, оно исключало вмешательство публичной власти. Как я говорил, когда некая женщина в Аттиньи осмелилась подать публичную жалобу на своего мужа о том, что произошло в их доме и, наверное, в их постели, это вызвало скандал. Возмущенные епископы переадресовали дело женатым мирянам, которые, без всякого сомнения, отправили женщину домой к мужу и его родне.

Честь семьи в значительной степени зависела от поведения женщины. Главнейшая опасность, ей угрожающая: женщина могла поддаться плотскому греху, к чему у нее имелась природная склонность. Для того чтобы уберечься от бесчестия, миряне строго контролировали женскую сексуальность. Как и священники, они считали брак лекарством от блуда, блуда, который пугал их больше всего – женского. Обязанностью отцов поэтому было выдать своих дочерей замуж и избежать благодаря этому бесчестия, которое они могли бы навлечь на всю семью. Почти сразу же после смерти Карла Великого послышалась открытая критика в его адрес: он, дескать, поступил неправильно, не связав своих дочерей узами законного брака, не поставив их под руку супруга и оставив один на один со своей слабой природой; он сам нес ответственность за их поведение, что, по мнению некоторых, бросало тень на честь королевского рода. В браке на мужа ложится обязанность удерживать жену от искушения, постоянно ей угрожающего; женщина никогда не должна находиться без надзора мужчин. В благородных домах жена хозяина встречала гостей. Подобно королеве, функции которой в каролингском пфальце[45] описывает Гинкмар, она отвечала также за запасы продовольствия и сокровищницу, за хранение и раздачу припасов и даров. Ежедневно она руководила работой многочисленной прислуги, значительную часть которой составляли мужчины, а также камерария. Что могло происходить между ними в уединенном, темном месте, уставленном провизией, украшениями и знаками власти? Неудивительно, что возникали слухи, толки и подозрения – подобно тем, что обсуждали по всей Империи Каролингов: в них фигурировали Юдифь, жена Карла Лысого[46], и ее камерарий Бернард. Все это таило великую опасность, и самое страшное: жена могла забеременеть от другого, а это значит, что в жилах детей, которым достанется родовое имя и наследие предков, будет течь чужая кровь. Могущественные миряне каждый раз внимательно слушали священников, когда те заводили речь о вине, лежащей на Еве.

В конечном счете все указывает на то, что главы могущественных семейств соглашались с концепцией брака, излагаемой главами каролингской Церкви, но лишь до тех пор, пока последние не принимались осуждать то, что они называли мужской неверностью, то есть развод, и то, что они называли инцестом. В отношении этих двух вещей точек соприкосновения между моралью одних и моралью других не находилось. Главная забота аристократии – передача от мужчины к мужчине наследия предков – вынуждала их отказываться от женщин, которые не могли принести им детей мужского пола. В некоторых случаях она вынуждала их отказываться от жены в пользу более почетной партии, если такая возможность представлялась. В силу тех же причин они были склонны, подыскивая носителей достойной крови, брать женщин из той же линии рода, что и они сами, и начинать поиски, едва переступив третью степень родства.

Как представляется, матримониальные практики легче подвергались христианизации в низших слоях общества, среди тех, у кого имущества было мало, и тех, у кого его не было вовсе, среди несвободных, не имеющих права распоряжаться даже собственным телом. В народе, о котором мы знаем очень мало, церковный брак без проблем заменил мирские формы союзов, заменил сожительство. Судя по документальным свидетельствам IX в., крестьяне в крупных доменах образовывали вполне устойчивые супружеские пары. Усиление брачных связей играло на руку сеньорам: оно помогало закрепить крестьян на месте и привязать их к держанию, оно увеличивало рождаемость, а значит, способствовало росту домениального хозяйства. На этом уровне христианизация брака укрепляла производственные отношения. И напротив, препятствуя планам знатных семейств, ослабляя их, христианизация брака производственные отношения нарушала. Именно поэтому конфликт между двумя моральными системами, начавшийся в IX в., разворачивался на самой вершине социальной пирамиды, сталкивая между собой прелатов и королей либо наиболее влиятельных сеньоров.

В правление Людовика Благочестивого – имя говорящее, – в то время, когда оформились и понятие империи, и четкие обязанности сакрального короля, каролингский пфальц распахнул свои двери епископам и их увещеваниям. Император очистил его, изгнав спутниц отца и заключив в монастыри своих сестер, поведение которых счел непристойным. В своем жизнеописании Карла Великого Эйнхард искусно переплетает похвалу с неодобрением – которое теперь проявить было уместно – сексуальных привычек героя его повествования. В «Видениях Веттина» (Visio Wettini) утверждается, что великий император согрешил и в настоящий момент находится в чистилище: вход в рай ему запрещен до тех пор, пока он не искупит свою вину – неназванную, но, без всяческих сомнений, связанную с его сексуальным поведением. Известно, что эти подозрения дали начало долгоживущей легенде: Карл Великий якобы вступил в связь с собственной сестрой, и плодом этого кровосмесительного союза стал Роланд – одновременно сын и племянник императора.

Однако на смену спокойствию вскоре пришла непокорность: заметно, что уже во времена Карла Лысого атмосфера стала накаляться. Свой трактат «О разводе» Гинкмар адресовал наиболее влиятельным князьям, не слишком «благочестивым» и не желавшим отказываться от разводов. Он пишет: «Узы брака, наложенные законным образом, не могут быть развязаны ни по какой причине – если только супруги не примут совместное решение разделиться духовно [то есть оба не примут духовный сан] или не будет совершен телесный блуд, засвидетельствованный открытым признанием либо явными доказательствами… Во всех остальных случаях необходимо, чтобы муж оставался со своей женой». Оставался, хочет он того или нет, даже если она iracunda (невыносимая мегера), malis moribus (дурного нрава), luxuriosa и gulosa (обжора, любительница роскоши и других удовольствий этого мира). Кроме того, «если муж разводится с распутной женой, другой жены он брать не должен». По этой причине королю Лотарингии не было позволено развестись с законной женой и жениться на сожительнице, от которой он уже имел детей. По распоряжению папы Иоанна VIII Церковь с этого момента начала уравнивать детей, рожденных от сожительниц, с бастардами – плодами мимолетных связей[47]. Подобные строгости были в новинку. Они вводились на фоне нового подъема аскетического течения. Подходила к концу золотая эпоха, когда реализм крупных прелатов и их благоразумие позволяли находить компромиссы между церковной доктриной и практиками знати.

В Компьенском дворце, при дворе стареющего Карла Лысого, Иоанн Скот Эриугена, человек чрезвычайно образованный, размышляет над греческими текстами, прочесть которые вряд ли мог кто-то еще. Он грезит о скором пришествии Христа. Он убеждает себя, что, дабы обрести благодать, нужно отвернуться от видимого мира, освободиться от его бремени, то есть от плоти. В своем трактате «О разделении природы» он пишет об Адаме в Эдемском саду, о человеке в его первозданном совершенстве, которого он вскоре лишится из-за грехопадения, – мучительное же воспоминание о нем останется навсегда. К этому состоянию каждый должен стремиться всеми силами. Эриугена не исключает, что Адам и Ева могли, еще живя в раю, соединяться телесно, но настаивает при этом, что Адам был способен управлять своими половыми органами точно так же, как и остальными членами тела, с помощью одной мысли, без труда и возбуждения: «Невозмутимый телом и душой, муж мог иметь возможность оплодотворить чрево супруги»[48]. По его мнению, люди должны размножаться не sine coitu, то есть без телесной связи, а sine ardore – без пламени удовольствия. Не отклоняясь от августиновской линии мысли, он отваживается зайти гораздо дальше, утверждая, что «по воскрешении полов не будет и природа объединится»[49]. Природа (natura), таким образом, разделена, и результат этого разделения – существование двух полов. Конец времен снимет это разделение, а точнее, устранит именно женский пол: когда воссияет свет, не останется ничего несовершенного, в том числе и этого пятна, загрязняющего чистоту творения. Эриугена в этом не сомневается: «Будет только человек, каким он был бы, если бы не согрешил». За его рассуждениями как будто вырисовывается образ андрогина первых дней после творения. Ева – часть Адама. Существовала ли она в раю отдельно от него? Действительно ли она от него отделилась? Было ли разделение совершенным? И не приравнивает ли его Эриугена к грехопадению? Не является ли союз не испытывающих страсти двух тел, к которому, по его мнению, каждый должен стремиться, по сути, возвращением к истокам, к тому, что было утрачено? Здесь, на земле, однако, такие союзы недостижимы. Нужно ждать, когда подходящие условия наступят, уповать на это, как уповают на конец плотского мира. Нужно готовиться: воздерживаясь, отказываясь участвовать в этом бесполезном предприятии, принимать неестественные позы, совершать безумные движения, подобно проклятым в аду. Брак мужчины и женщины – это смехотворная пародия на союз, существовавший в раю. Вновь брак подвергается осуждению.

Осуждение брака становилось все более выраженным на протяжении X в. Это происходило на фоне ослабления властных структур Каролингов и очередного подъема монашеского движения, которое в конце концов подчинило себе всю Церковь. Кем были монахи, если не теми самыми «скопцами», о которых говорил Иисус? Они отказались от всего плотского и срамного: Одон Клюнийский, одержимый стремлением к чистоте, без конца повторял, что, если бы не похоть, дьявол не распоряжался бы так свободно человеком. В самом конце X в. Аббон, аббат Сен-Бенуа-сюр-Луар, исходя из этих же соображений, составил иерархическую модель общества, ступени которой располагались в соответствии с мерой духовного совершенства, в том числе – свободы от сексуального желания. Добрые монахи находятся на самой вершине иерархии, ведь они не просто воздержанны: они девственно чисты. Поскольку монахи возглавляют процессию, ведущую человечество к спасению, идущие позади должны им подражать. Что же касается ничтожных мужчин и женщин, решивших вступить в брак, они так далеко от начала, что едва выступают из тьмы и отличить их от обычных распутников довольно трудно. Неважно, насколько супруги верны друг другу, – брак плох в любом случае. Вновь начинают звучать слова Блаженного Иеронима: «Всякий, кто любит жену слишком сильно, есть прелюбодей». Если супруги желают достичь истинного блага, им следует разойтись – многие так и поступали, поддаваясь все более мощному течению, в предчувствии конца времен призывавшего к покаянию.

Благодаря монастырской реформе призывы к отказу от всего плотского, к презрению к миру становятся громче, желание смыть все нечистое – более отчетливым. Поэтому же запрет кровнородственных браков, на словах вынесенный в IX в., все более настойчиво повторялся на последующих церковных соборах. Так, собор 909 г. в Тросли постановил, что обручение должно отныне происходить в присутствии священника, на которого теперь возлагалась обязанность выяснить (inquisitio), не приходятся ли обрученные друг другу родственниками. Собор 984 г. в Ингельхайме вынес аналогичное решение: семьям с обеих сторон необходимо прояснить происхождение будущих жениха и невесты. В эти годы, таким образом, постепенно зарождаются процедуры, о существовании которых свидетельствуют письма Иво Шартрского: требование рассчитать степени родства, предоставить родословие и клятвенно подтвердить его достоверность.

Известно ли нам, в чем выражалось смятение перед приближением тысячной годовщины Страстей Христовых? Мы знаем, по крайней мере, что это было время расцвета покаянных практик. Рауль Глабер – свидетельствам которого можно доверять, ведь, подобно всем своим современникам, он придает особое значение делам духа – утверждает, что движение за Божий мир было связано в первую очередь с воздержанием. На многолюдных собраниях, проводившихся среди святых реликвий и мощей, где обсуждались способы сдержать рост насилия, говорилось и о необходимости сдерживать позывы крови и плоти. Вслед за призывами сложить оружие и приступить к посту прелаты требовали обуздать плотское желание. По мнению Глабера, в нынешнее плачевное состояние мир ввергла именно похоть, которой подвержены и высшее духовенство, и знать. Для того чтобы умилостивить небеса, чтобы укрепить завет между Богом и человечеством, необходимо очиститься, отречься от пороков. И более, чем когда-либо, необходимо навести порядок в сфере брака. Служа лекарством от вожделения, для Аббона брак выступает самой базовой и простой формой аскезы. Вновь требуется, чтобы жизнь в браке была аскетическим упражнением.

Отправным моментом для изучения интересующих меня морали и практик в связи с историей материальных структур я избрал именно это время – начало XI в. Это время в самом полном смысле этого слова критично: именно тогда случился тот кризис, настоящий переворот, бурный и неистовый, по завершении которого установился порядок, называемый нами феодальным. В первой четверти XI в. эти социальные потрясения, цель предотвратить которые преследовали разнообразные движения за мир, проявлялись еще не в полную силу, сдерживаемые тем, что осталось от каролингского политического аппарата и культуры. Более того, внешне этот переворот выглядел как возрождение каролингской системы, справившейся с норманнскими нашествиями и вырождением династии; возможно, современники считали, что в эту беспокойную эпоху происходит возврат к порядку, обеспечиваемому монархией. По крайней мере, такое ощущение оставляют тексты Рауля Глабера. В его изображении христианский мир в 1000 г. сообща ведут к спасению король Франции Роберт и король Германии Генрих. Роль остальных правителей малозначительна: ход истории всегда определяли франки. Эти короли – кровные родственники, троюродные братья; они к тому же почти ровесники: одному двадцать восемь, другому двадцать семь. Сообща они стремятся правильно организовать христианское общество. Я выбрал этих правителей для того, чтобы, проследив за каждым из них, сделать первые шаги к цели моего исследования.

XI век

III. Брак в представлении Бурхарда

Император Генрих считался образцовым христианским мужем; за его жизнь в браке Генриха почитали святым. Много позже он действительно был провозглашен святым: в 1146 г. папа-цистерцианец Евгений III его канонизировал. В связи с этим появилось и жизнеописание императора – текст, в котором проявляются представления о браке некоторых священников, конечно не начала XI, но XII в. 1200 г. датируется канонизация жены Генриха Кунигунды и ее житие[50], согласно которому супруги вели безукоризненно целомудренную жизнь. Как утверждает ее Vita, Кунигунда «посвятила свое девство Царю Небесному и хранила его до конца своих дней с позволения мужа, также хранившего невинность». Жизнеописание этой знаменитой, как предполагается, девы, «скопцы ради Царствия Небесного» и булла Иннокентия III сообщают, что в ходе канонизационного процесса свидетели, ссылаясь на «молву и то, что было записано», подтверждают, что Кунигунда, «будучи долгое время соединена браком со святым императором Генрихом, ни разу не была им плотски познана». В булле также приводится разговор, якобы имевший место между Генрихом, находящимся на смертном одре, и родителями его жены: «Возвращаю ее вам такой же, какой вы мне ее вверили: вы мне ее дали девой, девой ее вам и возвращаю». В булле, наконец, сообщается и о чуде: желая снять с себя подозрения в неверности, Кунигунда подвергла себя Божьему суду – ордалии раскаленным железом, по которому она без вреда для себя прошла босыми ногами.