Идеи и люди

«Само собой разумеется, — продолжает он, — что существует такая вещь, как движение: и все же нашлись философы, которые путем изощренных рассуждений попытались доказать, что такой вещи не существует. Хождение перед ними считалось верным способом опровергнуть этих изобретательных людей. Не менее очевидно, что человек — свободный деятель: и хотя абстрактными рассуждениями вы можете озадачить меня и, казалось бы, доказать обратное, но пока я осознаю свои собственные действия, эта внутренняя очевидность простого факта будет противостоять всем вашим рассуждениям, какими бы тонкими и изысканными они ни были».

Да: есть интуиция свободы воли, более того, есть примеры ее действия («сделай то, чего ты не хочешь делать, и ты поймешь, что свободен», как говорит Дж. Мак-Дональд).

«Таким образом, в обычной жизни человечества любой человек считается ответственным просто потому, что он деятель. И хотя вы скажете мне, что человек бездействует, а чувственные объекты действуют на него, мой собственный опыт убеждает меня в обратном. Я знаю, что я действую, и за то, что я делаю, я несу ответственность. А если это так, то фундамент религии и морали остается непоколебимым. Религия, говорю я, озабочена не более чем тем, чтобы человек был ответственен: и он таков, согласно моему ощущению и общепринятому здравому смыслу, если он действует; а то, что он действует, самоочевидно».

Вспомните речи Гоббса по тому же поводу. Удивительно, что Гоббс проповедует «рабство воли» двусмысленно, угождая сразу двум господам: и кальвинизму, для которого человек ничтожен, действовать к добру в нем может только Бог, а ко злу — диавол, и безбожию, для которого человек также ничтожен и также безответствен, только на месте Бога и диавола гормоны и ферменты.

«Таким образом, основания и цели религии обеспечиваются независимо от того, согласуется ли ваше философское представление о свободе с действиями человека или нет; и являются ли его действия предопределенными или случайными; вопрос не в том, совершал ли он их по доброй воле или что определяло его волю, и не в том, было ли точно или заранее известно, что он это сделает, а только в том, сделал ли он это умышленно — что и определяет его право на вину или заслугу».

Но Алкифрон продолжает допытываться: «Однако философ идет дальше и спрашивает, свободен ли человек в своих желаниях?» Евфранор (пожав плечами, надо думать) отвечает:

«То есть, может ли он поступать так, как ему хочется? Я не знаю, насколько философский это вопрос, но он кажется не очень понятным. Понятия вины и заслуги, справедливости и вознаграждения в умах людей предшествуют всем метафизическим изысканиям; и в соответствии с этими общепринятыми естественными представлениями нет сомнений в том, что человек ответственен, что он действует и что он сам определяет свои действия».

Истинно так. Всё сводится к нашему самоощущению помимо всяких философских ухищрений. Мы знаем, что свободны, потому что можем поступить вопреки обстоятельствам или даже собственной воле. Даже если эти поступки окажутся «предсказуемыми», это не отменяет свободы нашего выбора. Ведь человек не ураган, чтобы действовать бессмысленно. Разумеется, он предсказуем, если это не безумец. Впрочем, безумцы-то как раз лучше других предсказуемы...

Алкифрон и Лисикл не устают рекламировать «счастье», достигаемое на путях вольного следования страстям. «Чего добивается мелкий философ, делая животное образцом или мерой человеческой жизни?», интересуется Евфранор. «Зверь, лишенный размышлений и угрызений совести, без предчувствия или желания бессмертия, без понятий о пороке или добродетели, порядке, разуме или знании! Ради чего низводить человека, в котором есть всё это, до уровня подобного существа?»

«Много вы толкуете», — возражает Лисикл, —

«о достоинстве человеческой природы. Это ваше достоинство — устаревшее, избитое понятие, зависящее от других столь же древних, банальных и изношенных идей, вроде нематериального духа или божественной искры. Но в наше время разумные люди лишь посмеиваются над всей этой возвышенностью и достоинством; и многие охотно променяли бы свою их долю на покой, свободу и чувственность животного».

«Чувственность» я бы отбросил, потому что 1) это слово выражает чисто христианское отвращение к тому, чего христианство не понимает, и 2) потому что не всем она необходима. Но «отдать достоинство за покой и свободу» — это сильно сказано и очень близко к желаниям большинства людей…

Замечу: Благомыслящий в этих диалогах все сводит на «порок и добродетель», да и сами «вольнодумцы» разглагольствуют исключительно о «пороках», тогда как речь идет в основном не о каких-то проступках перед законом и совестью, а о коренных, то есть простейших потребностях. «По христианству» это всё надо или запретить, или спрятать в подвал. «Вольнодумцы» же только этими потребностями и ограничивают человека. Но по истине сам этот спор порочен, т. к. что́ вы заталкиваете в подвал, то норовит из него выбраться и занять господствующее место. Я говорил уже, что само понятие «клубнички» создается моралистическим мировоззрением…

В том, что Беркли заставляет «вольнодумцев» прославлять «пороки», можно видеть влияние Басни о пчелах Мандевиля. Мандевиль счел пороками все поступки, совершаемые «для себя», то есть посмотрел на вещи с идеально христианской стороны.

«Басня эта рисуетъ состояніе человѣческаго общества со всѣми его нравственными слабостями и пороками подъ видомъ пчелинаго улья и присоединяетъ тотъ вымыселъ, что Зевсъ, уступая просьбѣ пчелъ, сдѣлалъ ихъ всѣхъ добрыми, добродѣтельными и честными — и что же! вся машина общественной жизни и государственнаго склада остановилась. Никто не воровалъ и не обманывалъ, каждый платилъ свои долги: судьи и полиція были осуждены на бездѣятельность; всякая конкурренція въ промышленности, всякое соревнованіе честолюбія прекратилось, и общество оказалось осужденнымъ на самую плачевную летаргію. Здѣсь моралистамъ была до нѣкоторой степени показана обратная сторона медали: имъ должно было стать яснымъ, что человѣческая культура мыслима только въ связи съ нравственными слабостями, что государство, состоящее изъ однихъ добродѣтельныхъ людей, невозможно, и единственная мысль, проповѣдуемая Басней о пчелахъ, заключалась въ слѣдующемъ: если вы стремитесь къ культурѣ, то не должны открещиваться отъ эгоизма, безъ котораго она невозможна». 95[709]

Как это выражает сам Мандевиль:

Да будет всем глупцам известно,

Что улей жить не может честно.

В мирских удобствах пребывать,

Притом пороков избежать —

Нельзя; такое положенье

Возможно лишь в воображенье.

Нам — это все понять должны —

Тщеславье, роскошь, ложь нужны». 96[710]

Любопытно, ссылались ли на Мандевиля наши либералы конца 1980-х? Он исключительно подошел бы к нравам той эпохи. Но замечу: в XVIII веке взгляды Мандевиля дополнялись верой в, как говорит Бэзил Уилли, «мироздание, автоматически вырабатывающее добро», чего о позднесоветском времени не скажешь.

«Мандевиль <…> разделял веру XVIII века в Природу — потому что он верил, иными словами, что достаточно просто принять, позволить естественным причинам произвести свои естественные следствия, чтобы придти к весьма сносному положению вещей. Чтобы получить хорошее общество, нужно просто продолжать быть настолько порочным, насколько хочется. Но Мандевиль удерживает необычное равновесие между несколькими противоречащими друг другу школами мысли; он не чистокровное порождение XVIII века. Уберите его «гоббсовский» или «циничный» взгляд на человеческую природу — и получите либерала XVIII века, сторонника laissez-faire. Уберите его восхищение великолепным ульем — и получите мизантропа или строгого христианского моралиста. Так или иначе, он остается упрямой амальгамой, не сводимой ни к какой простой формуле, хотя и составленной из элементов, которые могли сосуществовать только в его эпоху». 97[711]

«Чтобы получить хорошее общество, нужно просто продолжать быть настолько порочным, насколько хочется». Воистину девиз русского либерализма 1988 — 1998 гг.

Критон в том же диалоге определяет основную массу «свободомыслящих» как «неотесанных любителей удовольствий, старых проходимцев или третьесортных ленивых дилетантов, которые не являются ни людьми дела, ни людьми мысли, но притязают на роль судей или критиков во всех областях, не добившись успехов ни в одной». Он же говорит: «когда люди к силе желаний и страстей добавляют еще и силу мнения, становясь порочными из принципа, тогда порочных людей становится больше, а порочность их — хуже». В наше время ссылаться на непосредственную «порчу нравов» под влиянием «вольнодумства» труднее. Общество как-то существует даже при господствующем в левых (интеллигентских) кругах нигилизме. Нигилист, в свою очередь, не так дик и нечесан, как был когда-то. Он вполне усвоил христианскую нравственность — настолько, во всяком случае, чтоб его не ловили за руку. Процесс идет медленно, подпочвенно.

В действительности «свободомыслие» не имеет необходимой связи с пороками в точном смысле слова, т. е. с губительным для себя или общества поведением. Хотя известная связь все же есть. Человек без ценностей скорее погонится за чистым, ничем не сдерживаемым удовольствием и забросит дело, чем тот, кто эти ценности сохранил. Мораль христианства же требует не подчинения удовольствий, но их исключения. Сейчас мы услышим, как Евфранор рассуждает о них с христианской точки зрения:

«Разве наши нужды и желания не причиняют беспокойства? <…> Разве чувственное удовольствие не состоит в их удовлетворении? <… Томления мучительны, а удовлетворение мимолетно. <…> Выходит, что чувственное удовольствие — лишь краткое избавление от долгой боли. Длинная аллея беспокойства ведет к точке удовольствия, которая заканчивается отвращением или раскаянием».

Почему удовольствия должны заканчиваться отвращением или раскаянием, Евфранор не объясняет. Дальше вступает Критон:

«Общеизвестно, что этими вещами больше наслаждаются в надежде и предвкушении, чем в обладании. Признано, что само наслаждение очень кратко, а чередование желания и отвращения долго, как и мучительно». То ли дело «чистые удовольствия разума и воображения, [которые] не вредят здоровью, не растрачивают состояние, не терзают совесть. Ими ум долго услаждается без отвращения или пресыщения».

Чисто христианский взгляд! «Поскольку удовольствия сводятся к временному утолению жажды, лучше их и не испытывать». Но жизнь вообще временное явление, и тоже сводится к утолению жажды бытия. Не лучше и ее «не испытывать»? То ли дело «разум и воображение»… Не вредно, выгодно, не совестно, и пресыщения нет. И странный упрек: удовольствия, видите ли, «слишком коротки», в них «больше надежды и предвкушения»! Так и прекрасно, господа. Надежда и предвкушение очень хорошие вещи в нашей бедной жизни…

Алкифрон со временем оставляет свои грозные слова и начинает проповедовать

«некий животворящий принцип красоты, порядка и гармонии, пронизывающий весь мир, — без необходимости допускать Провидение, наблюдающее, карающее и награждающее нравственные поступки людей? Без допущения бессмертия души или загробной жизни, — словом, не принимая ничего из того, что обычно зовется верой, почитанием и религией».

В этих мягких словах узнаётся Шефтсбёри: «міръ озаренъ блескомъ красоты, и добродѣтель, по его мнѣнію, есть только познаніе изливающагося на вселенную духа красоты». 98[712] Критон говорит в ответ:

«Либо вы предполагаете сей принцип разумным, либо неразумным: если последнее — он ничем не отличается от случая или судьбы, против чего только что возражали; если же первое — умоляю, Алкифрон, объясни мне: в чем же состоит красота нравственной системы, возглавляемой высшим разумом, который не защищает невинных, не карает злодеев и не вознаграждает добродетельных?»

Атеисты и сейчас говорят о «саморазвитии материи», то есть о Божестве без божества… Хотя первое возражение Критона неосновательно: «принцип красоты, порядка и гармонии», даже и не разумный, это никак не «случай» или «судьба». Второе же основано на чисто христианском богословии, но заставляет задуматься — о вопросе, которого Критон не видит, но который подразумевает: «Является ли Бог христианином?» Это обширный вопрос…

XII

Среди высказываний Алкифрона и Лисикла есть и либеральные, и революционные. «Англия революционизовалась не во времени, а в пространстве», т. е. в Америке, говорил Конст. Леонтьев, поэтому непосредственного применения на английской земле революционные мечты не имели, но свои мечтатели у них были. Мы можем только позавидовать тому государственному порядку, в котором эти мечты остались без воплощения. Впрочем, нынешней Англии трудно завидовать; она чужда своим корням почти так же, как нынешняя Россия…

Мнения «вольнодумцев» о богатстве как самодостаточной ценности — вполне либеральные. Не правда ли, говорит Евфранор,

«что для процветания нации недостаточно сделать ее богатой, не зная истинной цели и счастья человечества, а также того, как применить богатство для достижения этой цели? В той мере, в какой эти положения известны и применяются на практике, я думаю, нация будет процветать. Но для народа, который не знает и не применяет их на практике, приобретать богатство представляется мне таким же преимуществом, как для больного человека получить в изобилии мясо и питье, которые он не может использовать иначе как во вред себе».

Нет, отвечает Лисикл:

«Одного лишь богатства достаточно, чтобы сделать нацию процветающей и счастливой. Дайте людям богатство, и они сами сделают себя счастливыми, без этого политического изобретения, этой уловки государственных деятелей и философов, называемого добродетелью».

Замечу «в сторону», что этим «счастьем» мы в России 1990-х годов и наслаждались… И продолжает:

«Знайте же, что личная выгода — первостепенная и главная забота философов нашей секты. Из всех выгод удовольствие обладает сильнейшей притягательностью, и нет удовольствий, равных тем, что усилены и оживлены вседозволенностью. В этом состоит особое достоинство наших принципов — они показывают людям, как служить своей стране, развлекаясь, заставляя два потока — общественного духа и себялюбия — сливаться и течь в одном русле. Я уже говорил вам, что допускаю: народ мог бы существовать, следуя правилам добродетели. Но позвольте заметить — он лишь влачил бы жалкое существование в тусклом, безрадостном, пресном состоянии, тогда как бойкие излишества порока наполняют людей радостью: а когда отдельные личности радуются, то и общество, состоящее из этих личностей, должно радоваться вместе с ними — то есть быть счастливым. Это я считаю неопровержимым аргументом».

Но это полуправда. Да, унылое подавление радостей (как подавляли их пуритане или большевики) ничего не даст обществу, но и «радость отдельных лиц» не создает сама по себе общественного счастья.

Есть у Лисикла с Алкифроном и высказывания о революции — нам, с нашим многолетним культом революции, очень знакомые. Евфранор спрашивает Лисикла: «предположим, ты увидел плод нового, неиспытанного вида; посоветовал бы ты своей семье наесться им досыта?» Нет, отвечает Лисикл.

Евф. Почему же тогда ты хочешь испытать на своей стране эти максимы, которые нигде больше не принимались? — Лис. Опыт должен же где-то начаться! И мы решили, что наша страна удостоится чести и преимущества его проведения.

Так и говорили отечественные разрушители… Последствия известны.

«Борьба между пороком и добродетелью», говорит в другом месте Евфранор, «возможно, опрокинет и разрушит это правительство, как уже разрушила другие». Мы-то знаем, что он прав только отчасти: борьба шла и идет не «между пороком и добродетелью», а между желанием сохранить историческую почву — и готовностью строить на пустыре. Лисикл бодро отвечает:

«Не беда, если на его место придет лучшее. Мы очистили землю от всех предрассудков относительно власти и государственного устройства, заставив их рассеяться, как и прочие химеры, перед светом разума и здравого смысла. Мыслящие люди не видят причин, почему власть не может переходить из рук в руки подобно собственности, или почему форму правления нельзя сменить так же легко, как фасон одежды. Постоянная циркуляция и оборот богатства и власти — неважно, через чьи именно руки — вот что поддерживает жизнь и дух государства. Даже поверхностно знакомые с нашей философией знают, что из всех предрассудков привязанность к формам — глупейший».

Эти принципы и были применены к России. «Формы» монархии, просвещения, торговли, человеческих отношений были последовательно упразднены, вплоть до правописания (мечты об упрощении которого, напомню, в англо-саксонских странах и в наши дни считаются признаком невеликого ума, но нам, к сожалению, англо-саксы не указ)…

«Что же тогда думать о законах и установлениях, касающихся добра и зла, преступлений и обязанностей?», спрашивает Евфранор. Лисикл знает:

«Они служат для того, чтобы сковывать слабые умы и держать чернь в страхе: но стоит лишь появиться истинному гению, как он прокладывает путь к величию, разрывая все путы долга, совести, религии, закона — все это бесконечно ниже его уровня».

В этом описании узнаётся и Робеспьер (до рождения которого оставалось тогда 26 лет), и конечно Наполеон, и Ленин. И далее Лисикл выражает совершенно якобинскую, а впоследствии ленинскую мечту:

«Колеса государственной машины продолжают вращаться, даже если их заводят другие руки; если не в прежней форме, то в иной, возможно, лучшей. <…> Слабые умы, конечно, привязаны к правилам и системам в жизни и управлении; им кажется, что с их исчезновением все рухнет: но человек великой души и свободного духа находит отраду в благородном опыте, взрывая системы и распуская правительства, чтобы пересоздать их на новых принципах и в ином обличии. Поверьте мне, в вещах есть пластическая природа, стремящаяся к своей цели. Разломайте государство на части, перемешайте, спутайте и встряхните частицы человеческого общества, дайте им постоять — и вскоре вы увидите, как они сами собой улягутся в удобном порядке: тяжелые головы окажутся внизу, а люди гения — наверху».

Увы, мы знаем плоды этих мечтаний: нация без прошлого и без будущего, бредущая от подражания к подражанию при господстве слабых и полуобразованных умов. Англия, по счастию, долго избегала этой судьбы.

XIII

Мнения Беркли о христианстве — мнения верного сына Церкви и в то же время человека времен «физико-теологического» доказательства бытия Божия, времен высоко поднявшегося деизма. Деист верит в Бога, но настолько же он верит в причинность. Мир тогда представлялся машиной, построенной и заведенной Божественным Механиком и продуманной настолько, чтобы не нуждаться во вмешательстве Создателя в ее работу. Беркли также был деист, «но — деистъ христіанскій. Во всякомъ случаѣ идею о Богѣ, какъ о Верховномъ Умѣ и Волѣ, Беркли производилъ такъ, какъ производятъ вообще деисты: онъ приписывалъ Богу въ безконечной мѣрѣ человѣческія совершенства и устранялъ отъ Него всѣ человѣческія слабости и недостатки». 99[713]

А Виндельбанд говорит о деистах (правда, деистах в в строгом смысле слова, таких, для которых предания о Творении, грехопадении, изгнании из рая и библейских чудесах уже не имели никакого значения, но если вывести за скобку отношение к Писанию, сказанное верно и для Беркли):

«Именно деистамъ должно было быть по сердцу то міровоззрѣніе, которое стремилось опирать основныя истины естественной религии на доказательства разума. Съ признаніемъ физико-теологическаго доказательства, они достигали, съ одной стороны, желанной близости съ торжествующей наукой того времени, съ естествоиспытаніемъ и въ частности съ механикой, но съ другой стороны также пріобрѣтали точку соприкосновенія по крайней мѣрѣ съ однимъ видомъ религіознаго чувства, именно съ возвышающимъ чувствомъ восхищенія предъ дѣлами божественной силы». 100[714]

Мир восхитителен, потому что всюду в нем сила и порядок, в которых виден Творец… Это чувство Беркли разделяет с настоящими последовательными деистами вроде выведенного в Алкифроне. Такой последовательный деист не может быть христианином, потому что Божеству, связанному причинностью, или нельзя молиться, или же такие молитвы имеют чисто воспитательное значение (нечто в этом роде и говорит Беркли), или же (такая мысль тоже высказывалась) успех или неуспех наших молитв как-то предопределен изначально… Помня об этом, легче понять спор Евфранора и Алкифрона. Тот и другой — люди не строго церковных мнений в старом их понимании; оба — англичане времен Ньютона и деизма. Однако следующие слова Евфранора — все же слова христианина:

«Мне кажется, тот человек не видит ни в глубину, ни вдаль, который не осознаёт своего жалкого состояния, греховности и зависимости; кто не понимает, что этот нынешний мир не предназначен и не приспособлен для того, чтобы сделать разумные души счастливыми; кто не был бы рад достичь лучшего состояния, кто не был бы счастлив обнаружить, что путь к нему лежит через любовь к Богу и людям, упражнение в каждой добродетели, разумную жизнь, пока мы здесь, на земле, в соразмерности наших оценок с ценностью вещей и пользовании этим миром, но не злоупотреблении им, ибо этого требует христианство».

Евангелие Беркли понимает, конечно, как положено христианам: исключительно в ограниченном, то есть безопасном смысле, не вчитываясь в его требования. Что показывает и следующая же реплика Критона:

«Пусть любой мыслящий человек рассудит: кто, по его мнению, заслуживает большей благодарности от человечества — тот, кто проповедует христианство, или тот, кто его порицает? Кому, как он думает, вероятнее прожить счастливую жизнь, быть добрым сыном, честным торговцем, достойным патриотом — тому, кто искренне верит в Евангелие, или тому, кто не верит ни единой его букве? Тому, кто стремится быть чадом Божиим, или тому, кто довольствуется тем, чтобы считаться (и быть) одной из свиней Эпикура? Взгляните же на характеры и поступки обыкновенных людей с обеих сторон: присмотритесь и скажите, чья жизнь более согласуется с велениями разума? Почему так должно быть — разуму ясно; как обстоит дело на самом деле — говорят факты».

Однако чтобы «искренне верить в Евангелие» во всей его полноте, надо жить вне государства, не иметь имущества и жены и желаний… Это сторонники «разумного христианства» всегда забывают.

Есть в Алкифроне место, в котором Беркли прекрасно ответил на вопрос атеистов «зачем молитвы, зачем храмы, разве Богу все это нужно?» Евфранор говорит:

«Мы поклоняемся Богу, восхваляем Его и молимся Ему не потому, что считаем, будто Он гордится нашем поклонением, алчет нашей хвалы или молитв и так же воспринимает их, как люди, или что наше служение может хоть сколько-нибудь способствовать Его блаженству или благу: но потому, что хорошо для нас так относиться к Богу; потому, что это справедливо и праведно, соответствует природе вещей и приличествует отношению, в котором мы пребываем к нашему Верховному Владыке и Правителю».

«Поклонение Богу, — хочет сказать Беркли, — полезно для наших душ и приличествует нашему положению». Культ и молитва суть в известном смысле самовоспитание. Это отчасти правда, но только отчасти, потому что — если мы не поклоняемся «причинности», — наши отношения с Божеством все же отношения двусторонние. Молитва произносится не только для душевного блага молящегося.

Есть ли связь религии и добра, неверия и зла? Беркли отвечает:

«Хотя порой можно наблюдать, как отдельные лица, называющие себя христианами, впадают в какие-либо порочные крайности по страсти и немощи, тогда как неверующие более спокойного и бесстрастного нрава, быть может, ведут себя лучше. Однако эти естественные склонности с той или иной стороны ничего не доказывают — ни в пользу принципов неверия, ни против христианских. Если верующий творит зло, это происходит по вине человека, а не его веры. А если неверующий творит добро, это происходит по заслуге человека, а не его неверия» (Алкифрон).

Но это — применительно к поведению тех и других в смешанном обществе, где разные убеждения состязаются и относительно мирно живут рядом. Религия или атеизм, взятые как господствующие мировоззрения, сильнее отпечатываются на нравах. «Порочные крайности» в таких обществах могут одобряться государством как признаки рвения на службе идее. Предательства, доносы одобряются безбожными правительствами (социалистическая Россия, национал-социалистическая Германия); сомнительные подвиги самоистязания или «борьбы с неверными» могут одобряться правительством, не чуждым религии.

А вот Алкифрон и Критон спорят о древнем язычестве. «У вас, христиан, истинно партийный дух, — говорит Алкифрон, — не допускать ни крупицы пользы или добра ни в чем вне своего круга». А ведь были прежде ученые, которые признавали доброе в язычестве. Критон отвечает неожиданно терпимо: