Национальная традиция: стиль и структура

Представление, что явления природы всегда будут протекать согласно многократно проявившейся в прошлом модели, составляет фундаментальный принцип объективизма в естествознании. Этот принцип в свою очередь извлечен из идеи причинности, благодаря которой оказывается возможным представление всего сущего в упорядоченном виде. Сама же причинность есть не что иное, как универсальная конструктивная способность сознания соотносить между собой явления действительности, противополагаемые самому сованию. То есть, само сознание, как и его модусы, в казуальную зависимость поставлены быть не могут.

Таким образом, в естествознании наблюдатель выносится за скобки реальности. Даже «открытый» не так давно антропный принцип существенно не повлиял на судьбу наук о природе. Собственно говоря, внеположенность субъекта-наблюдателя сущему задает сингулярную модель мироздания. В такой модели между ее составляющими «как бы присутствует» наблюдатель, природа которого несоизмерима с природой связываемых им элементов. Именно поэтому австрийский экономист и философ ХХ века Мизес мог заметить: «К великому сожалению, по крайней мере, до сих пор, человек путался, пытаясь преодолеть пропасть между разумом и материей, наездником и лошадью, каменщиком и камнем» [123, 5].

Динамика сущего на социальном уровне мыслится принципиально иначе, так как исследователь находится внутри изучаемого объекта, являясь его частью. Все элементы данного объекта, включая наблюдателя, выстраиваются в со-бытийный ряд и предполагают постепенное порождение последующих моментов более ранними. В строгом смысле процессуальность как последовательность, времяположенность характеризует действительность, порождаемую исключительно человеческой, в первую очередь, познавательной активностью. Кстати, только данная оговорка позволяет рассуждать о естественной эволюции. Ни один ученый никогда не наблюдал эволюционных переходов, а лишь мысленно их конструировал.

В книге «Устроение общества» Э. Гидденс, приведя ряд определений эволюции, выдвинул требование установления «предполагаемой концептуальной связи» социальной эволюции с биологической эволюцией. Что самое интересное так это то, что английский социолог особо настаивал на данном постулате «даже в том случае, если понятие «эволюция зародилось в недрах социальной, а не биологической науки…» [51, 324]. Но ведь и то, что биоэволюционизм позволяет избегать «телеологических идей и представлений» не устраняет его умозрительности, не находящей подтверждения в реальности. Поэтому можно утверждать, что органическая картина природного мира остается для науки недостижимым идеалом. Динамика же этого мира – суть внешние взаимодействия на подобие лейбницевских монад, гармонично сосуществующих, но друг друга не определяющих и не порождающих.

Социальное развитие самоочевидно. Его можно мыслить линейно, эсхатологически перспективно, как мыслили Гегель и Маркс; можно – циклически, по примеру Данилевского, Шпенглера, Тойнби. Несмотря на принципиальные методологические различия, каждый из подходов априорно предполагает фактор развития форм общества или культуры, своеобразную метаморфозу. Идет ли речь о всемирно-историческом процессе или о жизни культурно-исторического типа, общим и существенным, как в первом, так и во втором случае, является то, что мысль открывает некий принцип, актуализированный деятельностью людей.

В силу вовлеченности исследователя в исторический процесс через непосредственное переживание событий или через погружение в стихию документальных артефактов динамика социальных изменений воспроизводится как органический переход наличной формы из одной фазы в другую. Любой факт в жизни людей имеет натуральный (физический, химический, биологический) субстрат. Однако исторический статус ему придает только духовное наполнение, которое выступает через психоэмоциональные или интеллектуальные экзистенции. Значит, исследователь не фрагментирует действительность, произвольно противопоставляя вырванный из нее элемент сознанию, как в естественных науках, а «стягивает» в едином со-бытийном ряду множество частных явлений. В «науках о духе» явления становятся фактами только в контексте экзистенциальной интерпретации.

Кроме того, прав Э. Гидденс, указывал на связь социального эволюционизма с фунционализмом. «Эта связь, – писал он, – становится очевидной благодаря соотнесению с органическим миром. Растение или организм заключает в себе траекторию развития, «развертку» скрытых возможностей. Изменение понимается здесь как нечто, управляемое механизмами этой развертки, а общества рассматриваются как четко ограниченные союзы. Внешние условия служат для усиления или сдерживания процессов развития, фактически являясь фоном, на котором функционируют механизмы изменений» [51, 320]. Однако функционализм опять-таки структурно подразумевает наличие активного субъекта.

Из всего сказанного можно сделать, по крайней мере, два вывода. Первый: важнейшей методологической проблемой гуманитарного, социального познания является проблема субъекта деятельности. Второй: любая человеческая деятельность (в том числе социальная) не может быть описана через систему казуальных зависимостей, и, следовательно, ее проявления не могут характеризоваться исключительно констатацией в них тех или иных регулярностей.

Само собой разумеется, что то, что гуманитарному знанию не удалось открыть детерминированные модели поведения людей, не является его недостатком. Невозможно найти того, что не существует. Но тому, что существует особенным образом, всегда предшествует более общая определенность, а детерминация не является единственным принципом упорядочивания единичных фактов. В сфере духа его заменяет принцип целеполагания. Так же как мир природы складывается в соответствии с «шаблонами регулярности»; мир человека систематизируется через иерархическую последовательность целей.

В этой иерархической последовательности доминируют конечные цели, составляющие идейный горизонт мира. С ними не только сообразуются любой человеческий поступок. Они вообще определяют степень существенности всего происходящего. Конечным целям подчинены цели, служащие средствами для их достижения. Конечные цели не подвержены никакому критическому рассмотрению. Динамика человеческого мира полностью зависима от характера конечных целей и степени подчиненности им прочих временных целей. Ситуации, когда люди ставят под сомнение цель и подвергают ее критическому рассмотрению, свидетельствует об изменении мировоззренческого горизонта. Тогда конечная, доминирующая цель превращается в средство достижения цели другого (более высокого или низкого) уровня.

Очевидно, что вопрос о целеполагании неотрывен от вопроса о субъекте общественной жизни. Перефразируя тезис Владимира Соловьева (процесс предполагает субъекта этого процесса), можно сказать, что целевая причина предполагает субъекта, ее полагающего и к ней стремящегося. Далее, очевидно, что вопрос о субъекте обойти невозможно. Тем более его нельзя обойти, что проблема субъекта исторического ли процесса, социального ли прогресса или субъекта просто общественных отношений на протяжении последних двух столетий остается одной из самых дискутируемых.

Здесь уместно привести суждение Юрия Семенова. Формулируя занимающий его вопрос, он пишет: «Но если мы трактуем историю как прогресс или даже как просто развитие – перед нами неизбежно встает вопрос: что же при этом развивается, что же является субстратом исторического процесса, его субъектом. Без решения этой проблемы невозможно понимание сущности исторического процесса. Нельзя понять историю, не выявив ее субъекта. Помимо всего прочего, важность этого вопроса заключается в том, что он одновременно является и вопросом об объекте исторического исследования. Именно субъект исторического процесса и представляет собой тот самый объект, который изучают историки» [160, 6-7].

Начиная с Декарта, субъект, понимаемый как активная субстанция в бытии, строго увязывается с представлениями о человеке. И, значит, решения вопроса о сущности социокультурной динамики напрямую зависит от решения вопроса о сущности человека. В следующем параграфе будет подробно разобран процесс формирования понятия «исторический субъект».

Ю.И. Семенов, посвятивший проблемам социальной философии много лет, в одной из последних работ сделал энциклопедический обзор материала, имеющего отношение к проблеме «исторического субъекта». Примечательно же в нем отсутствие даже попытки классифицировать весь этот массив знаний. Данное обстоятельство вряд ли случайно. Можно бесконечно пересказывать и критиковать ход рассуждений Вико, Гердера, Смита, Канта, Карамзина, Конта, Маркса, Спенсера, Ключевского, Гумпловича, Вебера, Мизеса и других. Можно занимать позицию крайнего номинализма или реализма. Можно обновлять терминологию и даже выработать какую-нибудь оригинальную теорию. Можно сетовать на ее непонимание другими; но при этом оставаться в диапазоне полемического противоборства, удаляясь от подлинной цели своего пути.

Полемика полезна в пределах, строго ограниченных общепринятыми аксиомами. Например, к таковым относится «cogito» Картезия. Гоббс и Локк только потому могли конструктивно оспаривать природу мышления, что, безусловно, признавали его (мышления) первенство в общем порядке сущего. Выражаясь словами Куна, должна родиться «нормальная наука», чтобы знание могло систематически преумножаться. По-видимому, отсутствие такой «нормальной науки» о духе порождает непримиримые противоборства в сфере социальной философии и обществознания в целом.

Проблема осложняется тем, что трудности, казалось бы, исключительно методологического плана усугубляются мировоззренческими, концептуальными особенностями. Еще марксизмом был введен принцип партийности в философии, утвердивший тезис о том, что там, где нет ценностной точки отсчета, ориентирующей мысль на исторически значимые явления, понятие исторической действенности не может иметь положительного содержания. Позднее этот принцип был развит в неокантианстве, убеждавшем, что лишь на основе обнаруживающихся в культуре ценностей становится возможным образовать понятие доступной изображению исторической индивидуальности. «Из необозримой массы индивидуальных, т.е. разнородных, объектов историк останавливает свое внимание сначала только на тех, которые в своей индивидуальной особенности сами воплощают в себе культурные ценности…», – писал Генрих Риккерт [137, 91].

Данное обстоятельство не только еще раз объясняет многообразие непримиримых точек зрения на проблему субъекта в общественных науках, но и задает вектор понимания активности субъекта. Ведь ценностные ориентиры инициируют деятельность субъекта, причем, как ее направленность, так и ее характер. То, что происходит в истории, не может быть обнаружено и представлено безотносительно к разнообразным оценкам действующих индивидов и их союзов. Не что иное, как установление содержания ценностных представлений действующих индивидов является одной из задач специфического метода понимания социальных наук.

Кроме того, аксиологический момент обуславливает появление действующего субъекта того или иного рода. Во-первых, система ценностей может охватывать большее или меньшее количество людей: военный отряд (испанские конкистадоры), политическая партия, класс или нация. Это, так называемое, экстенсивное проявление ценностного содержания общественной жизни. Во-вторых, ценностные стимулы могут проявляться с разной степенью экспрессии. Одни из них порождают краткосрочные, стремительные, бурные события (любая из русских революция); другие – длительные, вялотекущие (нынешние наши реформы).

Кстати, аксиологическая точка зрения раскрывает еще один чрезвычайно важный аспект проблемы. Его суть может быть выражена как тенденция к нерефлексируемой мировоззренческой трансформации понятий. Такая трансформация случается при попытках заимствования форм организации жизнедеятельности одной культурой у другой и механического отождествления смыслов явлений, схожих, но существенно различающихся. Так еще О. Шпенглер показал насколько разнятся представления англичан, немцев, французов, испанцев о сути и предназначении наций, классов, партий, государств. Так в Англии «партии представляют собой крепко сплоченные, очень старые союзы, которые занимаются ведением политических дел общества, именуемого английским народом». Во Франции партии – это клубы и личные группы, подменяющие «планомерную тактику» англичан хитроумной интригой. Немецкая партия – это отряд, сплоченный почти солдатской дисциплиной, готовый терпеть лишения «не ради увеличения заработка, но ради власти, ради своего мировоззрения» [218, 18, 25].

При видимой схожести характера деятельности одноименных образований очевидно непреодолимое различие, сказывающееся на всем укладе общественной жизни. Шпенглер писал: «В Англии обе партии были неограниченными руководителями политики. В Германии же существовали налицо государство и партии, выступавшие только с критикой против него… Английская оппозиция есть необходимая составная часть правительства; дополняя, она помогает в работе. Наша оппозиция – действительное отрицание не только противоположной партии, но и самого правительства» [218, 24].

Можно ли относить суррогатные образования к субъектам социального тем более исторического процесса? В какой степени их деятельность самостоятельна, сознательна, ценностно-ориентирована? Правомерно ли вообще рассматривать тех или иных индивидов, те или иные общественные образования в качестве субъектов социального процесса, если их действия мотивированы не их собственными интересами, а установками, даваемыми извне? Причем не важно, каким образом эта установка осуществляется: в виде идеологического давления, психоэмоционального подчинения финансового контроля или в каком-либо другом виде. Трудности, связанные с выявлением источника настоящей активности, при указанных допущениях несомненны.

Ценностно-целевой вектор задает набор средств, с помощью которых реализуется субъект деятельности, что так же влияет на ход социально-исторических процессов. Ведь в то время, как ценностные ориентиры являются перспективными, то есть не обязательно осуществляемыми, и окончательными, то есть неизменяемыми на всем протяжении активности субъекта, средства постоянно претерпевают корректировки, замены, в зависимости от обстоятельств, необходимости решения локальных задач или достижения определенных эффектов. И хотя выбор средств является, по сути, техническим моментом, зачастую он может приводить к смене ценностно-целевых ориентиров, не говоря уже о случаях, когда цель подменяется средством. Такие ситуации обычно складываются непроизвольно. Ведь, по словам Мизеса, «как только люди решают поставить под сомнение цель и подвергнуть ее исследованию, они больше не рассматривают ее как цель, а трактуют ее как средство достижения цели более высокого порядка. Конечная цель не подлежит какому бы то ни было рациональному исследованию. Все остальные цели временны. Они оказываются средствами, как только сравниваются с другими целями или средствами» [123, 3].

Подобное историческое «происшествие» переводит социально-историческую ситуацию в новое качество, которое требует нового качества субъекта вплоть до полной его смены. Взять, к примеру, французскую революцию. В ее начале мы видим представителей августейшей фамилии, добивающихся участия во власти (герцог Орлеанский). Позже вступает аристократия, желающая минимизировать отрицательные проявления монархического абсолютизма (Мирабо). На следующем этапе доминируют разночинцы (Марат, Дантон, Робеспьер), вовлекающие французов в стихию революционного террора. Наконец, военная диктатура Наполеона, пресекшая революционный произвол, но, по-своему, осуществившая первичный замысел революционного движения.

Таким образом, можно предположить, что конечные цели революционных преобразований были не вполне определенными. И это ставило их в зависимость от случайности обстоятельств, в свою очередь, предопределявших смену не только политических лидеров, но и активное участие тех или иных слоев общества: крестьянства, городской буржуазии, армии.

Исследования многих историков французской революции указывают на отсутствие единой линии ее протекания. Основанием для таких утверждений является, во-первых, невозможность выделить гегемона этой революции, а, во-вторых, отсутствие очевидных, отчетливых целей. Так, к примеру, современный историк и философ Э. Хобсбаум пишет «Французская революция не была совершена какой-либо сформировавшейся партией или движением в современном понимании этого слова, людьми, старавшимися осуществить какую-либо последовательную программу. Едва ли она выдвинула лидеров, таких, какие возглавляли революции XX в.» [210, 109].

Попытки локализовать или «зафиксировать» субъектов исторических свершений служат причиной непрекращающихся споров о роли личности в истории, о роли общественных организаций или целых общностей, в пределе актуализируя уже упомянутое противоборство номиналистских и реалистских тенденций. Между тем и те, и другие предпочтения, как правило, произвольны, а потому очень сомнительны. Номиналитский принцип, опирающийся на психическую природу индивида, не в состоянии объяснить природу консолидации даже нескольких человек. Объяснения случайным стечением обстоятельств или примитивным подчинением воле одного воли другого или других индивидов нельзя признать удовлетворительным.

С другой стороны, что понимать под общей волей или общим интересом? Каков механизм формирования общей цели? Только прагматическая цель может быть объяснена рассудочно, т.е. соотнесена с конечной определенностью предметного мира. предельная цель – дело души и воли. По какому критерию идентифицировать ту или иную общность? Понятно, что количественные факторы здесь неприемлемы. Небольшим отрядам испанских конкистадоров противостояла целая цивилизация, а при современном парламентаризме судьбы государств зачастую решается консенсусом партийных или клановых лидеров [218, 19] 3.

Нельзя не сказать так же о способности субъекта сознательно «мимикрировать» не только претерпевая воздействие тех или иных внешних факторов, но и, следуя теоретическим рекомендациям психологии, политологии, других гуманитарных дисциплин. Начиная с Макиавелли, созерцательность обществознания постепенно приобретает черты технологического дискурса. Причем интегрированность обществознания в предмет своего изучения ведет к трансформациям этого предмета во всех его проявлениях. Так оценивая результаты исследований Квентина Скиннера, Гидденс пишет: «Доказав, что гражданское население современного государства знает о том, что есть государство и как оно функционирует, Скиннер помогает понять, насколько специфична эта форма государственного устройства и как она взаимосвязана с изменениями дискурса, становящимися частью обыденных социальных практик» [51, 466].

Но ведь это означает, что вместе с государственным устройством меняется общество и каждый его представитель. В зависимости от интенсивности участия в общественной жизни, степени включенности индивида, партии или общности в контексты социального дискурса каждый из них, как правило, себя корректирует или даже целенаправленно конструирует.

Интересное замечание сделал несколько лет назад А.С. Панарин. Рассуждая об отношении политического и социального субъектов, в одной из бесед он скал следующее: «Не всегда социальному субъекту дано быть политическим субъектом. Он, то выпадает из политики, то снова приходит в политику, включается в политический процесс. И в этом смысле одно дело – время существования социального субъекта – это могут быть столетия. И совсем другое – политический субъект. Один и тот же социальный субъект может существовать в стадии политически бессознательного, т. е. выпадать «в объект», лишенный политического воления в форме лобби, политического проекта, программы и т. п. И в этом смысле он отсутствует как политический субъект. И вдруг под влиянием каких-то тектонических процессов этот же социальный субъект, дремавший чуть ли не сто лет, вдруг заявляет о себе, выходит на сцену, путает карты властям» [168].

Отсюда следует еще одна неопределенность, возникающая при осмыслении проблемы идентификации характера деятельности, которая присуща субъекту истории. К исторической деятельности относят не только политически или военные ее проявления, но также деятельности в сфере науки, искусства, религии. Виды мотиваций в каждом случае самые разнообразные, часто – непредвиденные и непредсказуемые. Поступки или действия, приводящие к историческим сдвигам, порой не могут быть строго квалифицированы как исторические.

Скажем, влияние на действительность литератора, музыканта или философа совсем не так очевидно, как влияние политика или ученого, но при этом не менее значимо. Кем был Аристотель для Александра? Кем он был для греков? Кем он стал для потомков? Можно, конечно, говорить, что Аристотель-философ «не противоречит» Аристотелю-воспитателю или Аристотелю-методологу. Но в том-то и дело, что, явленный в нескольких ипостасях, Аристотель в принципе не может быть дифференцирован на основании искусственного различения родов его занятий. Это равно относится ко многим личностям мирового масштаба.

Разносторонность воздействия на окружение (временнóе и пространственное) общественных объединений так же не вызывает сомнений. Романтизм в Европе XVIII-XIX веков, литературное движение в России XIX века, складывавшееся вокруг нескольких журналов, выходили далеко за рамки эстетического круга влияния. Вот, к примеру, что писал о месте романтизма в западной культуре Бертран Рассел: «С конца восемнадцатого века до настоящего времени и искусство, и литература, и философия, и даже политика испытывали влияние, положительное или отрицательное, мироощущения, которое характеризовало то, что в широком смысле может быть названо движением романтизма. Движение романтизма вначале не было связано с философией, хотя вскоре оно и оказалось связанным с ней. С политикой, через Руссо, оно было связано с самого начала» [134, 796].

Далее английский философ делает уточнение, которое имеет прямое отношение к теме данного исследования. Описывая вхождение романтизма в сферу политики, Рассел пишет, что романтики, «пришли к политике постепенно, через национализм: считалось, что каждая нация имеет общую душу, которая не могла быть свободна до тех пор, пока границы государств отличались от границ наций. В первой половине девятнадцатого века национализм был наиболее энергичным, революционным принципом и большинство романтиков страстно поддерживали его» [134, 799].

Роли литературы в общественной и политической жизни России посвящено много исследований, публикаций. Достаточно вспомнить знаменитое эссе Бердяева «Духи русской революции». В «Истории всемирной литературы» приводится следующий тезис: «С 1856 г. Россия переживает новый период — период напряженной борьбы классов, подъема передовых общественных настроений, что в 1859—1861 гг. приводит к возникновению в стране революционной ситуации. Это время издания «Колокола» (1857—1867) Герцена, время апогея литературно-журнальной и революционной деятельности русских революционеров-демократов и материалистов-просветителей 60-х годов Чернышевского и Добролюбова, литературной трибуной которых становится журнал «Современник», издававшийся Некрасовым» [74, 318].

Правда, имеется точка зрения, обозначенная, в частности, Шпенглером, который считал, что «в истории искусств не следует переоценивать значение Грюневальда или Моцарта. В действительности история века Карла V и Людовика XV вовсе не думает о них. Может оказаться так, что большое историческое событие вызывает художника. Обратного никогда не случалось» [219, 135]. Убеждающий афоризм. Но, думается, что его содержание отчасти принесено в жертву форме. Немецкий философ здесь сам же отошел от избранного им методологического императива рассматривать социокультурный порядок не в горизонте пространственного, причинно-следственного взаимодействия, а в перспективе хронологического следования. Здесь речь должна идти не о строгом определении внешних воздействий, а о понимании длительно переживаемых смыслов. Кстати сам Шпенглер несколькими строками ниже признал, что «не хотел бы жить без Гете, без Шекспира, без древних архитектур», что Бах и Моцарт для него «превыше всего» [219, 136].

Все, выше сказанное, удостоверяет мысль в том, что эпистемологическое содержание понятия «социально-исторический субъект» включает в себя целый ряд смысловых пластов. Первый из них представляет собой мировоззренческую установку христианства, которая предполагает процессуально-хронологический характер понимания человеческого бытия, что влечет за собой оформление тематизации субъекта. Второй пласт составляет собственно научное осмысление действительности, рационализирующее представление о мире. Третью составляющую в этой модели можно обозначить как собственно гуманитарно-методологическую. Она охватывает элементы, фиксирующие специфику понимания субъекта в перспективе исторической динамики. Наконец, не могут быть оставлены без внимания сугубо феноменальные формы осуществления социального субъекта. переводящие его в диапазон субъективности в силу того, что его содержание перестает быть самодовлеющим.