Идеи и люди

«Стихийный огонь или свет» и тут занимает совсем особое место в мироздании, как и в более ранних сочинениях Беркли. В известном смысле этого протестантского епископа можно назвать светопоклонником.

Под конец Сириса Беркли находит указание на троичность Божества у Платона и заканчивает книгу следующими словами:

«Глаз, привыкнув, начинает видеть даже в самой темной пещере; и нет столь темного предмета, в котором при долгом всматривании мы не различили бы проблеска истины. Истина — у всех на устах, но немногие ее достигают. Разумеется, там, где она становится главной страстью, она не уступает место житейским заботам и расчетам; ее не удовлетворяет и пыл юности, которая, возможно, и рвется вперед, но еще не способна взвешивать и обдумывать. Кто желает подлинно преуспеть в познании, должен посвятить истине не только юность, но и зрелые годы — не только первые плоды, но и поздний урожай.

Cujusvis est errare, nullius nisi insipientis in errore perseverare (Cic.)». 103[717]

XVI

Беркли, говорит его биограф, «с детства был внимательным, критически мыслящим и пытливым мальчиком — «недоверчивым уже в восемь лет», как он сам отмечал». «У Беркли была физическая смелость юности; у него была и интеллектуальная отвага, присущая протестанту — индивидуалисту по рождению, привыкшему мыслить самостоятельно, ревностно отстаивающему право на частное суждение, гордящемуся своей независимостью. Он был готов подвергнуть сомнению то, что его соседи принимали на веру. В восемь лет, по его собственным словам, он уже был «скептиком»; неудивительно, что в восемнадцать он усомнился в материи». 104[718]

***

После окончания колледжа Беркли принял сан— в отличие от Локка, который не решился связывать себя с Церковью.

«В те времена получение степени <бакалавра искусств> считалось не завершением, а началом высшего образования, и было обычным делом для бакалавров искусств оставаться в колледже и продолжать ученье. Одаренный студент, естественно, стремился стать стипендиатом (fellow) колледжа; стипендия была «единственной наградой за ученость, которую это королевство могло предложить». Однако количество стипендий было ограничено, и кандидатам приходилось ждать, пока не освободится место. Иногда проходило несколько лет без проведения выборов. Согласно уставу, стипендиаты должны были принять духовный сан и не могли вступать в брак, пока занимали свои должности. Обычно стипендиат занимался преподаванием и административной работой в колледже в течение нескольких лет, а затем, если желал жениться, «уходил на церковный приход, предоставляемый колледжем». 105[719]

Требование о принятии сана будет отменено только в XIX веке.

Беркли стал священником, «можем не сомневаться, con amore; 106[720] ибо он был искренне верующим христианином и убежденным сторонником Церкви, не одобрявшим римскую систему, терпимым к инакомыслию, но не любившим его, и тем человеком, которому предстояло возглавить атаку на деизм и «вольнодумство». 107[721]

***

Эпохе можно только позавидовать:

«Прием, оказанный Беркли лондонскими интеллектуалами, был исключительным. Он пришел, увидел и победил. Лондонское общество в те дни походило на большой клуб, открытый для всех, кто умел говорить или писать. Беркли умел и то и другое, и почти сразу привлек к себе широкий круг влиятельных друзей. Его личность и его перо были неотразимы. Будучи сам одним из «умеренных людей», он чувствовал себя как дома и среди вигов, и среди тори».

Конечно, историк в XIX столетии скажет, что «развитіе великихъ и рѣзко очерченныхъ индивидуальностей и выработка эстетической тонкости въ отношеніяхъ духовной жизни были возможны только въ замкнутости тѣсныхъ кружковъ», и «именно изъ этой замкнутости могло развиться опасное непониманіе труднѣйшихъ задачъ человѣческаго общества», и продолжит:

«Столѣтіе Просвѣщенія переняло отъ Возрожденія соціальную противоположность образованности и необразованности, и все духовное движеніе XVIII вѣка въ своихъ существенныхъ чертахъ разыгрывалось въ высшихъ слояхъ общества. Массы были болѣе или менѣе выключены изъ великихъ вопросовъ, волновавшихъ это столѣтіе, и лишь французская революція со своими послѣдствіями создала такое соціальное положеніе, при которомъ уже оказывалась невозможной подобная исключительность умственной жизни». 108[722]

Все так: или уединенность и высокое развитие, или полупросвещение масс. Хотя Англия не торопилась двигаться по пути полупросвещения, и на протяжении XIX столетия, когда французов увлекала в основном вера в общественное переустройство, англичан все еще питала мысль.

***

Издав главные свои книги, Беркли задумался о просвещении американских колоний. Индейцы дики, как и сто лет назад, священники неподготовлены к своему делу, те университеты, что уже есть в Америке, нехороши. Нужен новый колледж, скажем, на Бермудских островах, к которому притекут свежие силы из метрополии. Молодые люди из всех американских колоний будут ездить на Бермуды ради образования. Бермуды английскому наблюдателю казались «равноудаленными от всех британских земель в Америке». Что это «равноудаленность» на расстоянии шестисот миль, тогдашние карты не показывали.

Беркли заручился поддержкой короля, парламента, юристов, частных лиц, вложил в дело нежданно свалившееся на него наследство. Казна обещала ему 20.000 ф. ст. из будущих доходов Короны. Была получена королевская хартия об основании колледжа Св. Павла на Бермудских осторовах во главе с президентом Дж. Беркли.

Дело начиналось хорошо, но пошло плохо. Во-первых, Беркли уехал в Америку (почти «бежал»), не дождавшись уплаты субсидии. Во-вторых, он отправился не на Бермуды, а на Род-Айленд, потому что уже смутно догадывался, что Бермудские острова не подходят для него. В-третьих, субсидия не была выплачена никогда. Беркли уехал, о нем забыли, и через некоторое время первый министр Уолпол решил, что было бы неразумно выплачивать обещанную колледжу сумму.

Беркли просидел на Род-Айленде немало времени, начиная понимать, что субсидия никогда не будет выплачена, и колледжа Св. Павла ни на Бермудах, ни в каком-либо ином месте не будет. Однако рук он не опустил; участвовал в местной церковной жизни; оставил о себе память — церковный орган, подаренный храму Св. Троицы в Ньюпорте (впрочем, орган он пришлет уже из Англии, после возвращения домой), и писал Алкифрона. В прекрасно выписанных пейзажах этого диалога узнаётся Род-Айленд. Где-то в самом начале рассказчик упоминает о своей «неудаче». Но тон диалога бодрый. Нельзя подумать, что пишет его человек, главное дело жизни которого не удалось. Люс говорит об этом:

«Пребывание Беркли в Америке не отличалось какими-либо публичными действиями; он не сделал ничего, что стоило бы упоминания в ежедневной газете; он не мог ничем заняться, кроме работы над книгами; и если не рассматривать это с долгосрочной, философской и христианской точки зрения, его пребывание в Америке было трагической тратой времени. Я ни на минуту не верю, чтоб это было так, но тем, кто хочет знать, чем он занимался все эти месяцы в Род-Айленде, я должен ответить, что он делал самое трудное, что он ничего не делал, ничего, кроме как ждал, ждал обещанной субсидии, ждал в надежде, ждал с отложенной надеждой, ждал с болью в сердце и, наконец, ждал отзыва назад. Это поразительная дань уважения величию этого человека, величию христианской философии и, я должен добавить, объективной реальности призвания, которое привело его туда и удержало на его посту — то, что он поднялся над всяким чувством личного поражения и уныния, что он почти всегда смотрел на вещи с положительной стороны, что эти утомительные месяцы ожидания не прошли для него впустую». 109[723]

«Подняться над всяким чувством личного поражения и уныния» — первейшая обязанность человека, цели которого расположены дальше и выше обыкновенных… Люс отмечает «достоинство и выдержку» Беркли, проявляющиеся в его переписке того времени.

«На протяжении долгого времени неопределенности Беркли почти никогда не опускается ниже своего уровня: он — человек, подчиняющийся власти; у него есть миссия; он следует приказам и не может действовать по своему усмотрению. Воля Божья говорила с ним через короля и парламент, и он должен оставаться на своём посту, надеясь сверх надежды, пока не прозвучит явный отзыв». 110[724]

Для современного читателя стоит упомянуть, что «надеяться сверх надежды» — слова ап. Павла (Рим., IV, 18).

«Миссия Беркли», — продолжает Люс, —

«была обращена к Америке, а не к Бермудам. Бог послал его сеять семена, а не возглавлять колледж. Он был послан вдохновлять и указывать путь; строить не из кирпича и раствора, а в преданных сердцах и жизнях. Его предназначением было взращивать религию и знания на почве судьбы. Эту миссию он выполнил, и она увенчалась успехом. Божественный Промысел взял грубо обтесанные планы и придал им форму». 111[725]

Надо сказать, что у Беркли была мирная и скорее счастливая судьба. «Поражение» на Род-Айленде не было поражением его жизни, это была частная неудача. Напрасно Люс обставляет эту неудачу словами (впрочем совершенно верными) о христианской надежде. Это совсем не судьба Пушкина или Достоевского. Здесь нет драмы. Неудача бермудского предприятия не означала жизненной неудачи и не ставила под сомнение ценности Беркли как личности. Он вложил в это предприятие душевный и материальный капитал, так, но не в том был смысл его жизни, чтобы основать университет в Новом Свете. Его место и время принимали ценность Джорджа Беркли независимо от того, основал он колледж Св. Павла или нет. И сам он, в свою очередь, не вопрошал: да в чем же ценность той неудачи, которая называется его жизнью? Стало быть, от определенного рода вопросов он был отрезан; известного животворного отчаяния, подавляющего чувства тайны мира и судьбы — был лишен.

Америка не забыла Беркли. В церкви Св. Троицы до сих пор есть части органа, некогда им подаренного (орган много раз переделывался, но каждый раз части «берклиевского» инструмента переходили в новый). Собранные Беркли средства в конечном счете достались Йельскому университету. Один из колледжей Йеля назван в честь Беркли.

XVII

Удивительна умственная плодотворность XVII и XVIII столетий! Век XIX, полдень новой Европы, это завоевывающая мир фабрика. Оборотная сторона этой фабрики — покоряющая душу поэзия и богатая проза. Предыдущие два века — кузница не вещей, но идей, которыми мы питаемся до сих пор. Живший совсем недавно, по исторической мерке, Толстой со всей силой проповедовал «естественность», любимую мысль современников Беркли... А демократический миф, созданный Локком, до сих пор поддерживает самомнение Запада (при недостатке действительных причин для гордости)…

Англичанам в Новое время дана была некая миссия, разумеется, неосознаваемая: дать жизни разумное направление, порвать со схоластикой и Средними веками, не теряя связи с религией. И пока они эту миссию выполняли, им все удавалось и они все побеждали. И английский прирожденный консерватизм прекрасно мирился с этой миссией. Истинный консерватизм чтит старые формы и не возражает против наполнения их новым содержанием; ложный — считает и содержание данным от Бога; революционерство уничтожает старые формы и создает новые, наполненные старым как мир содержанием — обидами, притеснениями, обманом.

Что способно нас удивить в просвещенном человеке этих веков? То, что он ничего не принимает на веру, обо всем спорит, обо всем мыслит. Это, сказать по правде, странно для нас, жителей века двадцатого и двадцать первого… Мысль потеряла свое обаяние и давно воспринимается как нечто, приспособленное прежде всего для пропаганды, при помощи которой любой вопрос можно повернуть нужной стороной, если не вывернуть наизнанку, по меньшей мере у нас в России. Мы готовы задавать вопрос, невозможный во времена Локка или Беркли: зачем люди мыслят? Неужели нет у них более важных занятий? Работы ради хлеба и жилища, продвижения по степеням карьеры, развлечений?..

Зачем люди мыслят?

Тот, кого воспитало общество сурово-догматическое, ответит: чтобы лишний раз подтвердить догму. Воспитанник общества утилитарного скажет: чтобы найти способ делать то, что раньше не умели. Советское общество, как и нынешнее западное, было смешанным по своему типу. Оно славило догму («марксистско-ленинское учение» или попросту материалистическое мировоззрение), но притом одобряло смекалку и изобретательность (в известных узких пределах, насколько позволяла техническая отсталость «нового порядка»). То же самое мы видим на Западе. Ум спит, но и во сне ищет способ увеличить прибыль, а изобретения — кратчайший путь к ее росту. Своего рода предприимчивое средневековье.

Философия понимается сегодня как нечто заумное, далекое, ненужное, как мысли «специалистов» о том, что думал X о мнениях Y. В действительности философия есть самое близкое и нужное человеку. Коротко говоря, это такая разновидность миропонимания, из которой следует определенное поведение; такое учение, которое ценно не само для себя, но для человека и всей его жизни. Цельное учение о жизни — то, чего лишен человек, покорившийся «научной картине мира».

Личное отношение к философии сейчас у нас невозможно. Философия считается чем-то скучным и ненужным, чем-то таким, что следует «изучать», если вам за это платят. Если же нет — никто добровольно не станет обременять себя вещью настолько чуждой «настоящей жизни», как мысль... Беркли жил в иные времена.

Советский человек не мыслит, потому что «все уже решено особо уполномоченными товарищами», а нам остается только принять их мнения. Можно ли преодолеть эту леность ума? Сомневаюсь. Можно только надеяться на возрождение любопытства к бесприбыльной мысли в новых поколениях. РФ, к сожалению, в умственном отношении оказалась прямой наследницей Совдепии, а не России — и все, что можно было сказать против советского безмыслия, может быть сказано против безмыслия «российского». Это слово, хоть и любимое Ельциным и наследниками, само по себе благородно и ни в чем неповинно, но увы, слишком со многими дурными умственными привычками себя связало. Слова «россиянин», «российский» были властью и ее слугами выбраны в 1991 г., чтобы избежать всякого упоминания о русском народе, как якобы оскорбительного для татар или горцев. Разумеется, полюбившая это слово власть и сама была вполне чужда всему русскому.

Кроме того, стараниями «советской власти» в России выращено существо, не имеющее метафизических потребностей... Если же они есть, то удовлетворяются помимо ума (церковность или эзотерические учения). Об руку с отсутствием метафизических потребностей идет и нежелание думать и оценивать явления. Все принимается как должное, все «добро зело», о чем, мол, тут и думать. Разумеется, при таком мироощущении никакая глубокая (не «изучающая чужие мнения») философия не нужна. Думающий человек для сформированных «советской властью» личностей заведомо безумен, занимается бессмысленным делом, потому что «давно уже все известно и не о чем тут думать». Можно — изучать чужие мнения, мнения одних «великих» о мнениях других «великих», особенно если за это платят... Это занятие хлебное и потому простительное. Не знаю, какое чудо должно произойти у нас для пробуждения любви к самостоятельной мысли, к той, которая не полезна для государства или личной карьеры... «Образование» должно смениться культурой.

А «новый человек» в нашей стране не готов участвовать в строительстве культуры. Он готов только ее «изучать». «Строить» — дело «партии и правительства», словом, уполномоченных лиц. Поэтому у нас не может быть ничего кроме вялого сохранения бесцветно-советской культурной среды, из которой изгнано все личное, полнокровное. Чтобы строить, нужны творцы, не боящиеся быть личностями. Если, несмотря на тиранию среды, такая личность и появится, ее принудят к молчанию. Удивительная судьба большевицкого «потрясения основ»: итог его — дремучий всеобщий конформизм, неспособность к суждению и личному мнению... Беркли никто не объяснил в детстве, что «голос единицы тоньше писка». Напротив, его научили, снова скажу цитатой, «чтить самого себя».

Философское пробуждение, подобное тому, что было в Англии в XVII — XVIII вв. наступило в России перед ее крахом в 1917-м и создало русскую философию в изгнании. Оно питалось, как и английское философское оживление, желанием понять себя и свое место в жизни. Это желание у нас теперь отсутствует. Общий цинизм («нет никакого смысла, живи пока жив») в смеси с науковерием («все давно известно из лучших источников») убивают его. Да и что сегодня читает средний «образованный» читатель? Книги, питавшие средневекового грамотея. Такое же разнородное и не поощряющее умственной деятельности чтение, в первую очередь расслабляющее ум… Астрологи, гадальщики, скоморохи. Человеку, воспитанному этой гадально-апокрифической литературой, всякая умственная дисциплина покажется чем-то диким.

Кстати замечу: философия занимается не «истиной о мире», а тем, как избежать наиболее ложных представлений о нем.Она больше предостерегает, чем указывает. И еще против распространенного предрассудка: философия не область доказательств. «Доказать» можно все что угодно, даже истину, как говорил Уайльд. Философия — область практики, воспитания ума, той самой умственной дисциплины.

Если уже Критон в Алкифроне жаловался: «Как мало тех, кто читает! А из них — сколь мало способных судить! Как многие предпочитают развлечение — наставлению! Как многих убеждает один лишь заголовок!» — то мы на том же пути зашли гораздо дальше.

Как выйти нам из этого умственного болота? Не знаю.

XVIII

В 1970-м, за 21 год до падения советов, у нас вышла книга о Беркли, написанная неким Бернардом Быховским. Издание книги о Беркли в те годы довольно неожиданно, учитывая враждебность его философии всему советскому. Впрочем, причина ясна. Беркли боялись, его требовалось «опровергнуть». Книга сугубо пропагандная, но бегло пролистать ее стоит — просто чтобы вспомнить, чем кормили русского читателя, не чуждого умственных запросов, между 1918 и 1991 гг.

Послужной список автора исчерпывающий, добавить к нему нечего:

«Доктор философских наук, профессор кафедры философии Московского института народного хозяйства им. Плеханова. Известен как автор одного из первых учебников по диалектическому материализму (1930), ряда монографий и брошюр: «Враги и фальсификаторы марксизма». М.—Л., 1933; «Философия Декарта». М.—Л., 1940; «Метод и система Гегеля». М., 1941; «Маразм современной буржуазной философии». М., 1947… а также многих статей. Лауреат Государственной премии 1-й степени (1943) за авторство и редактирование 1, 2 и 3-го томов «Истории философии». 112[726]

Вот несколько примеров авторского слога:

«Отвергнув томизм, Беркли сделал попытку превратить номинализм и сенсуализм из пособников материализма и атеизма в слуг теологии, перевернуть эти учения, поставить их с ног на голову».

Беркли был «ярким выразителем идеологии послереволюционной буржуазии, идеи которого до сего дня используются некоторыми течениями идеалистической философии в борьбе против материализма. Долголетняя борьба вокруг учения Беркли и судьбы этого учения служит хорошим уроком для тех, кто хочет учиться философии на опыте ее истории. Умаление исторического значения своих противников, потворствующее идейному разоружению, никогда не способствовало как теоретическому, так и практическому их преодолению».

«Доля истины, которая имеется в его рассуждениях, как всегда в идеализме, односторонне раздувается им, абсолютизируется и тем самым перерастает в собственную противоположность — в ложь. Познание в образах, исключающее познание в понятиях, притом в абстрактных понятиях, не только нечто убогое, это — номиналистическая фикция. Когда Маркс говорит, что логические понятия — это «деньги духа», он выражает этим огромную силу и значение понятийного, логического мышления в процессе познания, возносящего все отражение сознанием бытия на качественно иной, высший уровень, открывающий новые горизонты, новые возможности проникновения в сущность вещей, их закономерность и взаимозависимость».

Далее оказывается, что Беркли — «первобытный анимист» и «волюнтарист»:

«Беркли отрицает какую бы то ни было физическую, недуховную действенность и причинность, ограничивая ее волевыми импульсами. В отличие от первобытных анимистов он не проецирует волевые акты на неодушевленные предметы, но самую причинность он понимает точно так же, как представляли ее анимисты. Его анимизм гораздо радикальнее: он отрицает не только самодвижение материи, но и самое ее существование; он одухотворяет не только причинность, но все существующее.

От духовной монополии на активность до спиритуалистического волюнтаризма — один шаг».

Только что партийная олигархия свергла Хрущева. Главным обвинением против него был «волюнтаризм». Быховский, как верный слуга «партии», нашел «волюнтаризм» и у Беркли!

«Даже для такого далекого от материализма философа, как Уорнок, ясно, что «мир, населенный одними лишь теми, кто говорит языком Беркли, мог бы на взгляд, на ощупь, на слух быть точно таким же, как мир, в котором мы сами теперь находимся; но жизнь в этом мире... приобрела бы некую совершенно иную атмосферу»; то была бы противоестественная атмосфера фантастической иллюзорности, бредовая атмосфера наркотических галлюцинаций.

Но дон-кихоты имматериализма непоколебимы, непреклонны. «Материя стесняет и затрудняет нас, ничего не объясняя; ничто в природе вещей не соответствует этому термину... мысль становится живее и действие увереннее без нее; человек лучше мыслит, лучше молится, когда полностью ее отбрасывает». Молитвенное «действие» становится увереннее — вот в чем ключ к имматериализму, уводящему от знания к вере».

Поклонник воинствующего материализма, Быховский одержим войнами и военной терминологией. «Идейный противник» у него идет «колоннами» на «штурм материалистической крепости», применяя по пути «маневры»:

«Идеалистически препарированные номинализм и сенсуализм вплотную подводят Беркли к цели — на ближние подступы к материалистической крепости». «Как мы видели, в воинствующем антиматериализме Беркли тесно сплетались субъективно-идеалистическая и объективно-идеалистическая тенденции. Будучи непреклонным, до конца последовательным идеалистом, он в боевом строю своих антиматериалистических аргументов сочетал разные роды оружия — за феноменалистической артподготовкой следовала легкая кавалерия спиритуализма, а за нею в тяжелых доспехах теологическая пехота, с самого начала ожидавшая своего череда».

В 1970-м году автору снятся сражения с инакомыслящими…

Несмотря на «идейную эволюцию», которую Быховский находит у Беркли, и в поздних его сочинениях:

«перед нами не анти-Беркли, а все тот же Беркли, выбросивший за борт оружие сенсуализма и номинализма после того, как с его помощью он пробрался между Сциллой материализма и Харибдой механицизма на простор безудержного спиритуализма. Это не измена заранее установленной цели, не отказ от намеченного курса, а осуществление обходного маневра, который ведет начало задолго до «архетипов»— еще от «возможных» восприятий».

Воистину автор помешался на войнах и сражениях! А уж «пробраться между Сциллой материализмом и Харибдой механицизма на простор безудержного спиритуализма» — это напоминает приводимый Дж. Орвеллом пассаж из английской коммунистической газеты: «Спрут мирового империализма бросает в костер реакции свои последние карты и поет свою лебединую песню»…

Быховский, надо сказать, предмет свой знает и временами говорит даже нечто осмысленное. Но эти редкие просветления не упраздняют главного задания книги — «идейной борьбы»:

«То, что у новейших идеалистов окутано непроницаемым гелертерством и густым терминологическим туманом, тщательно закамуфлировано, тο у Беркли выступает сравнительно явно и откровенно, даже гротескно. И чем более рафинированные и дезориентирующие формы принимает новейший идеализм, тем полезнее обращаться к его истокам — к чистосердечной, откровенной ненависти к материалистам идеалиста, не играющего в прятки эмпириокритических «элементов» или «нейтрального» монизма. Вот почему мы поныне, следуя Ленину, выводим идеалистов на чистую воду берклианского имматериализма...»

На этом закончу рассказ о его книге.

XIX

Куно Фишер считал берклеанство еще одной остановкой на пути последовательного возрастания скептицизма, по которому шла английская мысль начиная с Бэкона:

«Нѣтъ познанія сверхъестественныхъ вещей: такъ рѣшилъ уже Баконъ. Нѣтъ познанія сверхчувственныхъ вещей, — прибавилъ Локкъ, разширяя баконовское положеніе и ограничивая человѣческое познаніе одними чувственными вещами. Нѣтъ вообще познанія внѣшнихъ вещей, а есть только познаніе нашихъ представленій или впечатлѣній, которыхъ причина есть Богъ: такъ заключилъ Бэрклей. Этимъ-то путемъ задача человѣческаго познанія пришла на ту точку, на которой не оставалось дальше ничего, кромѣ скептицизма, принятаго Юмомъ». 113[727]