Медичи. Королевы Франции

Он кивнул.

И заговорил:

– Если я не свихнулся совсем после того, как вернулся из Испании, в этом заслуга лишь одного человека, и только одного.

– Диана… – с горечью произнесла Екатерина. Это имя слетело у нее с губ, будто отрава.

Генрих посмотрел на жену:

– Мне жаль, но это так.

– Ну что ж, хорошо. – Голос Екатерины звучал теперь холодно и зло. – Я поняла. Да, поняла, что вы надумали явиться в мои покои, чтобы в очередной раз унизить. Вам, видимо, недостаточно унижать меня повсюду за их пределами. А теперь, если позволите, я попросила бы вас удалиться.

Генрих грустно посмотрел на нее:

– Простите меня, Екатерина, я не хотел…

Она мельком глянула на супруга:

– Пожалуйста, проявите милосердие. Уйдите сию же минуту. И если когда-нибудь еще вам захочется вернуться, то сделайте это лишь в том случае, если пожелаете увидеть меня, поговорить или просто побыть со мной. А не для того, чтобы восхвалять вашу шлюху Диану де Пуатье.

Генрих побледнел.

Не произнося больше ни слова, вышел.

Когда дверь за ним закрылась, Екатерина дала волю слезам.

Плакала молча, потому что не хотела, чтобы ее услышали, не собиралась никому показывать свою слабость.

В ее душе боль разрасталась вместе с ненавистью, и, пытаясь сдержать слезы, она клялась самой себе, что рано или поздно отомстит этой стерве.

Октябрь 1536

8. На площади Лиона

Площадь, с четырех сторон очерченная решетчатыми фасадами фахверковых домов, была заполнена людьми.

Великолепный Лионский собор царил над всеми и всем. Его массивные башни-колокольни, как герольды, подпирали роскошный центральный розан и шпиль. Рота пикинеров в полном составе распределилась по периметру площади.

Капитан Раймонд де Полиньяк поглаживал усы в ожидании увидеть леденящий душу спектакль, на который, судя по сплоченной толпе, стеклось множество народу. Капитан стоял навытяжку в своем длинном голубом казакки[7]. На груди блестели латы, на сапогах выделялись красные парадные банты, и такого же цвета накидка свободно свешивалась с плеча. Шляпа с большим алым пером была надвинута на глаза, так чтобы он мог незаметно наблюдать за всем. Эфес шпаги блестел в свете бледного октябрьского солнца.

В центре площади четырех черных лошадей, поставленных крестом, заботливо обихаживали четверо помощников палача.

Раймонд де Полиньяк покачал головой. Посмотрел на Екатерину, заметил, как опечалено ее лицо. Должно быть, дофине было о чем печалиться, учитывая не замедлившие обрушиться на нее подозрения. И все же она держалась невозмутимо и гордо, взгляд открытый, сияющий. А ведь ничего примечательного в ней нет – ни в каштановых волосах, ни в невзрачных, немного выпуклых глазах. Пухлые, даже слишком, губы и изрядных размеров нос впечатления не улучшали. Не скажешь, что страшненькая, но однозначно некрасивая.

Разодета богато, окружена оравой фрейлин и слуг, но по сравнению с любовницей проигрывает той по всем статьям.

Каштановые волосы Дианы де Пуатье переливались, будто оникс. Черные как ночь глаза отливали васильковой голубизной, а совершенные черты лица заставили бы самого ярого моралиста поддаться недостойным помыслам. Белоснежная волшебная шея и бледная кожа, едва подернутая нежным розовым румянцем, возбуждали любого мужчину, делая Диану желанной, как никакую другую женщину Франции.

Неделей раньше король распорядился выстроить деревянные помосты и трибуны, чтобы максимально обеспечить зрителям лучший обзор казни.

Так что теперь Раймонд созерцал обеих женщин дофина Генриха. Самых важных во всей Франции женщин, после, естественно, королевы, сидевшей рядом с монархом.

И все же, если хорошенько приглядеться, в лице Екатерины читалась железная воля. Именно эта воля, объединенная с незаурядным умом, и удерживала ее при дворе до теперешнего момента. Слухи, что король вот-вот прогонит невестку, ходили постоянно, но, несмотря на злые языки, этого так и не случилось.

Ожидая появления узника, Полиньяк поглядывал по сторонам. Все вокруг казалось спокойным.

Торговцы неутомимо продавали печенье и яблочные цукаты, пекари в эти праздничные дни, похоже, и вовсе трудились безостановочно, ведь число покупателей удвоилось. Пастухи и крестьяне, лесники и арендаторы стекались в Лион в огромном количестве из деревень, чтобы присутствовать на особо мученической казни убийцы дофина.

И конечно, все они были правы по-своему. Теперь, когда война разворачивалась в пользу Франции, даже если до конца ее еще далеко, эта казнь принимала характер коллективного возвышенно-нравственного ритуала.

С деревянного трона король Франциск I снисходительно взирал на свой восторженный народ. Если хорошо подумать, идея попытаться извлечь выгоду из истории с отравлением, предав ее общественной гласности, оказалась совсем неплоха. Предательство Монтекукколи и тайная шпионская деятельность в пользу императора Карла V Габсбурга сделали графа Модены прекрасным козлом отпущения в глазах французов.

Толпа громко скандировала. Пикинеры охраняли площадь.

Вдруг, словно по сценарию, задуманному драматургом, появился приговоренный. Он был привязан к повозке с высокими бортиками, которую тащили два уставших мула. Вместе с ним в ней ехал калека – помощник палача, в обязанности которого входило проклинать приговоренного и лупцевать того безостановочно хлыстом. Горбатый и хромой уродец обрушивал на Монтекукколи такое количество ударов, что чудо произошло бы, если бы тот остался жив, прежде чем его успели привязать к четырем веревкам, предназначенным порвать несчастного на куски.

Толпа заполонила площадь от центра до самой кромки домов и дворцов, но оставила четыре свободных прохода, куда должны были устремиться лошади. Даже самые безрассудные благоразумно держались за деревянными ограждениями, опасаясь, что, не дай бог, какой-нибудь из черных скакунов влепит им копытом, подбросив в воздух вверх тормашками.

Монтекукколи стащили с повозки.

Хор оскорблений и свиста разнесся до неба, на приговоренного сыпались насмешки и издевательства. Мужчины и женщины плевали в узника и метали в него испорченными фруктами и овощами, долетавшими заодно и до уродца, который, казалось, пренебрегая опасностью, выкладывался с еще бо́льшим усердием, чтобы превратить в настоящую Голгофу путь, отделявший приговоренного от места четвертования.

Монтекукколи был похож на привидение по сравнению с тем, кем он когда-то являлся. Красивые кудри превратились в длинные темные жгуты. Глаза ввалились, щеки осунулись, скулы выпирали, лицо превратилось в череп, обтянутый кожей. Двигался он с трудом, и не только из-за кандалов на руках и ногах, но и из-за всех несчастий, перенесенных им в тюрьме.

Полиньяк хорошо знал, как по-особенному там обращались с убийцами, да он и сам не жалел хлыста.

В разодранных одеждах, шаткой походкой Монтекукколи едва тащился, почти что падая и поддерживаемый лишь помощниками палача. Последний из них – высокий крепкий мужчина, лысый и одетый во все черное, – снял с него кандалы и бросил цепи разом так, что они загремели по гранитной мостовой.

После этого вместе со своими помощниками он стал привязывать за руки и за ноги приговоренного к концам четырех веревок. Каждая веревка крепилась за рожок седла одной из четырех черных лошадей.

Монтекукколи окончательно изнемог, так что не оказывал никакого сопротивления. Не вырывался, не лягался, не кричал, к глубокому разочарованию толпы, желавшей видеть его молящим о пощаде. Он почти не подавал признаков жизни. Походил скорее на марионетку, чем на человека.

После того как руки и ноги несчастного были надежно привязаны, каждый из четырех приспешников палача достал по хлысту и ударил со всей силы по бедру доверенного ему скакуна.

Конское ржание перекрыло многоголосый гул, заставив замолчать толпу и уставиться на апокалиптическое зрелище.

Веревки натянулись, лошади рванули вперед. Монтекукколи вдруг оказался зависшим над землей, руки и ноги его напряглись в мученическом спазме. Граф Модены закричал, как ни разу не кричал в своей жизни. Вены проступили на бледной коже, как будто готовые порваться.

И в следующий миг они на самом деле порвались.

Полиньяк наблюдал за королевской семьей. Генрих вперился в происходящее.

Королева Элеонора Австрийская и Диана де Пуатье, наоборот, пренебрегли кровавым зрелищем, слегка склонив голову и прикрыв глаза рукой.

Екатерина смотрела.

Казалось, она не испытывала отвращения или страха.

«Любопытно», – подумал Полиньяк. И первый раз за день осознал, что ему по душе эта маленькая итальянка.

9. В поисках астролога

Усталая мадам Антинори была обескуражена и напугана.

Уже два месяца длилось ее путешествие, а этот проклятый Мишель де Нотрдам по-прежнему оставался неуловим. И хуже всего, как ей думалось, оказался внезапно обретенный ею дар приезжать в нужное место именно тогда, когда он уже уехал. А если еще принять во внимание, что всякий раз, произнося имя Нотрдама, она сталкивалась с нескрываемой враждебностью, вспыхивавшей мгновенно и повсеместно… В общем, какова бы ни была причина, казалось, Мишель де Нотрдам не пользовался народной любовью.

Почему, спрашивала себя Франческа, сидя за столиком для письма, дофина решила поручить эту неблагодарную миссию именно ей? Если Екатерина на самом деле так сильно верила в нее и ее способности, тогда отчего было не поручить ей что-нибудь более забавное и приносящее удовлетворение?

Обязанность ежемесячно пошагово сообщать о своих неудачах была бесконечно унизительной.

Франческа покачала головой. Взяла перо, чернила.

И начала писать. Выплеснула на бумагу все, что разузнала за последнее время. Это регулярное подведение итогов своих поисков немного помогало ей привести мысли в порядок.

Ее высочеству Екатерине де Медичи, дофине Франции

Мадам королева,

как и прежде, направлю Вам мой ежемесячный отчет в надежде доставить Вам приятную весть. Должна, однако, предупредить, что новости, увы, не слишком утешительные.

По Вашему совету я сразу отправилась в Монпелье, чтобы начать поиски. Прибыв в город, я тем не менее за довольно короткий срок выяснила, что на самом деле монсеньор Мишель де Нотрдам не обретается там уже более года. Выучившись в Монпелье на бакалавра медицины, он подался в Аквитанию по приглашению, кажется, некоего Юлия Цезаря Скалигера, личного лекаря епископа Ажена. Перед тем как отправиться в этот город, я все же удостоверилась в одном факте: оказалось правдой еврейское происхождение монсеньора Нотрдама, внука Ги Гассоне, принявшего католичество примерно в середине прошлого века под именем Пьер де Нотрдам.

Проверенный источник подобной информации – бывший доцент, обучавший Мишеля анатомии, некий Клод де Монмажор, удовлетворивший мой интерес и ответивший на дотошные расспросы.

Вот еще, например. Похоже, что именем Нотрдам Ги Гассоне нарек тогдашний архиепископ Арле Пьер Фо. В любом случае дед Мишеля воспринял приобщение к истинной вере очень серьезно, дойдя до того, что даже отрекся от жены, виноватой лишь в том, что не отказалась от еврейских устоев.

Собрав эти новости, я направилась в Ажен. После долгого путешествия, настолько неудобного и утомительного (на нас напали разбойники, и один из людей Вашего Высочества, которого Вы командировали вместе со мной в свое время в качестве сопровождения, получил ранение, путь и легкое), мы наконец-то добрались до Ажена.

Здесь, однако, наши дела еще больше усложнились. Во-первых, в городе свирепствовала чума. Признаюсь, что вид повозок, переполненных мертвыми телами, покрытых черными бубонами, изъевшими их плоть, меня изрядно напугал.

В такой ситуации, признаюсь, Ваше Высочество, я склонялась к немедленному возвращению ко двору из-за высочайшего риска, которому подвергалась моя персона. Но к моему счастью, однако, я повстречала месье Скалигера, который развеял все мои сомнения, поскольку вначале долго развлекал меня, посвящая в некоторые методы профилактики и лечения болезни, которые он считает надежными, – судя по штабелям трупов, виденным мною в городе, видимо, эти методы не являются такими уж эффективными, – а в конце концов счел возможным сообщить, что Мишель де Нотрдам покинул Ажен, дабы перебраться в Бордо. Причина переезда, больше похожего на бегство, банальна и связана с опасениями предмета Вашего интереса, что чума заберет жизни его жены и детей. Скалигер признался, что не знает деталей – возможно, каких-либо трагических событий, – поскольку после определенного дружеского периода их взаимоотношения с Мишелем дали трещину.

Итак, попытаюсь добраться до Бордо, не теряя более ни секунды в Ажене, дабы не заразиться чумой.

На этом я завершаю письмо, полагая, что более сообщить Вам нечего. В надежде, что исправно исполняю доверенное мне поручение, позволю себе проститься.

Ваша признательная и верная слуга,

Франческа Антинори.

Она перечитала текст письма несколько раз, затем свернула его, превратив в бандероль, и запечатала сургучом. Попросила местного слугу позвать одного из сопровождавших ее охранников, чтобы тот вверил послание гонцу с наставлением доставить его Екатерине как можно быстрее.

Только теперь Франческа смогла расслабиться и поразмышлять над удачей, которая, несмотря ни на что, сопутствовала ей в этом ужасном путешествии и уберегала от чумы, косившей без разбору всю Францию.

Она задумалась о земле, крестьянах, деревнях. Заброшенные угодья превратились в пустоши с добела выгоревшей на солнце стерней или стояли сожженные, черные и дымящиеся после лихорадочного отступления войск безжалостного Карла V Габсбурга. Города, пожираемые эпидемией, убивавшей каждого десятого жителя, с крестами на воротах[8] или охваченные очищающим огнем, производили то же тягостное впечатление.

Франческа, конечно, боялась за себя, а проку от щедрости госпожи, вручившей ей в дорогу толстый кошелек, на самом деле было мало.

Она почувствовала, что мерзнет. Поплотнее завернулась в меховую накидку. Осень, казалось, уже предвещала зиму.

Франческа надеялась, что дальше ей повезет больше. У нее не было ни малейшего намерения проводить весь год в поисках астролога, наверняка чокнутого и, похоже, всем ненавистного.

Январь 1538

10. Кошмар и испуг

Екатерина видит яростные красные языки пламени – огромные, как стены Иерихона. Повсюду полыхают пожары. Наступающие рейтары[9] в черных доспехах режут горло всем без разбора: блестящие стальные лезвия их клинков мелькают словно молнии, вспарывая бледно-розовую кожу знатных римлян.

Видит папу, укрывшегося в замке Святого Ангела; он сотрясается от рыданий, словно маленький мальчик, у которого отобрали игрушки.

Видит Рим, раздираемый огнем и мечом, захваченный свирепыми, истекающими, будто бешеные псы, слюной ландскнехтами, жаждущими крови невинных. Улицы, превратившиеся в узкие черные проходы из-за дыма пожарищ, завалены трупами и телами раненых. Тибр – красный от крови сынов Вечного города.

Она оказывается во дворце Медичи во Флоренции, и народ неистовствует у его дверей. Тетя, Клариче Строцци, вооруженная простым ножом, пытается защитить Екатерину от целого города, ненавидящего Медичи. К ней тянутся руки, стремящиеся вырвать глаза женщине, которая принадлежит к этому племени ростовщиков и кровопийц.

Они одни. Совсем одни – брошенные кардиналом Пассерини, кузеном Ипполитом, когда-то так сильно любившим ее, и бастардом Алессандро, которого она считала родным братом, несмотря на его курчавые волосы и пухлые губы, свидетельствовавшие лучше тысячи слов о смешанном происхождении парня, в чьем облике отчетливо прослеживалась дикая и соблазнительная красота, доставшаяся ему от мавританской служанки.

Мужчины и женщины Флоренции разлучают ее с любимой тетей и увозят в доминиканский монастырь Святой Лючии, чтобы там держать как заключенную, как узницу в застенках…

Екатерина внезапно проснулась.

Она вся взмокла от пота, волосы прилипли к вискам, сердце стучало как барабан и, похоже, готово было вот-вот выскочить из груди.

Кошмар, который, казалось, вскрывал самые мрачные и жуткие видения детства, опять, в тысячный, должно быть, раз лишил ее сна.

В широкой топке камина полыхнули красным угли, осветив железную решетку. Екатерина не выносила жару в спальне. Дернув ногами, она сдвинула накрывавшее ее одеяло с простыней и села в кровати под массивным балдахином. Спустила ноги, нащупала ступнями бархатные комнатные туфли и неуверенно поплелась к огромному, почти во всю высоту комнаты, окну. Распахнула его, и холодный зимний воздух ударил в лицо.

Фонтенбло – божественное место.

Первые переливающиеся снежинки тихо падали с неба. Белые сады уже припорошило. Екатерина глубоко вдохнула чистый колючий воздух. Обжигающий холод наконец-то вывел ее из оцепенения, охватившего несколько мгновений назад.

Она расслабилась.

Ощутила мороз. Жестокий, он настиг ее незаметно, и тело словно только сейчас распознало его. Прикрыла оконные створки.

Фонтенбло. Еще один замок на бесконечном пути от дворца к дворцу. Но что поделаешь, такова королевская воля. Франциск I был непреклонен, и никто не смел ему перечить или сказаться усталым, иначе пришлось бы иметь дело лично с королем. Главное – присутствовать, оставаясь начеку; неготовность исполнить поручение могла дорого обойтись. Екатерина вздохнула, подумав, сколько государственных богатств тратится на бесконечные войны, с одной стороны, и на создание божественных резиденций – с другой.

Но красота Фонтенбло компенсировала ей все: здесь она могла даже хоть как-то выносить Диану. Впрочем, нынче, Екатерина это знала, ее терпение подвергнется серьезному испытанию. По распоряжению короля начинался праздник, а это подразумевало роскошные наряды и драгоценности, куртуазные разговоры и танцы, но также обжорство и оргии, измены и безудержный секс.

Екатерина старалась не думать об этом. Будет ждать, как всегда. Точнее, ненавидеть и ждать: ненавидеть Диану и ждать возможности завести ребенка.

Более года она не получала известей от своей дорогой Франчески Антинори. Уже и не надеялась, что та все еще жива, смирившись с очевидным фактом: ей не суждено иметь при дворе самого выдающегося и способного астролога современности. Советчиков у нее предостаточно, но никто из них, похоже, не в состоянии избавить ее от томительной муки.

Время шло, а беременность не наступала. Конечно, отсутствие в супружеской постели Генриха, о чем уже ходили легенды, никак не помогало зачатию наследника.

Екатерина фыркнула.

Затем, раздраженная мыслями о предстоящей праздничной программе, взяла со столика томик «Государя» Никколо Макиавелли: он стал для нее руководством к действию. Она читала и перечитывала текст, стараясь сохранить в памяти подсказки и хитрости, поскольку не сомневалась: в недалеком будущем эти идеи станут ей весьма полезны. Рано или поздно Франциск I умрет. Екатерина надеялась, что это произойдет не скоро, поскольку в нем видела своего единственного защитника, но бренность жизни диктовала быть готовой.

Просмотрела страницы, к которым уже столько раз обращалась за поддержкой.

Потом решила пораньше позвать своих фрейлин, дабы как следует подготовиться к праздничному вечеру. Она будет неотразимой, соблазнит Генриха и затащит его в свою постель. Пусть только попробует эта проклятая Диана встрять между ней и мужем – горько пожалеет об этом.

* * *

Когда в сопровождении свиты Екатерина появилась в великолепном парадном зале, на ней были золотые подвески, усыпанные алмазами и огромными, размером с орех, рубинами, – подарок дяди Климента VII. На пальце красовалась выдающихся размеров печатка с ограненным алмазом. На шее, переливаясь жемчугами, сияло роскошное колье.

Аккуратно уложенные волосы, бледная нежная кожа, платье из дорогой голубой парчи с нитями червонного золота, которое подчеркивало ее хрупкую женственность. Екатерина всегда была образцом элегантности: не женщина – изящная статуэтка, непорочная и обворожительная. Впереди шествовали восемь пажей и восемь фрейлин, разодетые в бархат и шелк.

Увидев ее, довольный Франциск I улыбнулся. Он был в белом атласном пурпуэне, украшенном геральдическими лилиями.

Однако, когда Екатерина увидела входящую вместе с Генрихом Диану, сияние ее померкло. Безжалостная соперница высокомерным взглядом окинула залу, освещаемую великолепными светильниками; казалось, ее внимание привлекали лишь завитки спиральных колонн и разноцветные фрески.

Екатерина приблизилась к ней: она устала ждать и прятаться. Как бы ей хотелось, чтобы соперница оказалась в ее положении! Генрих, заметив жену, предпочел удалиться, делая вид, что должен сообщить что-то важное отцу.

– Мадам, – начала Екатерина, – вы прямо светитесь сегодня. Я так понимаю, безвылазное присутствие моего супруга в вашей спальне – причина такого блеска, учитывая ваши далеко не юные годы.

Услышав подобные слова, Диана смерила ее злым холодным взглядом. В черных глазах с лазурными прожилками мелькнули обсидиановые искры. Помедлив и будто надувшись, она вызывающе поджала губы и сказала:

– Почему бы вам не поразмышлять в вашем бесконечном одиноком досуге о неподвластной возрасту красоте, о которой вам и не мечтать?

– Как вы смеете?! – Екатерина не верила своим ушам. Диана никогда раньше так не наглела.

Но соперница, похоже, еще не закончила.

– Дофина или нет, вы так и останетесь навсегда итальянкой при французском дворе, и дочкой торговцев вдобавок, – продолжила она. – А что касается Генриха, ему лучше знать, в чьей постели спать.

– Значит, вы упорствуете в вашем высокомерном безумстве? – возмутилась Екатерина. – Я знала, что вы мне враг, и сейчас получила еще одно тому подтверждение. Ну что ж, придет время, и я напомню вам об этом нашем разговоре.

– Ваши угрозы меня никак не задевают, моя дорогая, – с презрением ответила Диана. – Так или иначе, и без того хлипкие надежды стать королевой у вас слабеют с каждым днем.

Екатерина подняла бровь: она не верила в то, что слышала.

– А я не тороплюсь. Я надеюсь, что наш добрый монарх будет править Францией еще сто лет.

– Не уверена, что так случится, – заметила Диана со злорадной улыбкой. – Но как бы то ни было, напомню, что вас он может и прогнать, учитывая вашу неспособность иметь детей. Принимая все это во внимание, советую подготовиться к неприятной новости.

Произнесенная последней загадочная фраза достигла задуманного эффекта. Екатерина внимательно взглянула на Диану, не понимая, к чему та клонит.

– Значит, не знаете? – издевательски спросила та. – Похоже, нет, судя по тому, как расширились от удивления у вас глаза, даже слишком, если исходить из их неудачного строения…

– Я запрещаю разговаривать со мной в подобном тоне! – Екатерина была в ярости. Бледное лицо ее от злости залилось краской.

– Как пожелаете. – Диана и глазом не моргнула. – Должна, значит, сделать вывод, что вы забыли об одной очень ценной детали.

– Не понимаю.

– Но мне кажется, это так очевидно.

– И все-таки прошу объясниться. И требую извинений.

– Ладно, что касается извинений – не дождетесь, потому что их не будет. А по поводу новости могу назвать вам всего лишь одно имя – Анн де Монморанси.

– Маршал?

– Видите, ничего-то вы не знаете! Монморанси скоро станет коннетаблем[10] Франции. Так вот, конечно, я не должна вам этого говорить, потому что вы и так знаете, насколько он предан католической вере и, значит, как сильно не выносит всяких магов и астрологов, практикующих странные ритуалы с примесью иудаизма. Уверена, он не колеблясь объявил бы их еретиками. Теперь понимаете, к чему я клоню?

У Екатерины сердце екнуло в груди. Диана что-то знает про ее поиски? Или просто ляпнула наугад?

Она сделала вид, что не понимает, о чем речь, и парировала:

– Не имею ни малейшего представления, на что вы намекаете.

Диана не отпускала хватку:

– Думаете, не знаю, что вы читаете, моя дорогая? Будьте осторожнее, поскольку, когда при дворе появится человек по имени Анн, не так просто будет листать страницы книг некоторых авторов. Король быстро превратится в одного из самых преданных защитников католической веры, и невозможно станет тогда проявлять интерес к подрывным идеям, особенно женщине, против которой и так все настроены. – Диана голосом выделила последнюю фразу, вздохнула, делая вид, что глубоко опечалена. – Потом не говорите, что я вас не предупреждала, – закончила она.

И, не произнеся больше ни слова, удалилась, успев бросить на Екатерину полный презрения и высокомерия взгляд.

11. Эдикту быть

У Анна де Монморанси в голове не укладывалось, как король мог позволить присутствовать на такой встрече главному капитану пикинеров. Это произвол в некотором смысле. Впрочем, общеизвестно, как мастерски и с каким огромным рвением Полиньяк провел расследование убийства дофина Франции, – с того дня государь, не поговорив с ним, не отваживался и шагу ступить.