Медичи. Королевы Франции

Естественно, в свете того, о чем повсеместно ходили разговоры относительно произошедшего, и оттого, что я мог быть полезен мадам Лилли, которая всегда проявляла ко мне доброту, я счел себя обязанным оказать ей такую малость. Поэтому мы спустились вместе на первый этаж и в присутствии еще одного благородного господина, монсеньора Анри де Рошфора, открыли саквояж.

Слуга подтвердил, что содержимое его нетронуто, но, однако, пока мадам перебирала вещи, монсеньор де Рошфор, будучи по профессии аптекарем, рассмотрел в глубине два занятных прозрачных пузырька с каким-то слишком уж подозрительным порошком.

Изучив их более внимательно, монсеньор де Рошфор заключил, что содержимое пузырьков не иначе как яд, и, попросив слугу открыть первый из двух, понюхал, а затем сделал вывод, что, скорее всего, речь идет о цианиде.

Поскольку дело зашло так далеко, ситуация из непреднамеренной переросла в щекотливую, и я счел целесообразным заявить, что мне, как офицеру второй роты пикинеров его величества короля Франции, надлежит конфисковать этот саквояж, чтобы доставить его моему вышестоящему начальству. В силу того что моя рота в данный момент размещается в Провансе, мне показалось более надежным и быстрым, если его доставят прямо к Вам, ведь Вы находитесь намного ближе к месту моего проживания, чем полковник Франсуа де Шатийон, так что я побеспокоился отправить свою добычу Вам. Тем более что в свете последних событий тот самый Себастьяно де Монтекукколи находится в Турноне.

Надеюсь, поступив подобным образом, я сделал все правильно и оказался Вам полезен.

Пользуясь случаем, выражаю Вам мои самые добрые надежды и пожелания в скорейшей победе над имперскими псами Карла V.

Со всем моим глубоким уважением, Ваш

Бернар Сорель,лейтенант Второй роты пикинеров его величества короля Франции Франциска I.

«Какая невероятная удача», – подумал Раймонд де Полиньяк. Под столиком для писем он обнаружил кожаный дорожный саквояж Себастьяно де Монтекукколи.

Ни секунды не мешкая, открыл его, дабы проверить, что внутри. Кроме некоторых личных принадлежностей – пары перчаток, трех тончайшей выделки льняных рубашек и штанов из красного бархата, Полиньяку попались на глаза два стеклянных пузырька – те самые, о которых обстоятельно рассказывал лейтенант в своем послании.

Капитан осмотрел их: действительно, внутри бесцветный кристаллический порошок. Затем он позвал солдата и приказал тому пойти и передать монсеньору Гийому Моберу, что он ждет его к себе как можно быстрее. Предстоящее дело не терпело промедления.

5. Серебряный колокольчик

Король, конечно, прав. А она просто дурочка, что сама не догадалась раньше. Ох как беспокоилась об этой шлюхе Диане де Пуатье и ее влиянии на Генриха, а проблема-то гораздо проще и конкретнее.

Если супруг так и будет не вылезать из постели соперницы, зачать ребенка окажется весьма затруднительно.

И несмотря на то что монарх благосклонен к ней и не раз демонстрировал свое почтение и привязанность, сейчас следует гораздо сильнее беспокоиться о своей безопасности, чем о чести. Дети нужны, чтобы укрепить положение при дворе, которое, будучи и так шатким по причине непохожести Екатерины на других дам и ее итальянского происхождения, сейчас делалось совсем тяжелым, если не сказать отчаянным, из-за двойного подозрения, связанного, во-первых, с бредовыми утверждениями Себастьяно де Монтекукколи и, во-вторых, с обретением короны – в будущем, конечно.

Честно говоря, эта самая корона Екатерину вовсе не занимала, но придворные, знать, вельможи, несомненно, думали обратное. Это же так очевидно! Кто, если не она и Генрих, больше всего выигрывал от смерти Франциска? Кто в результате ужасного инцидента становился дофином Франции, а впоследствии и королем?

Такие мысли метались в голове Екатерины, пытавшейся отыскать решение своих проблем. Но абсолютно ясно, что, просто домогаясь супруга, ребенка ей не зачать.

Хотя существовал один утонченный и хитроумный способ добиться необходимого результата, чтобы выжить при французском дворе, разъедаемом завистью и коррупцией.

Разглядывая себя в зеркале, любуясь полными губами, красивыми каштановыми волосами и благосклонно принимая свои невыразительные глаза и – сомнительный подарок природы – несовершенный нос, Екатерина разрабатывала план. По сути, простой, только вот, чтобы довести его до успеха, ей придется посвятить в замысел свою самую преданную фрейлину, обладающую незаурядным умом, – мадам Антинори́.

Она взяла с красивого туалетного столика, выполненного из дуба, маленький серебряный колокольчик и позвонила. Немного спустя к ней явилась мадам Гуди́.

– Я хочу видеть мадам Антинори, – распорядилась Екатерина. – Передайте ей, что я жду ее немедленно в своих апартаментах.

* * *

Раймонд де Полиньяк стоял напротив Себастьяно де Монтекукколи.

В камере, где содержался последний, воняло потом и мочой.

Хватило нескольких дней, чтобы превратить этого так называемого благородного господина, ухоженного и недурного собой, в жалкую развалину. Волосы грязные, черные круги под глазами, рубашка из льна тончайшей выделки, когда-то белоснежная, грязна и забрызгана кровью. Но хуже всего дело обстояло с руками, закованными в кандалы: покрасневшие запястья были все изодраны при трении кожи по металлу.

И все же самозваный граф пока не растерял свой надменный вид и по-прежнему насмешливый взгляд.

Раймонд де Полиньяк решил, что вынудит его передумать.

– Монсеньор Монтекукколи, – сказал он, – не знаю, осознаёте ли вы, насколько плачевным стало ваше положение.

Граф Модены поднял бровь:

– И отчего же так, капитан Полиньяк? Неужели наметился успех в этом вашем личном крестовом походе против меня? Ведь тот факт, что я по сей день заперт в этой камере без всяких на то веских оснований и без… – Слова застряли у него в горле.

– Узнаете? – спросил Полиньяк, показывая саквояж, который принес с собой. – Помните, где его оставили? Вы, любезный монсеньор, и не представляете, что произошло. Но могу вас заверить, что не остановлюсь, пока вся правда о случившемся не выйдет наружу. Отвечайте на мой вопрос! Узнаете саквояж?

Монтекукколи, пораженный, смотрел на свою кладь. Он не ожидал, что Полиньяк заявится с подобной вещицей. Как, черт побери, ему удалось заполучить саквояж?

– Не понимаю, – единственное, что удалось выдавить из себя графу Модены. Теперь его взгляд не казался уже таким нахальным.

– Ну конечно, – коротко парировал Полиньяк и продолжил: – Как бы то ни было, отвечайте на мой вопрос.

– Н-на нем м-мои инициалы. – Нет смысла затягивать, подумал итальянец.

– Намекаете на эти? – И капитан продемонстрировал внутренности саквояжа, где на кармашке золотыми нитями изысканно были вышиты первые буквы имени и фамилии графа: С и М.

Монтекукколи кивнул. Что еще он мог поделать?

– Что такое? – давил Полиньяк. – Вы язык случайно проглотили?

– Вовсе нет, – фыркнул, оскалив зубы, граф Модены. – Это мой, да, мой саквояж! Я узнаю его! – прокричал неожиданно.

Полиньяк театральным жестом развел руки:

– Наконец-то! Потребовалось так много времени, чтобы признать это? Теперь… – И он продолжил: – Знаете, что скрывает этот саквояж? Может, мне напомнить? – И, не раздумывая ни секунды, капитан пикинеров подначил Монтекукколи: – Ну же, не скромничайте, возьмите один из этих стеклянных пузырьков, поблескивающих внутри вашей поклажи.

Граф Модены почти механически выполнил приказание.

– Замечательно, монсеньор, а сейчас я спрашиваю вас: что за порошок находится во флаконе, который вы держите в руках? Скажете мне или нет?

6. Нострадамус

Екатерина говорила без умолку.

Мадам Антинори смотрела на нее все более и более обеспокоенно.

– Послушайте, Франческа, я вызвала вас, потому что знаю об одном из ваших пристрастий, и, к счастью или на беду, у меня оно тоже есть…

Мадам Антинори сглотнула, в то время как все усиливающееся тревожное волнение подкатывало к горлу, сковывая его железной хваткой.

– Я имею в виду, разумеется, астрологию и оккультные науки.

Фрейлина попыталась возразить, но Екатерина опередила ее:

– Не стоит волноваться и противоречить мне. Во-первых, потому, что у меня есть неопровержимые доказательства вашей осведомленности насчет предмета нашего разговора, а во-вторых, потому, что вам нечего опасаться. Напротив, именно вы, с вашими познаниями, та самая персона, которая более всего подходит мне для выполнения задания огромной важности, которое я собираюсь вам поручить. Вам же знаком город Монпелье, не правда ли?

– Да, моя госпожа.

Екатерина кивнула.

– Очень хорошо, тогда все становится намного проще. – Она направилась к шкафу с книгами и взяла с полки огромный том в блестящем кожаном переплете и с выгравированным на титульном листе золотыми буквами названием. – Подойдите ближе, – позвала она мадам Антинори, укладывая книгу на столик для письма. – Узнаете? – спросила.

– «Тетрабиблос»! – воскликнула в порыве удивления мадам Антинори.

– Именно, «Четверокнижие» Птолемея. Вам доводилось заглядывать в него? Эта книга, возможно, одна из первых закладывает научные основы астрологии, фиксирует ее главные принципы так, что настоящие эксперты магии и сверхъестественных наук в состоянии связать космос с определенными правилами и порядком, что для нас, всего лишь любителей предмета, говоря простым языком, является как нельзя более подходящим. Теперь слушайте, – продолжила Екатерина, – здесь, во Франции, живет один человек, который, хотите верьте, хотите нет, на основе именно этих текстов формирует свое ви́дение пространства и природы и через выведенные им самим законы может влиять определенным образом на жизнь людей.

– Не думаю, что знаю его имя, – пробормотала мадам Антинори.

– Разумеется, нет, хотя бы потому, что он делает все для того, чтобы оставаться незамеченным в мире, несмотря на собственную гениальность. Но все же мое внимание к этой теме не позволило мне не оценить достоинства этого незаурядного синьора. Поэтому, мадам, я прошу вас найти его и доставить ко мне. Не важно, сколько времени это займет, даже если он вздумает спрятаться от вас на краю света, не важно… Вы передадите ему мое письмо, в котором я призову его ко двору, предоставив мою защиту, для того чтобы он не жалел своих знаний и советов во благо моей персоны. Я ясно все объяснила?

Мадам Антинори утвердительно кивнула.

– Очень хорошо.

– И как его имя? – спросила уже более уверенным голосом фрейлина, когда поняла, что бояться нечего.

– Его зовут очень просто – Мишель де Нотрдам. Думаю, что на самом деле это имя выбрал его отец, чтобы скрыть от всех их еврейское происхождение. Но мне до этого мало дела, вернее, если быть откровенной до конца, совсем дела нет. Значение имеет только то, что я о нем слышала, то есть что он в состоянии творить настоящие чудеса в нашей земной жизни. По этой причине, мадам Антинори, прошу вас следовать моим инструкциям в поиске такого особенного человека, в определенном смысле уникального. Не возвращайтесь, пока его не найдете. Мне кажется, я неплохо вас изучила и знаю, что в вашем арсенале достаточно способов, чтобы убедить мужчину последовать за вами, тем более вы далеко не простушка, чтобы он отказал вам.

Мадам Антинори присела в реверансе:

– Как вам будет угодно, моя госпожа. Благодарю вас более всего за оказанную мне честь и доверие в исполнении такого деликатного поручения. Надеюсь не разочаровать вас.

– Я тоже на это надеюсь.

– Мне понадобится охранная грамота.

– Она у вас будет. Сейчас, когда вы знаете, почему я вас к себе пригласила, подготовьтесь к длительной поездке. Мне же нужно еще время, для того чтобы написать письмо для нашего Нотрдама и составить охранную грамоту для вас, а затем вы отправитесь на поиски. Я прикажу подготовить экипаж и пару доверенных слуг. Будете сообщать мне о ваших успехах раз в месяц. Желаю, разумеется, чтобы ваше путешествие не слишком затянулось.

– Буду готова, как только прикажете.

Екатерина кивнула. После чего махнула рукой, дав понять мадам Антинори, что отпускает ее, и та, еще раз присев в реверансе, направилась к двери.

– Мадам! – окликнула ее дофина Франции; Франческа Антинори остановилась, обернувшись к ней снова. – Простите мою невольную промашку.

И, произнося эти слова, Екатерина сняла с шеи тонкую серебряную цепочку, на которой висел малюсенький ключик. Приблизилась к столику для письма, открыла ящик и достала из него шкатулку, которую передала в руки Франческе Антинори вместе с ключиком.

– В ней вы найдете все, что позволит вам жить как знатная дама по крайней мере год. Разумеется, надеюсь, что ваша миссия завершится гораздо раньше. Если, к несчастью, за это время вам не удастся встретиться с Мишелем де Нотрдамом и привезти его ко двору, то, не испытывая сомнений, дайте мне знать о ваших материальных нуждах, для того чтобы я могла изыскать средства в вашу пользу. И теперь, – заключила Екатерина, – возвращайтесь к себе. Очень скоро я сообщу вам последние новости.

* * *

По спине Себастьяно де Монтекукколи стекала кровь, капли падали на холодный пол камеры каждый раз, когда солдат, стоявший сзади и вооруженный хлыстом, внезапно награждал его новыми ударами.

Раймонд де Полиньяк наблюдал за происходящим. Он устал от упрямства этого синьора. Несколько раз он просил Монтекукколи признать вину в свете всего изложенного лейтенантом Сорелем в письме и ввиду вероятного описанного им процесса, в котором, кроме лейтенанта, имелись такие свидетели, как мадам Лилли, хозяйка трактира «Фальконьер», и аптекарь, узнавший в кристаллах цианид.

Силы Монтекукколи подходили к концу.

С руками, подвязанными к перекладине, он едва держался на ногах. Настолько ослаб, что Полиньяк кивком отдал приказ двум пикинерам освободить его. После этого солдаты осторожно уложили узника на деревянную скамью. Граф Модены в изнеможении распластался на ней, вытянув руки вдоль тела, его мокрые от пота волосы спадали на лоб, как будто пряча лучи ненависти, пробивавшиеся сквозь щелки сощуренных глаз.

Полиньяк надеялся, что сломил сопротивление узника.

– Монсеньор, – сказал капитан, – у меня нет намерения продолжать, напротив, чем раньше сознаетесь в своем преступлении, тем лучше будет для всех. Только так я смогу положить конец вашим мучениям. Прошу, не заставляйте меня приказывать начинать все сначала.

Монтекукколи закашлял. Приподнялся, слегка согнувшись, пока изо рта вытекала слюна, смешанная с кровью. Из-за резко пронзившей его боли так сильно сжал губы, что прикусил их.

– Воды, – пробормотал он.

Полиньяк подал знак одному из двух пикинеров.

Граф жадно пил.

Когда закончил, тряхнул головой.

– Я вам все расскажу, – произнес он.

– Я весь внимание, – ответил Полиньяк.

– Меня зовут Себастьяно де Монтекукколи, – принялся рассказывать он. – Этот саквояж мой, – вздохнул, словно первая фраза и была началом конца. Но он уже настолько вымотался, что молчать больше не мог. Сдался и исповедовался теперь, слова лились сами собой. – Я купил яд в лаборатории одного венецианского аптекаря. Прибыл во Францию вместе с ротой наемников под командованием капитана Ренцо де Чери, который состоял на службе у короля. Однако солдаты императора Карла нас разбили. Некоторые попали в плен и были этапированы прямо к Антонио де Лейве.

– Правителю Милана, связанному с Карлом Пятым, и действующему генералу его войска? – спросил Полиньяк.

– Да, – подтвердил Монтекукколи. – Вместе с ним был также и Ферранте Гонзага. Они предложили мне убить короля Франции в обмен на жизнь и вдобавок пообещали присвоить титул гранда Испании и передать во владение две области в провинции Мантуя.

Полиньяк искоса взглянул на него:

– И вы поверили в эти посулы?

– Я был в отчаянии, – сознался Монтекукколи. – И у меня не было другого выбора, ведь если бы отказался, меня бы убили.

– И в итоге что вы сделали? – поторапливал Полиньяк, чувствуя, что уже крепко прижал несчастного к стенке. – Сыграли в лапту, и что дальше?

– Как я уже рассказывал, во время игры мы сильно разгорячились и Франциск очень хотел пить. Мы послали пажа с двумя серебряными кувшинами к ближайшему колодцу в место расположения стоянки дофина. Я пошел с ним. Паж зачерпнул воду и наполнил кувшины. Поставил их на край колодца и нагнулся посмотреть в глубину. В этот весьма удобный момент я, подойдя поближе, высыпал яд в правый сосуд.

У Раймонда де Полиньяка засветились глаза.

– Наконец-то вы признались! И теперь, честно говоря, монсеньор Монтекукколи, я бы ни сольдо не поставил на вашу жизнь.

7. Разговор с Генрихом

К сожалению, она некрасива. Все бы отдала ради красоты, но ничего не поделаешь. Она умная, воспитанная, внимательная, приятная, но некрасивая. Волосы не светлые, и глаза не голубые. Скулы не высокие, и нос далек от совершенства. Глядя на себя в зеркало, Екатерина думала: единственное, что можно сказать, – интересная, пожалуй, и все. Больше ничего. Как она соблазнит Генриха? Как вырвет его из лап Дианы?

Эта женщина была ее проклятьем. Екатерине оставалось ненавидеть и ждать. Она культивировала в себе ненависть и ожидание с момента приезда ко двору. Но теперь одно из оснований, на котором строилось ее поведение, теряло опору. Ждать она больше не хотела. Франциск I предельно ясно все объяснил. Сначала, совсем некстати, умер дядя Климент VII, он здорово придумал в очередной раз заключить союз с императором Карлом V, чем привел в дикую ярость французского монарха; да к тому же после смерти оставил Екатерину в долгу, потому что так и не вручил обещанного за нее по договору приданого. А ведь оно являлось единственной причиной, по которой Валуа решили породниться с семейством флорентийских торговцев.

Франциску I пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы снести подобный удар и не попрекать Екатерину этим каждый день с утра до ночи.

А вдобавок еще и подозрение в убийстве с целью занять залитый кровью трон в качестве жены теперь уже дофина.

Разве мало выпало несчастий на ее долю! Так она еще и не в состоянии подарить Генриху наследника. Конечно, легко ли это сделать, учитывая, что муж не показывается на глаза, разве только поприветствует мимоходом.

Екатерина так разозлилась, что не заметила, как в покои вошел Генрих.

Поняла это, лишь когда он оказался напротив нее.

– Генрих! – произнесла Екатерина, почти опешив. – Как поживаете, любовь моя?

Именно так она постоянно обращалась к нему, потому что, несмотря на все, несмотря на открытую неверность, несмотря на недостатки, с ней Генрих всегда обращался хорошо. И Екатерина знала, что подобное его поведение демонстрировало отклонение от общепринятой нормы, действующей при этом враждебном и предательском дворе, который с первого дня не принял ее, за исключением короля и его наследника. А еще ко всему прочему Генрих был настолько красив и обаятелен, что устоять перед ним было просто невозможно.

Она приблизилась к супругу и обхватила его лицо ладонями. Обратила внимание, насколько странный у него взгляд – далекий, отсутствующий, взгляд человека, не осознающего, что делает и что привело его к ней.

Он вздохнул.

– Екатерина, – сказал наконец, – итак, случилось то, чего я боялся. Мой бедный брат в итоге нас покинул, и все по вине моего отца! – Он с горечью повысил голос.

– Зачем вы так говорите? Вы прекрасно знаете, что это неправда.

– Ах, жена моя! Как раз это самая настоящая правда. Если бы вы только знали моего брата раньше, до тех трагических дней, до того заключения и несчастья, одиночества и жестокости, полагаю, сегодня вы бы так не думали.

Екатерина увидела, как холодность во взгляде Генриха, с которой он пришел, сменилась горькой тоской, беспомощностью, словно все произошедшее, по его мнению, было предвещено и неизбежно.

– Что вы имеете в виду? Скажите яснее, я вас не понимаю.

Генрих снова посмотрел на нее, на этот раз прямо в глаза. Екатерина почувствовала, как у нее кровь стынет в жилах. Казалось, он хочет поделиться какой-то ужасной тайной.

– Франциск не был больше самим собой после заточения, на которое нас обрекли ради спасения отца. Король забыл о нас на три долгих года, бросив в руки тюремщиков, не имевших понятия о чести и, что хуже, не знавших сострадания. Это был ад, Екатерина! – Генрих замолчал. Отвернулся к окну. Посмотрел на августовское небо, на окружавшие замок зеленые луга, на клумбы и фонтаны с хрустальными брызгами воды. – Крысы, огромные, как свиньи, приходили жрать наши ноги. Не могу забыть их мучительные укусы долгими, бесконечными ночами. А удары, оскорбления, унижения! Франциск был старше, и на нем охранники отыгрывались сильнее. Однажды схватили его и раздели догола. Помню, как Франциск плакал, в то время как те твари смеялись, твердя ему, что он не кто иной, как французская девчуля. И чем сильнее оскорбляли, тем сильнее он плакал, потому что боялся того, что потом случилось. Я не понял сразу. После, когда увидел, что происходит, потому что мне не разрешали закрывать глаза, я тоже заплакал. Еще сильнее его. Среди них был один бугай. Волосы длинные, густая бородища – черная как смоль. Он ударил Франциска кулаком два раза. Такой быка бы убил. Мой брат упал. Бугай поднял его за волосы и заставил встать на колени. Потом развязал портки и… – Генрих не смог продолжить, у него сорвался голос.

– Генрих, зачем вы рассказываете мне об этом? Перестаньте мучить себя теми жуткими воспоминаниями, вы ими лишь причиняете себе боль. – Екатерина приблизилась к мужу и обвила его руками. Лицом уткнулась в плечо. Но Генрих и не собирался прекращать.

– После того как все закончилось, он снова ударил моего брата, на этот раз залепил пощечину, и опять пнул на землю. Когда же Франциск попытался подняться на ноги, негодяй надавал ему пенделей под дружный хохот остальных охранников. Я и пальцем не пошевелил. Мне было страшно. Просто смотрел. Как трус.

– Вы были ребенком, Генрих. Что вы могли сделать? Это не ваша вина…

– Потом этот громила, – перебил он жену, – помочился на него. Казалось, этому не будет конца… – Голос Генриха снова сорвался, и дофин умолк. В глазах его блестели едва сдерживаемые слезы.

Екатерина стояла потрясенная.

Конечно, теперь она хорошо понимала, насколько, вероятно, было ужасно для этих двух мальчишек оставаться три года запертыми в мадридской тюрьме. И также понимала злость и обиду, неизменно питаемые Генрихом к отцу.

– Боже мой, Генрих, это ужасно, ужасно! Ребенок не должен пережить то, что случилось с вами и вашим братом. Никогда! Только сейчас я осознала, что вам довелось вытерпеть.

Генрих покачал головой. Он высвободился из ее объятий.

– Нет, вы себе даже не представляете. Никто не способен этого представить, если только не пережил подобную трагедию. Не способен представить и этот трус, мой отец, бросивший нас в лапы дьяволу. Франциск тронулся умом после того дня. Он больше никогда уже не был прежним. Эта тюрьма навсегда сломила брата, и он стал тенью себя самого. Начал вытворять совершенно непонятные вещи, а потом окружил себя людишками странными и полоумными. И то, что в итоге на днях случилось с ним, не что иное, как предсказуемый результат болезненного пути, начатого много лет назад. Мой отец, и только он, – убийца моего брата.

Екатерина почувствовала, что резкая боль пронзила ее, как будто слова мужа ножом резанули по сердцу. Все им рассказанное было настолько жутко, что от услышанного становилось страшно.

– Генрих… вы… вы не смеете говорить такое. Вы не можете думать об этом серьезно.

Он отвернулся, успев мельком скорчить гримасу.

– Да неужели? – голос его прозвучал зловеще и недоверчиво. – Вы сами-то понимаете, о чем говорите, Екатерина?

– Я не знаю о ваших страданиях, вы правы, не понимаю, что значит для вас все пережитое, потому что мне не довелось испытать такое; повторюсь, вы правы. Но я люблю вас, Генрих, я здесь только для того, чтобы помочь вам преодолеть все это, если бы вы только позволили мне.

Дофин отрицательно замотал головой:

– Екатерина… Это не ваша вина. Вы всегда очень добры ко мне, и я… ну, я очень привязался к вам, естественно. Да и как иначе? Но вы все же должны понять, что оказались здесь слишком поздно. Все уже случилось до вас. И если сегодня я не сошел с ума, то только по одной причине…

Услышав эти слова, Екатерина поняла, что боится услышать продолжение фразы. Чувствовала, что оно снова заставит ее страдать.

Но затем собралась с духом и заставила-таки себя произнести:

– Скажите мне все, о чем думаете, смелее, говорите до конца, не замалчивайте от меня ничего. Искренности-то, по крайней мере, думаю, я заслуживаю, или вы так не считаете, Генрих?