Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции

В 20 лет Филипп женился на Берте Голландской. Инициатором брака был кровный родственник короля, граф Фландрии Роберт: Берта была дочерью его супруги от первого мужа. Этот брак знаменовал собой примирение Филиппа и его вассала. Спустя девять лет Берта так и не смогла принести королю ребенка. Берта молилась. Наконец она родила мальчика, названного Людовиком, – будущего Людовика VI. Небеса, видимо, прислушались к просьбам Арнольда, монаха-затворника из аббатства Святого Медарда в Суассоне, слывшего святым: желающие получить его совет о делах семейных стекались к нему отовсюду. Он опасался, что король откажется от Берты, если она не принесет ему наследника, и, будучи фламандцем, решил за нее вступиться. Несмотря на это, Филипп развелся с Бертой, хоть и позже – в 1092 г., пробыв с ней в браке 20 лет. Король поместил ее – иными словами, заточил – в Монтрёй-сюр-Мер. Этот замок входил в ее приданое (как говорили тогда), то есть был частью имущества, которое жених передавал невесте при обручении; с одной стороны, изгнанная жена сохранила его в своем наследстве, а с другой стороны, он стал ее тюрьмой. Король между тем сразу же женится на Бертраде из рода сеньоров де Монфор. Она была замужем за графом Анжуйским.

Соблазнил ли Филипп эту женщину? Или это она его соблазнила? Взял ли он ее силой? Укрыл у себя? Или он, что наиболее вероятно, договорился с ее мужем? В какой степени его поступок был мотивирован тем, что мы зовем любовью? Я сразу же должен сказать – и подчеркнуть, – что мы об этом не знаем ровным счетом ничего и никто этого никогда не узнает. Мы почти ничего не можем сказать о людях, которые жили в этих краях 1000 лет назад: об образах, всплывавших в их сознании, о том, как они разговаривали, как одевались, как относились к своим телам. Мы не знаем даже их лиц. Какие черты Бертрады привлекли Филиппа? Что разожгло его страсть? Мы можем предположить, что разожгло страсть Карла VI или его дяди герцога Беррийского в конце XIV в., но из XI в., времени, о котором я пишу, до нас дошли только живопись и скульптура, а в них не представлена ни одна женщина, за исключением Богоматери, фигуры священной, выступающей скорее как образ или теологический аргумент. Хотя, конечно, еще есть куклы – с неестественными пропорциями, размалеванные и взъерошенные: проповедники показывали на них влияние греха, оживляя тем самым свои проповеди. Занимаясь вопросами брака, я вынужден ограничиваться лишь тем, что доступно взору: социальными и институциональными фактами, событиями. Движения души и чувств мне недоступны.

Решение Филиппа не осталось незамеченным. Это видно по немногочисленным сохранившимся сообщениям о втором браке короля. О нем словно о настоящем торжественном таинстве писали Клариус Санский, Гуго де Флавиньи, Сигиберт – лучшие хронисты Северной Франции. Сеньор Божанси, который как раз в то время издавал одну грамоту, датировал ее не как обычно годом от Рождества Христова или годом правления суверена, а этим самым событием: «В год, когда Филипп взял в жены Бертраду, супругу Фулька, графа Анжуйского»[16]. Сделал он это, очевидно, от удивления. Ни следа осуждения, однако, мы не видим: предприятие короля, несомненно, завершилось бы успешно, если бы не ярые сторонники реформы – если бы не Шартрский епископ Иво.

В то время ему было 50 лет и он только что утвердился на епископском престоле. Не без труда: прелата, который занимал престол до него, снял с должности папа, занимаясь очищением рядов высшего духовенства. Вмешательство римской курии в местные дела возмутило сансского архиепископа – он отказался рукополагать новоизбранного епископа. Рукоположен Иво был в Капуе самим Урбаном II. Пошли разговоры о покушении на королевское величество, и в 1091 г. решением синода самозванец был отстранен. Иво не сдавался, стараясь заручиться поддержкой легатов и курии, доказывая верховенство папских указов. Воспитанный в ригористическом духе, он и так склонялся на сторону реформаторов; после неурядиц с рукоположением он окончательно переходит в их стан. Объединившись с ними, Иво выступает против прелатов, живущих по-старому, против своих собратьев, прославленных теперь симонитами и николаитами, и против их сообщника – короля. Шартрское епископство находится на острие этой борьбы, словно клин, вбитый в традиционные структуры королевской церкви.

Вторая свадьба Филиппа предоставила Иво удобную возможность для того, чтобы перейти в наступление. Король хотел обставить все как можно более пышно. Все епископы были приглашены. Иво приглашение отклонил и попытался убедить сделать то же и других. Упомянув в письме к архиепископу Реймсскому, что помазание королей и благословление их браков находится лишь в его полномочиях (очевидно, в пику своему врагу архиепископу Сансскому), Иво продолжает: на этой свадьбе не появлюсь, «разве что ты сам осуществишь таинство при помощи своих суффраганов[17]»[18]. Обратим внимание на следующие его слова: «Дело это весьма опасно и может сильно навредить твоей репутации и чести королевства». Он пишет также: «Одобрить этот брак мне не позволяют и другие причины, о природе которых я должен пока что умолчать». В другом послании, адресованном самому Филиппу и менее сдержанном, Иво пишет[19]: «Ты не увидишь меня в Париже подле твоей супруги (uxor), по поводу которой я не уверен, что она может быть твоей супругой». Формулировки играют здесь важную роль, ведь все эти люди были подкованы в риторике и подбирали их мастерски. Употребляя слово uxor, Иво показывает, что, с его точки зрения, Бертрада уже стала женой Филиппа, а церемония бракосочетания – это уже дополнительная формальность. Иво продолжает: «Я не приеду, пока не буду уверен, что церковным собором было дано позволение на законный развод тебя и твоей супруги, а также на законный брак между тобой и той, кого ты хочешь взять в жены». Иво утверждает, что в подобных вопросах компетентны лишь духовные лица, что решения церковных соборов обладают большим авторитетом, чем решения отдельных епископов; наконец, что речь идет о двух разных вопросах: имел ли право Филипп развестись с первой женой (отсюда вытекает подозрение в двоеженстве) и имел ли он право жениться на второй (с которой связано подозрение в инцесте). До тех пор же, пока не прояснятся эти вопросы, нельзя сказать, вступает ли Филипп в «законный брак» или просто-напросто сожительствует с Бертрадой. Здесь Иво чувствует необходимость оправдаться: отказываясь принимать участие в бракосочетании, он не пренебрегает своими обязанностями – совсем наоборот. В том, что касается земных дел, он поступает как верный советник, указывая на опасность этого брака для авторитета короны. В том, что касается дел небесных, он честно и твердо наставляет короля в добросовестности, указывая на опасность этого брака для его души. Завершается письмо небольшой проповедью на тему вожделения, подкрепленной тремя примерами: Адама, Самсона и Соломона – все они были сбиты с пути женщинами.

Филипп послание проигнорировал. Свадьбу справили по всем правилам. Его союз с Бертрадой благословил епископ Санлисский в присутствии всех епископов королевского домена. Архиепископ Реймсский не возражал, как и, судя по всему, кардинал Рожер, легат в Северной Франции. Иво, однако, упрямо гнул свою линию. Он подготовил документы «для того, чтобы устроить развод Филиппа и его новой супруги»[20]. Эти документы Иво отправил папе, получив от него ответные письма, предписание, адресованное всем французским прелатам и запрещающее короновать Бертраду, выговор архиепископу Реймсскому и предупреждение Филиппу: если он не прекратит все сношения с этой женщиной, живущей с ним «под видом супруги», то будет отлучен. Шартрский епископ выбрал войну. Он нарушил вассальную присягу и не присутствовал со своими рыцарями, как ему полагалось, при разрешении королем междоусобных споров между сыновьями Вильгельма Завоевателя. Проявив неверность сеньору, Иво бежит. В конце 1093 г. его замечают в свите Урбана. Пока что все еще можно было решить мирно: Берта умерла, и обвинение в двоеженстве утратило силу. Не будем забывать о том, что Филипп переживал за свою душу: королям вообще сложнее сохранять спокойствие, если их убеждают, что они живут во грехе. Филипп собрал в Реймсе столько прелатов, сколько смог: двух архиепископов и восемь епископов. Законность королевского брака подтвердили все. Они пошли и дальше: заговорили об осуждении Иво Шартрского. Сторонники последнего приняли ответные меры на соборе в Отёне.

Отлучение короля Франции было делом чрезвычайно серьезным. Оно было частью общего плана, полномасштабного наступления, предпринятого римской курией, чтобы претворить в жизнь реформу. Папа начал планировать длительную поездку по югу Франции, а дабы заручиться поддержкой на севере, необходимо было каким-то образом обуздать Капетинга. Иво, хорошо осведомленный обо всем в этой части страны, уверяет, что на помощь они могут рассчитывать, во-первых, из самого королевского дома. Тринадцатилетнему принцу Людовику уже недолго оставалось до совершеннолетия, и он уже получил апанаж[21] от отца после того, как тот женился во второй раз. Как и все знатные наследники в то время, Людовик грыз удила, желая скорее вступить в наследство. А за ним не угадывается ли уже фигура аббата Сугерия (одногодки Людовика) и реформированное монашество Сен-Дени? Во-вторых, и с большей вероятностью, помощь можно было получить в Анжу. Анжу становится козырем в игре реформаторов.

До сих пор и граф Фульк Решен, и Бертрада оставались как бы за скобками. Суть дела, суть разбирательства – это поведение одного конкретного человека, Филиппа. Бертрада виновна в измене не меньше, но ее дело к сфере публичного права не относится: добиваться справедливости должен оскорбленный муж, если он того желает. Фульк и пальцем не пошевелил, разве что начал подыскивать новую жену. Анжуйский граф был в кармане у папы. Тридцать лет назад папский легат лишил наследственных прав старшего брата Фулька Жоффруа, обвинив его в посягательстве на полномочия анжуйской Церкви, и «властью святого Петра» передал графский титул Фульку. Подобный жест представителя Римской церкви – вмешательство в управление французским графством – был экстраординарным. Экстраординарным, но объяснимым: в 1067 г. король был еще очень молод – это период чрезвычайной слабости капетингской монархии. Затем Фульк купил милость Филиппа, уступив ему графство Гатинэ. С тех пор, однако, Анжу становится как бы вассалом апостольского престола. Между графом и папой устанавливаются связи, тем более прочные, что и его самого отлучают от Церкви. Для этого были причины: захватив старшего брата, Фульк отказывался его освобождать и держал в таком строгом и длительном заключении, что Жоффруа утратил рассудок. Графа, таким образом, можно было использовать. В 1094 г., за несколько месяцев до собора в Отёне и ровно в то время, когда собирается собор в Реймсе, папский легат Гуго де Ди лично прибывает в Сомюр и снимает с графа отлучение. Убедившись, что рассудок Жоффруа поврежден бесповоротно, он возвращает Фулька в лоно Церкви, восстанавливает его права на графство и требует «не жениться повторно без согласия легатов»[22]. Граф опасно близко подошел к границам полигамии, но адресованный ему запрет искать новую жену был вызван в первую очередь желанием извлечь выгоду из ситуации с его нынешней законной женой Бертрадой.

Используя графа, стало возможно вновь запустить дело, которое, казалось, было улажено после смерти Берты. Фульк покорно исполняет все, чего от него ожидают: сначала он хранил молчание, теперь – заговорил в полный голос. 2 июня 1095 г., выпуская грамоту о пожертвовании аббатству Сен-Серж в Анже, он датирует ее: «В ту пору, когда Франция была опорочена неверностью недостойного короля Филиппа»[23]. В ноябре он посылает в Клермон за доказательствами связывающего его с королем родства, которые должны были подкрепить обвинение в инцесте. Зимой Анжу посещает Урбан: он по-прежнему объезжает области, лежащие по соседству с верными Капетингу регионами. В Анже он руководит освящением собора Сен-Николя, где был погребен отец Фулька. 23 марта он был коронован в Туре и в ходе процессии к базилике Святого Мартина вручил Фульку золотую розу, что можно было понять как инвеституру. Начинают формироваться крестоносные отряды, и в это же время граф Анжуйский надиктовывает на ученой латыни любопытный документ, подтверждающий его наследственные права[24]. В этом документе граф вспоминает, что, хоть его предки и получили графство из рук короля Франции, тот король был Каролингом – «он не происходил из рода нечестивого Филиппа». Филипп нечестив и недостоин, и эти пороки монарха отравляют все королевство целиком, навлекая на него беды, – не позволяет ли это разорвать вассальные связи и передать графство под покровительство Римской церкви? Тактика папской курии очевидна: снять отлучение с первого мужа Бертрады и наложить его на второго. Урбан шлет из Тура письма архиепископам Реймсскому и Сансскому, грозящие проклятием всем, кто сохранит общение с королем или осмелится снять с него отлучение прежде, чем тот порвет с «этой женщиной, из-за которой мы его и анафематствовали»[25]. Все эти ремонстрации, громогласные проклятия, вспышки возмущения обретают смысл, если поместить их в правильный контекст: ожесточенную борьбу духовных властей за господство над властями земными – главное политическое предприятие эпохи.

Филипп старел. Отлучение он переносил все хуже и хуже. В 1096 г. он сделал вид, что уступает и «отвергает неверность». Урбан тут же даровал ему прощение. Узнав, однако, что Бертрада на самом деле не покидала королевскую спальню, ревностные кардиналы в 1099 г. собрали епископов в Пуатье. На соборе король вновь был отлучен. Решение принималось в спешке, поскольку Гийом, граф Пуатье и герцог Аквитании, тот самый Гийом Трубадур, вассал короля и враг анжуйцев, разогнал собор, бесчестящий его сеньора, – еще одно доказательство того, что в глазах большинства вина Филиппа была не такой и тяжелой. Годы шли, и делу был положен конец: Капетинг больше не был противником, которого необходимо было во что бы то ни стало ослабить. Борьба за инвеституру, охватившая прежде королевство, стихла. Не кто иной, как Иво Шартрский, работал над примирением сторон. В 1105 г. архиепископы Санса и Тура, а также епископы Шартра, Парижа, Орлеана, Нуайона и Санлиса собрались в Париже – в тех же залах, где отмечалась злополучная свадьба. Зачитали письма папы (это было необходимо, чтобы продемонстрировать верховенство его авторитета). Орлеанский и Парижский епископы спросили у Филиппа, готов ли он «отречься от греха плотской и недозволенной связи». Король, стоя босым и в покаянном облачении перед аббатами Сен-Дени, Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Маглуар и Этампа, поклялся: «Отныне я не буду поддерживать связь и общение с этой женщиной, кроме как в присутствии благонадежных лиц». Бертрада принесла аналогичную клятву. Проклятие было снято с короля. Но кого это могло обмануть? Супруги продолжали жить вместе. В 1106 г. их с распростертыми объятиями принял в Анже граф Фульк.

Эта история оставила след в памяти. Полстолетия спустя, в 1138–1144 гг., аббат Сугерий работал над биографией Людовика VI. Она была составлена в апологетическом духе и оказала глубокое влияние на коллективную память французов: всякий раз, вспоминая об этом, они говорят, что Людовик VI, «отец коммун», был хорошим королем, а его отец Филипп I и сын Людовик VII – посредственными. Никчемность что одного, что другого проистекала из их чрезмерного увлечения женщинами. Восхваляя Людовика, своего старого друга, Сугерий намеренно выводил в черном свете его предшественника, которому и так не приходилось рассчитывать на теплый отзыв из Сен-Дени, ведь для своего захоронения он выбрал другое аббатство – Сен-Бенуа-сюр-Луар. Сугерий пишет, что от чести быть похороненным в Сен-Дени Филипп отказался из раскаяния, стыдясь своего поведения[26]. Аббат ничего не сообщает о втором браке короля, но проводит различие между Людовиком, рожденным от «весьма благородной супруги», и двумя его братьями. Сугерий подчеркивает, что их не следует считать истинными наследниками, а их мать – «графиню Анжу, super ducta (взятую вдобавок к другой жене)» – королевой.

Вся значительная историография этой эпохи была англо-нормандской, а значит антикапетингской. Вильгельм Мальмсберийский изображает Филлипа человеком, одержимым поиском наслаждений. Он утверждает, что король изгнал со своего ложа первую жену, поскольку решил, что она «чересчур тучна»; затем его соблазнила Бертрада, лиходейка, зарвавшаяся, неверная жена. Король же, не в силах сопротивляться, отдался страсти, забыв выражение: «не уживаются и не терпят друг друга королевское величие и любовь»[27]. Amor – страсть, поглощающая мужчин без остатка. Король Франции совершил ошибку, не сумев обуздать страсть, и из-за женщины перестал вести себя так, как подобает суверену. Ордерик Виталий более строг к Бертраде: он называет ее похотливой и неверной. Она поймала в свои сети французского короля: «Прыткая наложница бросила неверного графа и прилепилась к неверному королю, оставаясь при нем до его смерти». Филипп не был новым Давидом – соблазнителем, чем короли иногда могут похвалиться. Он был новым Адамом, новым Самсоном или Соломоном – соблазненным, что пристало женщинам, но недостойно мужей; он погрузился в пучину блуда. Оставаясь глухим к увещеваниям епископов, «укоренившись в своем преступлении», «упорствуя в неправоте», «подвергаясь тлетворному влиянию измены», Филипп умер, измученный болезнью зубов[28]. Турские хронисты, в гораздо большей степени приверженные традиционной франкской морали, не считают, что король был настолько слабовольным. Хроника сеньоров Амбуаза передает инициативу Филиппу: пусть король похотлив и невоздержан, но соблазняет Бертраду именно он, обольщая ее и похищая затем под покровом ночи[29]. У всех историографов, писавших с тех пор, образ Филиппа, однако, остался прежним: похотливый немолодой мужчина, развалившийся на постели.

Не будем забывать о том, что мы слышим лишь один голос из множества. Все суждения, вынесенные в ту пору, принадлежали священникам или монахам. Отзвуки этих суждений доходят до нас, поскольку были сочтены достойными записи. В то время Церковь обладала исключительной монополией на создание долговечных объектов культуры, способных сохраниться на протяжении столетий. Добавлю к этому, что священники и монахи не просто собирали и передавали информацию: они относились к числу наиболее образованных людей – иными словами, к представителям ученой, книжной, церковной культуры. Все они к тому же стремились придерживаться одной линии мысли, о чем свидетельствуют тексты, которые они сохраняли и копировали. Благодаря тому, что епископ Шартрский тщательно хранил свою переписку, мы можем понять, о чем думал он, но ничего не можем сказать о мыслях его санлисского собрата, благословившего второй брак Филиппа. Я вынужден рассматривать интересующий меня предмет – каким образом мыслили и жили воины – глазами священников (причем наиболее конформистских), глазами людей, которых Церковь сделала святыми (святым стал Иво Шартрский). Много ли было таких, кто во имя тех же принципов осуждал поведение короля как дурное и грешное, вредоносное для его души, тела и, более того, всего королевства? Нужно иметь в виду, что ригористы осуждали не то, что происходило между этими мужчиной и женщиной, не бесстыдство их связи, не его сексуальную распущенность – они осуждали способ, которым был заключен брак, то, каким образом появилась эта супружеская пара. Они осуждали то, что, по всеобщему мнению, было свадьбой – подобающей или нет. Их осуждение было бы куда менее суровым, если бы дело было обставлено иначе, если бы не было торжественной официальной церемонии, которая должна была подчиняться определенным правилам, – и неслыханное нарушение этих правил должно было повлечь за собой показательную кару. Поэтому во всех источниках, благодаря которым мы знаем об этой истории, какими бы отрывочными они ни были, всегда можно найти одно и то же: четкие требования ригористичной Церкви в сфере legitimum matrimonium, то есть «законного брака».

Ясно, что с этими требованиями не было солидарно большинство клириков того времени и того региона. Представим: чтобы благословить повторный брак короля, в Париже собрались все епископы, кроме одного, – трудно поверить, что все они были продажными, пройдохами и угодниками, что они проводили обряд, нисколько не возражая, из корыстных побуждений. Примем во внимание и то, сколь мало беспокоило их решение об отлучении короля, которое они аннулировали несмотря на возмущение и угрозы папы. Их мораль была иной. Она не требовала от них любой ценой развести Филиппа и Бертраду. О взглядах знати мы не знаем почти ничего. Можем ли мы предположить (предположить – поскольку ее интересы напрямую здесь не проявились), что знать в этом вопросе была более ригористичной? Для того чтобы ответить на этот вопрос отрицательно, достаточно понаблюдать за Гийомом Аквитанским, который выгнал кардиналов-реформаторов из своего города, и Фульком Анжуйским, пока тот еще не стал пешкой в игре папы. Что же до самого заинтересованного лица, Филиппа I, то как можно называть его «неблагочестивым» и невнимательным к тому, что беспрестанно втолковывал ему целый отряд священников, если они не отходили от него ни на шаг? Как можно обвинять его в небрежении королевским величеством, если он 12 лет день за днем противостоял ополчившимся на него могущественным феодалам, своим конкурентам? Ему пришлось пойти на формальные уступки, однако он не отказался от своей жены – жены, а не наложницы. Разве Филипп не следовал принципам – отличным от тех, которых придерживался Иво Шартрский, но от этого не менее строгим?

Я не хочу сказать, что любовь – amor – не играет здесь никакой роли. Я хочу сказать, что, разведясь с одной женой и взяв и оставив вторую, Филипп не поддался некой старческой прихоти – он руководствовался своей моралью. Мораль же эта была проникнута родовым чувством. Филипп ощущал на себе ответственность за наследие, за домен, за сеньории, которыми обладали его предки. За корону, входящую в это наследие, конечно, тоже, но в первую очередь – за свой род. Этот капитал, полученный от отца, он обязан был передать законному сыну. В 1092 г. у него был единственный сын 11 лет, а мальчики в этом возрасте склонны неожиданно умирать. Этот мальчик не отличался здоровьем, о чем пишет Сугерий: в биографии Людовика VI он упоминает о том, что Вильгельм Рыжий, английский король, «рассчитывал заполучить французское королевство, если вследствие некоего несчастья случится так, что единственный наследник умрет»[30]. Филипп больше не мог ждать других детей от Берты. Время, чтобы с ней развестись, было удачным: человек, который 20 лет назад выдал за него Берту, граф Фландрии Роберт, доживал последние дни в монастыре Сен-Бертан, поэтому «ненависти»[31] со стороны родственников бывшей жены можно было пока не опасаться. Впрочем, и не пришлось. Филипп взял себе Бертраду. Это был хороший выбор. В период серьезнейшего упадка капетингской монархии Филиппу требовалось не столько консолидировать ужавшийся домен, которым король с переменным успехом управлял из Парижа и Орлеана, не столько заводить успешные союзы с домами королевского происхождения, сколько устранить политические объединения, сформировавшиеся вокруг замков Иль-де-Франс и распространяющие свое влияние. Монфор был самым значимым замком на подходах со стороны Нормандии – на самом опасном направлении. Владел им Амори, брат Бертрады; сама же она по матери происходила от нормандских князей[32], от Ричарда I, «пиратского графа». Эта женщина показала, что способна дать потомство: она родила мальчиков графу Анжу и трех детей Филиппу, двое из которых были мужского пола. Еще раз повторим: было необходимо, чтобы эти мальчики считались его законными детьми. Судьба королевского рода зависела от статуса спутницы Филиппа. Если бы она была простой наложницей, мальчики считались бы бастардами – к удовольствию противников Капетингов и Вильгельма Рыжего, который, по словам Сугерия, «ни во что не ставил наследственные права детей Бертрады». Если же второй брак будет считаться законным, опасность остаться без наследников отступает. Филипп мог легко удовлетворить влечение, которое у него, вероятно, было к Бертраде, любым другим образом – тем не менее он намеренно добивался того, чтобы их свадьба прошла ярко и была должным образом освящена. Пока его старший сын не начал физически крепнуть, Филипп даже для вида отказывался удалять от себя мать его младших сыновей. Быть может, взять эту женщину его побудила страсть, но оставить ее при себе несмотря ни на что его побуждал, несомненно, долг – долг правителя. Можно ли представить, что этот мужчина, которому перевалило за 50 – возраст, в котором умирали все без исключения французские короли этой эпохи, – не боялся преисподней? Не желал, чтобы прелаты официально очистили его от греха, в который он сам себя ввергнул, и не без удовольствия, вступив в плотскую связь с этой женщиной? Он не видел за собой вины, и виновным признан в итоге не был.