Медичи. Королевы Франции

Какой же красивый ландшафт! Тут и там проглядывают красные крыши усадеб и величественные оливы, приумножающие средиземноморское очарование земель Миди[5].

Солнце взошло быстро. Теперь Екатерине придется либо вернуться в большие залы замка, либо искать спасения от жары в тенистой прохладе природы.

Она мечтала выпить поскорее бокал ледяной воды.

2. Граф Монтекукколи

После всех проведенных проверок монсеньор Гийом Мобер предположил, что смерть дофина вполне могла быть естественной. Однако, само собой разумеется, не исключено, и этот факт никак нельзя проигнорировать, что причиной, вызвавшей кончину наследника престола, являлось нечто иное, в том числе даже отравление.

Услышав подобные слова, капитан Раймонд де Полиньяк сразу забеспокоился, как сохранить все в глубочайшем секрете, и, не теряя времени, принялся за собственное расследование, стараясь провести его быстро, но без суеты. Вероятно, все бы разрешилось довольно быстро, но он предпочитал не действовать с бухты-барахты.

Слухи не успели расползтись, в том числе и благодаря тому, что личному хирургу дофина требовалось время для сбора неопровержимых, подтверждающих подозрения доказательств.

Король, вероятно, уже получил депешу и направлялся в Турнон.

И вот именно теперь капитан разузнал, что накануне днем Франциск совершенно необдуманно и безрассудно напился ледяной воды. От жары у наследника разболелась голова, и он решил, что, вдоволь утолив жажду, таким образом хоть слегка улучшит самочувствие.

По крайней мере, такие подробности сообщил капитану Гаске – один из пажей дофина. Он также добавил, что хозяину подсказал столь неблагоразумно поступить кое-кто из его секретарей, а именно Себастьяно де Монтекукколи, граф Модены.

Гаске разоткровенничался и далее поведал, что дофин, ожидая в окрестностях Турнон-сюр-Рон короля, своего отца, который должен был вот-вот прибыть вместе с остальным войском, дабы затем выдвинуться против Карла V, коротал время за игрой в лапту.

И играл как раз вместе с Себастьяно де Монтекукколи. После игры, в то время как все бросились искать спасительную тень под навесом, разгоряченный азартом и палящим солнцем дофин остался, чтобы напиться ледяной воды вместе с графом. Паж вспомнил, что это именно секретарь попросил принести два полных сосуда с холодной водой. И не только: оказывается, Монтекукколи сам лично проводил Гаске до колодца.

Поэтому-то теперь капитан Раймонд де Полиньяк и беседовал с сим знатным синьором, чтобы прояснить все подробности.

Он не был знаком с ним лично и, как только увидел, сразу составил не очень лестное впечатление о графе, который оказался человеком скользким и весьма неприятным. Его лицо с утонченными чертами и холодными глазами не вызывало у капитана доверия, да и непонятно было, какие обязанности Монтекукколи выполнял при дофине.

– Значит, если я правильно понял, вы прибыли ко двору вместе со свитой Екатерины Медичи, супруги герцога Орлеанского?

– Все верно, – ответил Монтекукколи, поигрывая прядью каштановых волос – накручивал ее на указательный палец правой руки – и с вызывающей гримасой на лице, словно знал наверняка о намерениях Полиньяка. Граф выглядел весьма ухоженным: гладкая светлая кожа, аккуратная прическа, элегантный бархатный пурпуэн – и в целом обладал очень незаурядной внешностью.

– И при всем том вы стали секретарем дофина. – Произнося эти слова, Полиньяк сам в них с трудом верил.

– Да, можно и так сказать.

Капитан поднял бровь. Он проделал это едва уловимо и с такой ленцой, что выражение лица у него стало куда более недоумевающим.

– Так это вы посоветовали дофину выпить почти кувшин ледяной воды позавчера?

– Капитан, Франциск изнывал от безделья и попросил меня сыграть с ним партию в лапту. Я не советовал, видя, что солнце буквально выжигает землю. Но он не желал слушать никаких доводов. После игры мы так разгорячились, что дофин посчитал необходимым послать за пажом, для того чтобы тот принес нам прохладной воды.

– И вы сопроводили пажа, как там его звали… Гаске, до колодца?

– Совершенно верно.

Полиньяк вздохнул.

– Хорошо, – сказал он, – приму к сведению все, что вы мне рассказали. Прошу вас не отлучаться ни под каким предлогом из окрестностей Турнона в ближайшие дни.

– С дофином что-то не так?

– Ничего, что может вызвать волнение. Легкое недомогание. Мне просто нужно удостовериться.

– Ну что ж, все правильно, – согласился Монтекукколи, но по всему было видно, что он не верил ни единому слову, сказанному капитаном пикинеров.

Раймонд де Полиньяк встал. Пожал руку графу и, больше не говоря ни слова, направился к выходу.

* * *

Франциск I заплакал, увидев своего первенца в объятиях смерти.

Не сумел сдержать слез не только потому, что любил дофина больше всех остальных своих детей, но и потому, что боль, на которую десять лет назад именно он обрек сына, так и не утихла.

От постигшего его тогда стыда и муки монарх так до конца и не излечился, испытывая чувство вины по отношению к сыновьям, и к первенцу в особенности. И теперь из-за этой несправедливой и жестокой смерти избавиться от этого чувства вины ему не суждено.

Король очень хорошо помнил, как после подписания позорного договора в Мадриде согласился на условия унизительной капитуляции, да к тому же ради возможности вернуться во Францию принял требование оставить вместо себя в заточении собственных сыновей. Франциска и Генриха передали императору Габсбургов, и они более трех лет томились и гнили в подземельях Мадридского замка.

После того заточения что-то сломалось в душе юного Франциска. Навсегда. И зря отец прилагал усилия, чтобы хоть как-то залечить эту рану. Франциск I надеялся, сражаясь бок о бок с сыном на новой войне против Карла V, которая разворачивалась для него успешно, вновь завоевать его доверие и уважение. Но уже во второй раз судьба посмеялась над ним.

Прочитав начертанные Полиньяком строки, король вскочил на коня и галопом помчался в Турнон.

Вид собственного ребенка – кожа его уже приобрела зеленоватый оттенок, однозначно свидетельствующий о кончине, – вернул мысли монарха к тем дням безутешной тревоги и беспомощности, приведшим к предательству родных сыновей.

Теперь это воспоминание было хуже наказания.

Единственное утешение нашлось в том, как капитан Раймонд де Полиньяк вел расследование смерти дофина. Этот достойнейший воин и настоящий верный подданный государя не сомневался относительно того, в чьих руках находилась разгадка тайны.

– Делайте, что сочтете нужным, – сказал Франциск I. – Я даю вам все необходимые полномочия и прошу как можно быстрее поместить под арест этого Монтекукколи. Приговор ему пока не вынесен, но несколько дней в камере в ожидании окончательных доказательств его точно не убьют. А что касается новости о смерти моего сына, нет причин замалчивать ее.

– Вы действительно так считаете, ваше величество?

– Знаю, о чем вы думаете, капитан, и в главном с вами готов согласиться. Зачем поднимать панику и разжигать ненависть? Чего ради? Именно теперь, когда войско Карла V находится в патовой ситуации из-за невыносимой жары этого палящего лета? Я понимаю. Но с другой стороны, представьте только, сколько сил придаст национальный траур. Франциска очень любили, и раз уж ничто больше мне сына не вернет, тем более стоит предать огласке его кончину. Разумеется, мне понадобится несколько дней: нужно время, чтобы с ним простилась королева, и затем его бренные останки отправят в Лион. Распоряжусь, чтобы сегодня же подготовили повозки.

– Слушаюсь, – сказал капитан.

– Еще кое-что…

– Да, ваше величество?

– Сделаем так, чтобы просочился слух, будто Монтекукколи – имя возможного подозреваемого. У меня предчувствие, что сами французы помогут нам собрать недостающие сведения о нем.

– Хорошо, но позволю себе заметить, что речь идет о человеке без стыда и совести и что, разумеется, он скрывает что-то. Он не особо осмотрителен, но и ничего не боится.

– Потому что на самом деле невиновен или настолько уверен в себе?

– Это нам предстоит выяснить. И еще кое-что, ваше величество…

– Слушаю вас.

– Монтекукколи признался, что прибыл ко французскому двору со свитой Екатерины Медичи.

Франциск I посмотрел с недоверием на капитана. Мгновение молчал, не в состоянии произнести ни слова.

– Ясно, – вымолвил с трудом. – Не бойтесь, я готов проверить любую версию. Как только вернусь в Лион, то есть уже завтра, встречусь с Екатериной, поговорю с ней и попытаюсь во всем разобраться.

– Очень хорошо. И… ваше величество, это меня не касается, но со смертью Франциска… – Полиньяк заколебался.

– Генрих становится дофином Франции и, значит, она – дофиной? Это вы хотите сказать?

– В общем, да.

Король вздохнул:

– Что ж, надеемся, что у Екатерины найдется достойное объяснение.

3. Смятение короля

Король пребывал в смятении.

Новость о смерти дофина и его вероятном убийстве взбудоражила Францию: Франциска очень любили, а Екатерина восторгалась им. Королева закрылась в своих покоях и не выходила уже несколько дней. Король пытался заглушить боль, подолгу разъезжая верхом.

Война продолжалась, но это предательски палящее лето оказалось врагом более жестоким, чем войска императора Карла под предводительством Антонио де Лейвы и Ферранте Гонзаги: людей гибло невероятно много, а отсутствие побед на поле боя сказывалось сильнее оттого, что французы надеялись на скорейшее отступление захватчика.

В это время, пребывая в состоянии тревоги и глубокой печали, Екатерина узнала, что король лично хочет видеть ее.

Тем утром, все еще подавленная из-за смерти Франциска, она оделась в белое траурное платье, как того требовали французские обычаи. Бледного оттенка кожа и светло-каштановые волосы делали более выразительным ее меланхоличный и подавленный вид.

Она вошла в зал с полнейшим смирением и скромностью, на какие только была способна, так как знала, что все случившееся с Франциском делало ее, с одной стороны, сильнее, но с другой – ослабляло, потому что теперь она под подозрением. Ведь Екатерина первая, кто получал выгоду от его смерти, становясь дофиной Франции.

Увидев Франциска I в черном великолепнейшем бархатном дублете, украшенном золотыми пуговицами, безостановочно теребившего свою курчавую темно-каштановую бороду, она замерла в таком глубоком реверансе, что на какой-то миг у нее дыхание перехватило.

– Проходи-проходи, дитя мое, к чему все эти церемонии, – сказал король с теплотой. – Просто обними меня, я же знаю, как дорог был тебе Франциск. – И, говоря так, сам двинулся ей навстречу и прижал Екатерину к груди.

Она не смогла сдержать слез, ведь Екатерина и правда обожала Франциска. Была женой Генриха, конечно, но ее супруг уж слишком быстро явил свои слабости: излишнюю скромность и обидчивость, а самое главное – полную зависимость от этой шлюхи, которая бог знает с каких пор держала его в ежовых рукавицах. Диана де Пуатье – самая прекрасная женщина во Франции, и, не исключено, во всем мире – была его властительницей и любовницей. Екатерина с горечью осознала, насколько тяжелая жизнь ждет ее при дворе. Но это, разумеется, совсем не мешало ей любить Генриха – такого красивого, молодого, сильного. Однако Франциск – он был совсем из другого теста. Неколебимый и верный своим принципам.

И вот теперь Франциск мертв.

Поэтому из ее глаз текли искренние слезы, порожденные страданием на грани отчаяния. Теперь лишь король оставался ее единственным союзником.

– Ваше величество, вы и представить себе не можете, как я тоскую о нем, – проговорила она просто.

Франциск I вздохнул. Затем, немало смущенный, разомкнул объятия и с невыразимой грустью посмотрел Екатерине в глаза – сейчас он не имел никакого желания говорить с ней о Монтекукколи, но, с другой стороны, и не мог избежать этой обязанности.

Екатерина отчетливо распознала заминку в поведении короля, поэтому, нисколько не выжидая, предпочла сразу перейти к делу.

– Вас что-то тревожит, мой государь, что касается не только смерти вашего сына. Я вижу по глазам, так что скажите мне все, что считаете нужным, а я вам отвечу, как должно.

Франциск I покачал головой:

– Какая же вы умница, Екатерина, душа моя, я перед вами весь как на ладони. Однако, признаю, вы правы, поэтому скажу все как на духу. Но давайте, по крайней мере, присядем. – Произнося эти слова, король указал на два удобных, обитых голубым бархатом кресла, на которых золотом были вышиты королевские лилии – герб Франции.

Екатерина только усаживалась, а монарх уже заговорил:

– Видите ли, дочь моя, несколько дней назад, когда я узнал о смерти моего любимого сына Франциска, досужие слухи достигли моих ушей.

– Намекаете на домыслы, что он был убит?

– Именно так, Екатерина. И дело в том, что ведь речь не о домыслах. Позвольте, буду откровенен с вами до конца: личный хирург дофина монсеньор Гийом Мобер утверждает, что, показавшись на первый взгляд естественной, его смерть на самом деле, вероятно, является хорошо замаскированным убийством.

Услышав подобные слова, Екатерина прикрыла рот рукой. Расширив глаза, уставилась на короля. До нее начинало доходить, куда может завести этот разговор.

И испугалась.

Король кивнул снисходительно, словно догадался, о чем она сама подумала.

– Именно так, – подтвердил он, – примите к сведению, что Гийом Мобер не тот человек, который будет легко разбрасываться подобными утверждениями. Мало того! Один мой верный служащий, капитан Четвертой роты пикинеров Раймонд де Полиньяк, к счастью, сразу начал расследование смерти Франциска, и, когда я прибыл в Турнон-сюр-Рон в последний раз обнять сына, он поведал мне о своих подозрениях.

– И на ком он остановился? – мягко поторопила монарха Екатерина со слезами на глазах.

Король вздохнул:

– Похоже, на некоем Себастьяно де Монтекукколи, графе Модены. Это он каким-то образом подал Франциску идею выпить огромный кувшин ледяной воды после того, как они совершенно безрассудно или, вернее сказать, бездумно играли в лапту. Лишь подумаю об этом, меня ярость раздирает… – Голос короля дрогнул от обиды и злобы. – В любом случае никто не знает, не воспользовался ли Монтекукколи моментом, чтобы подмешать в кувшин Франциска какой-нибудь яд. Хочу сообщить вам, Екатерина, что, когда капитан Полиньяк спросил Монтекукколи о его роли при дворе, тот, ни секунды не колеблясь, ответил, что прибыл во Францию с вашей свитой. Судя по его явно итальянскому происхождению, утверждение может быть и правдоподобным.

Екатерина остолбенела. Мгновение не знала, что и ответить, несмотря на всю ложность данного утверждения. Побледнела. Но гнев и возмущение привели ее в чувство.

– В моей свите и среди слуг никогда не было этого сеньора. Я не слышала ни его имени, ни уж тем более ничего о его персоне, пока вы не сказали о нем. Монтекукколи? Понятия не имею, кто это. Вернее, могу представить только одного человека – забравшего у меня обожаемого Франциска. Вы же прекрасно знаете, как мне был дорог дофин, мы дружили больше, чем я с моим супругом, который избегает меня со дня нашей свадьбы. Мне нечего добавить.

Слова Екатерины, похоже, убедили Франциска I, но для очистки совести он все же попытался надавить на невестку, так как хотел убедиться до конца в ее правдивости:

– Вы уверены, что ничего не скрываете от меня? Простите, если настаиваю, но я должен это сделать, дитя мое.

– Ваше величество, я только одно могу сказать. Если вы больше не доверяете мне, если ваши подозрения настолько серьезны, что способны затмить мою преданность и искренность, которые я всегда проявляла в отношении к вам… тогда не колеблясь можете прямо сейчас приказать отрубить мне голову.

Екатерина выдержала взгляд короля с такой решительностью и горящими глазами, что было ясно: она не утаила правды, но подтвердила ее.

Король выдохнул с облегчением. Он видел блеск в глазах Екатерины и, если только она не великая притворщица, поклялся бы, что невестка говорила правду. С другой стороны, теперь умолчать о грызущем его в глубине души смятении монарх не мог, он слишком любил ее и понимал, что указать на слабость сейчас будет лучшим способом, чтобы укрепить положение этой молодой, но очень проницательной и дальновидной женщины.

– Екатерина, ваши слова мне как бальзам на душу. Я знаю непостоянство своего сына Генриха, но мне ли его судить. Сам признаю за собой слабости и менее всего подхожу в качестве наставника, призывающего должным образом исполнять супружеские обязанности. И ко всему прочему Генрих меня ненавидит…

– Это неправда, ваше величество.

– И тем не менее это так – с тех самых пор, как я оставил их в заточении в мадридской тюрьме. Я даже не смею упрекнуть его. Но все же то, что сейчас имеет значение, – это наследники. Не хочу показаться циником, Екатерина, но знаю, о чем судачат при дворе с того самого трагического дня: что вы с Генрихом первые получаете выгоду от смерти Франциска. Теперь вы – дофины Франции. Знать не желаю, как часто Генрих наведывается в вашу постель, но ради вашего же собственного спокойствия и безопасности советую поскорее родить ребенка. Я всегда буду на вашей стороне, Екатерина, потому что вижу в ваших глазах ум и отзывчивость, а качества эти я среди первых ценю в женщинах, но вы так близки к трону, что не иметь детей вам непозволительно…

– Ваше величество… – попыталась вставить словечко Екатерина.

– Не перебивайте меня, дитя мое. Все, на чем я настаиваю, – подарите нам наследника. И сделайте это побыстрее. Только так вы сможете защититься от стрел Дианы де Пуатье. Будьте очень осторожны, Екатерина. Климент Седьмой[6] два года как умер. Франциск, любивший вас, тоже мертв. Я последний из друзей, кто с вами остался, и, поверьте, вы должны признать, что я предельно искренен с вами. И если это говорю сейчас, то только потому, что сильно люблю вас, и еще потому, что вижу в вас такую дочь, какой у меня никогда не было. Ваши познания в философии и астрологии поражают меня так же, как и искусство и смелость, с коими вы держитесь в седле, во время охоты сравнимая с божественной Артемидой. Я в восторге от вкуса и врожденной элегантности, всегда присущей вам. Вот! Я все сказал. Но если думаете, что этого достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности, тогда вы наивны. Я-то знаю, что это вовсе не так… Найдите способ вернуть Генриха в вашу постель. Дайте ему понять, что ребенок усилит и его положение как наследника трона. Я рассчитываю оставаться у власти еще несколько лет, но неразумно хвататься за единственную соломинку. Я ясно выразился?

Екатерина кивнула. Ей хотелось бы многое сказать, но она отлично понимала, что нет смысла вступать в полемику. Наоборот, несмотря на явную жесткость, этот разговор заслуживал гораздо большего ее внимания, чем могло показаться, поскольку прозвучало подробнейшее предупреждение, какого поведения ей необходимо придерживаться.

– Я сделаю, как вы говорите, ваше величество… – послушно ответила Екатерина.

– И абсолютно не ошибетесь, верьте мне. А также подскажите, как нужно себя вести этому неудачнику – моему сыну, – добавил король, не стесняясь в выражениях, – ведь без наследника вы долго при дворе не задержитесь.

– Ваше величество… а что же касаемо другого вопроса?

– Намекаете на Монтекукколи?

Екатерина кивнула.

– Дитя мое… думаете, если бы я вам не поверил, разговаривал бы с вами сейчас так откровенно? В любом случае не волнуйтесь, расскажу Полиньяку, что увидел в ваших глазах и услышал в вашем голосе, и вам не придется ничего опасаться. Уверен, правосудие скоро свершится. Теперь оставьте меня, чтобы я мог составить депешу для моего верного капитана и указать ему, в каком направлении двигаться дальше.

Больше ни слова не прибавив, король встал и подал руку Екатерине.

– Теперь вы жена дофина Франции, хотя, признаюсь, предпочел бы, чтобы это случилось при других обстоятельствах… – На мгновение его голос дрогнул. – Пообещайте, что с достоинством будете носить этот титул, подкрепляя его благими делами.

– Обещаю, – ответила она.

– А сейчас идите, – заключил король. – Время не ждет.

4. Письма говорят сами за себя

Вернувшись с ночного дежурства, Раймонд де Полиньяк обнаружил, что на столике для писем его ждет не один, а целых два конверта. Капитан был насквозь мокрым от пота. Он собрал свои длинные каштановые волосы в хвост, но из-за этой невыносимой влажности и жары, не ослабевающей ни днем ни ночью, они все равно действовали ему на нервы. Состричь их под нуль, наверное, было бы правильнее всего, да только длинные волосы теперь в моде, и, по правде говоря, они по прошествии лет оставались его единственным предметом гордости, а потому капитан не собирался от них отказываться. Хорошо хоть сержант Буйон догадался проявить усердие и раздобыл для командира кувшин холодной воды и фруктовое желе.

Раймонд снял дублет и остался в одной отделанной кружевом рубашке. Освободил ворот, надеясь, что по крайней мере так дышать станет немного легче. Налил стакан воды и залпом опорожнил его, после чего тыльной стороной ладони вытер рот. Взял серебряную ложечку с подноса, на котором стояла креманка с желе, и попробовал его. Оно оказалось восхитительно освежающим, а малина – изысканной. Выпил еще воды.

Затем взял конверт с королевской печатью и немедля вскрыл его.

Быстро прочитал:

«Монсеньору Раймонду де Полиньяку, капитану Четвертой роты пикинеров короля Франции», – гласил заголовок послания. И далее:

Мой дорогой Полиньяк,

я сделал так, как Вы мне подсказали: на днях поговорил с Екатериной де Медичи, герцогиней Урбинской, женой моего сына Генриха, герцога Орлеанского и теперешнего дофина Франции. Я поставил ее в известность о заявлениях Себастьяно де Монтекукколи, графа Модены. Она мне в более чем твердой и уверенной форме ответила, что никогда не слышала о человеке с таким именем и фамилией и уж тем более он не состоял в ее свите.

Со всем основанием заверяю Вас, что тон и манеры, с какими она слушала и говорила, а также неподдельное возмущение свидетельствовали о ее невиновности. Не думаю, что Екатерина замешана каким-то образом в заговоре против меня или Франции. Уверен, для Вас этого достаточно. Так что действуйте дальше, допрашивайте заключенного, уже вижу его закованным в кандалы, как я приказал, и прибавлю – не скупитесь на хлыст.

Жду дальнейших сообщений от Вас,

его величество король Франции Франциск I, в прошлом Франциск Орлеанский.

Ни секунды не раздумывая, Полиньяк взломал печать и на конверте со вторым посланием, которое было помечено армейским королевским штемпелем.

«Монсеньору Раймонду де Полиньяку, капитану Четвертой роты пикинеров короля Франции». Заголовок ничем не отличался. Далее следовало:

Мой дорогой капитан,

меня зовут Бернар Сорель, я лейтенант Второй роты пикинеров его величества короля.

Я счел необходимым написать Вам, чтобы посвятить в событие, произошедшее со мной сегодня утром, так как подумал, что могу пролить свет на трагические обстоятельства последних дней. Я имею в виду дошедшие до меня слухи о вероятном убийстве дофина одним сомнительным господином, неким Себастьяно де Монтекукколи.

Так что без долгих предисловий расскажу Вам все, что со мной случилось. Некоторое время назад я получил ранение в ногу пулей от аркебузы. После хирургической операции мне полагался отпуск для восстановления, и я обустроился на постой в Лионе в трактире «Фальконьер», хозяйка которого мадам Лилли – женщина молодая и жизнерадостная, не устающая угождать своим постояльцам самым наилучшим образом. Как Вы можете себе представить, трагические обстоятельства убийства дофина Франции в последние дни ни у кого с языка не сходят, так же как и имя вероятного исполнителя преступления – Себастьяно де Монтекукколи.

Но представьте себе мое изумление, когда не далее как позавчера мадам Лилли зашла ко мне и очень доверительно сообщила, что человек с такими именем и фамилией останавливался у нее не так давно по пути в предместье Турнон-сюр-Рон, прямо на войну. При этом он предпочел оставить у нее свой дорожный саквояж до тех пор, пока не найдет новое место постоя, пообещав вскорости прислать за ним слугу.

Еще более невероятным оказалось совпадение, что объявился и тот слуга – он уже стоял под дверью трактира с требованием выдать ему саквояж, когда мадам Лилли, прежде чем сделать это, пришла ко мне просить об одолжении.

Так как бедная женщина не хотела, чтобы в будущем ее честное имя оказалось запятнано, она намеревалась открыть саквояж в присутствии двоих свидетелей, чтобы продемонстрировать неприкосновенность его содержимого в отсутствие синьора Монтекукколи.