Идеи и люди

Но одни мнения, принятые на веру (предрассудки), могут быть и вытеснены другими мнениями, принятыми на веру. Один предрассудок всегда можно сменить другим, вопрос только в количестве пропаганды, если так можно сказать. Что и случилось с русским «простым народом» около 1905 г. Гражданский порядок, основанный на понимании, надежнее «трепета и наставлений».

«Ничто поистине великое и доброе не может поселиться в сердце того, кто не придерживается никаких религиозных принципов, кто не верит в Провидение, кто не страшится ада и не надеется на рай»? А ну как придет некто и внушит человеку нечто противоположное: что нет ни того, ни другого, ни третьего? Одни принятые на веру учения сменятся другими.

«Наказания и награды всегда имели и всегда будут иметь наибольшее влияние на людей; при этом самые значительные из тех и других предлагаются религией, чьи предписания совпадают с интересами гражданской власти».

Здесь Беркли говорит страшную вещь, едва ли расслышав, что сказал. А именно: «Предписания христианства совпадают с интересами гражданской власти». Мысль чрезвычайно зернистая; и кто только не воспользуется ей впоследствии — вплоть до Ницше. Нельзя назвать ее ложью. Это скорее удобная полуправда. Правда звучит примерно так: «Та часть христианства, которая не взрывоопасна — удобна и полезна. А все остальное — динамит». Власть заинтересована в «полезной» половине (или трети — сколько мы готовы отдать апостолу Павлу?)… Но в качестве довода в защиту христианской религии эта ссылка на обещаемые ей наказания и награды чрезвычайно слаба.

Мимоходом Беркли касается свободы мысли:

«Хотя из сказанного вовсе не следует, что людям должно быть отказано в свободном использовании разума и исследования, однако несомненно вытекает, что без веских оснований человек не должен отвергать те понятия, которые были привиты ему законами и воспитанием его страны. И даже те, кто полагает, что обладает такими основаниями, не имеют права навязывать свои взгляды другим».

«Хотя личное суждение человека может быть правилом для него самого, из этого вовсе не следует, что он может устанавливать его как правило для других».

«Никто не может утверждать, что его совесть, честь или благоразумие обязывают его оскорблять общественную мудрость или высмеивать законы, под защитой которых он живет».

Мыслить и исследовать можно, говорит он. Однако если вы сомневаетесь в общепринятых ценностях, не навязывайте свои взгляды другим. Тут есть тонкость. «Свободомыслящие» так же хотят проповедовать и обращать, как и все остальные. Проповедь же запретить невозможно, т. к. Церковь тоже проповедует. Если мы запрещаем именно проповедь «личных суждений» и разрешаем проповедовать «общепринятые мнения», мы запрещаем мыслить. Ведь никто или мало кто мыслит исключительно «для себя», без надежды убедить других.

«Повиновение любой гражданской власти, — продолжает Беркли, — укоренено в религиозном страхе Божием: оно взращивается, сохраняется и питается религией. Именно религия заставляет людей повиноваться не напоказ, а от чистого сердца. Человеческие соображения могут удерживать людей от явных и наказуемых преступлений; но страх Божий удерживает от всех степеней всех преступлений, какими бы обстоятельства они ни сопровождались. Устраните эту опору и основу долга, этот корень гражданской власти — и все, что ею поддерживалось или из неё произрастало, вскоре зачахнет. Власть, само существование правителя окажутся жалкой и ненадежной вещью».

Не совсем. Как мы видим теперь (после 1918 г.), государство может держаться и там, где религия уничтожена, по меньшей мере исключена из жизни общества. Однако корни человеческого поведения — глубже современности; поведение нынешнего поколения определяется воспитанием, полученным его отцами и дедами. Поэтому ссылки на революционную Россию неосновательны: пока «новый порядок» еще хоть как-то держался, он держался старой общественной моралью. Когда последние остатки этой морали выветрились — и порядок зашатался, и в этом шатком состоянии кое-как простоял еще два-три десятка лет. Кстати, Беркли в одном месте говорит именно это:

«Нравственные устои народа подобны его благосостоянию; когда он испытывает всенародное потрясение, худшее проявляется не сразу. Все сдвигается с места, чтобы какое-то время просуществовать за счет старых представлений и умирающих мнений».

Правитель, утверждает далее Беркли в противовес учению Локка, не просто устроитель земных дел, но и сотрудник Божий:

«Бог, объемля в Себе начало, конец и середину всех вещей и времен, изливает Свою силу на все творение. Непрестанно воздействует Он на нас — через инстинкт, свет природы, Свою явленную волю. И долг правителей и законодателей — взращивать и укреплять эти Божественные внушения в душах вверенных их попечению людей. Не думайте, будто это дело Божие, а потому не требует человеческого участия. Напротив, именно поэтому оно требует нашей величайшей заботы и усердия, ибо добрым людям вменяется в непременный долг всю свою жизнь содействовать Провидению. В религии, как и в природе, нечто совершает Бог, но нечто должно совершать и человек».

Слова прекрасные, только бы «содействие Провидению» совершалось в меру ума и способностей содействующих. И тогда —

«кто знает, что могло бы получиться, если бы все облеченные властью, от верховного исполнителя закона до последнего мелкого стража, на своих местах вели себя как люди, истинно сознающие и помнящие, что их власть — лишь отблеск высшей власти Небес? Это немало послужило бы к тому, чтобы остановить тот поток, который, начавшись с малого и под благовидными предлогами, достиг ныне такого размаха и с каждым днем набирает все большую силу, угрожая всеобщим потопом и гибелью этим землям».

IX

Под заглавием Пассивное повиновение Беркли выпустил несколько проповедей, произнесенных в 1712 г. в часовне Тринити-колледжа. Проповеди посвящены вопросу: надлежит ли подчиняться власти беспрекословно, даже если эта власть заблуждается, а приказы ее неразумны? В Англии это был старый вопрос, на который имелся и старый ответ: власть короля божественна независимо от того, дурны его распоряжения или хороши. Так консерваторы говорили прежде о Стюартах: как бы король ни заблуждался, он все равно законный правитель. Единственное, что может себе позволить подданный, несогласный с его повелениями — уклониться от их исполнения и принять заслуженное наказание.

Однако через 24 года после Славной революции, низложившей Иакова II, требование беспрекословного подчинения властям могло вызвать подозрение: о каких это «властях» говорит проповедник? Не намекает ли он на то, что все мы здесь изменники законной династии?

«Смысл вопроса менялся в зависимости от направления взгляда: в прошлое или в будущее. Чиновник, слушая Беркли, мог бы самодовольно улыбнуться на церковной скамье, услышав с кафедры учение Павла о безусловном подчинении власти. Но он бы встревожился, если бы проповедник применил эту доктрину ретроспективно — то есть по сути спросил: «По какому праву вы тридцать лет назад отказывались повиноваться и подняли мятеж?» Это был не отвлеченный вопрос. Каждый, от высших до низших, был вовлечен. На кону стояла собственность, верность монарху, стране и церкви. В университетской часовне все глаза были устремлены на молодого проповедника, все напряженно ловили каждое слово его текста: «Кто противится власти, противится Божьему установлению». 82[696]

В проповедях увидели прямой намек на измену долгу в отношении Стюартов.

«Их смысл был искажен, — говорит Люс, — и Беркли опубликовал их, чтобы развеять подозрения. Позже, как пишет Сток, принц и принцесса Уэльские, узнав о Беркли от его бывшего ученика Сэмюэла Молинё, рекомендовали его лорду Голуэю для продвижения в Ирландской церкви. «Но лорд Голуэй, услышав об этих проповедях, представил его якобитом; это впечатление м-р Молинё… постарался развеять у их высочеств, предъявив спорную работу и показав, что в ней проповедуется лишь лояльность по отношению к нынешнему счастливому порядку». 83[697]

Беркли начинает трактат с перечисления политических заблуждени й, которые «в последние годы усердно культивировались и представлялись в наиболее выгодном свете людьми способными и учеными». В этом списке: 1) власть не должна пользоваться «абсолютным пассивным повиновением», 2) «подданные могут законно сопротивляться верховной власти в тех случаях, когда общественно благо явно потребует этого», 3) в этом даже состоит их долг, «поскольку все они связаны непреложным обязательством содействовать общему благу». Нетрудно видеть, что он целится в Локка. Как мы помним, согласно Локку подданные имеют «право на восстание» против «явно тиранической власти».

По мысли Беркли, у подданного есть два пути: или верность правительству, или мятеж. Середины нет. Мятеж нарушает «естественный закон»; лояльность исполняет его. Ссылка на «естественный закон» неудивительна; всякому утверждению, которое хотелось бы представить истиной, век спешил найти «естественное обоснование». Так поступает и Беркли. Он видит, что «естественный разум»

«ясно свидетельствует, что существует верховное всеведущее Существо, Которое одно только может сделать нас навечно счастливыми или навечно несчастными; из этого очевидно следует, что единственным правилом, которым должен руководствоваться каждый, кто действует согласно принципам разума, является соответствие Его воле, а не какие-либо соображения временной выгоды». 84[698]

Начиная с этого места, мысль Беркли идет сразу по двум путям: по пути оправдания миропорядка (т. е. теодицеи) и по пути оправдания всяких распоряжений верховной власти. Миропорядок и государство подобны, говорит он. Исполнение законов тут и там приносит закономерное и постоянное благо в сочетании со случайным и редким злом.

Дальнейшие рассуждения относятся как к Провидению, так и к верховной власти, как ее понимает Беркли.

Цель Провидения (и земной власти) — благо всего человечества (в случае земной власти — некоторого народа). Следовательно, «естественный закон» требует поступков, способствующих этому благу. Как добиться от человека таких поступков? Двумя способами, отвечает Беркли. Первый в том, чтобы, не предписывая готовых правил морали, предоставить человеку в каждом случае размышлять об общественном благе и выбирать то, что ему наиболее полезно. Второй требует

«соблюдать некоторые точные установленные законы, которые, если их повсеместно применять, по природе вещей должны обеспечивать благосостояние человечества; хотя в своем частном применении они иногда, в силу неблагоприятных случайностей и превратности человеческой воли, становятся причиной больших страданий и несчастий, возможно, для очень многих хороших людей».

Первый способ хорош, но требует ежеминутного размышления об общественном благе, в том числе от людей или не приученных к таким размышлениям, или не имеющих достаточно данных для них. Кроме того, говорит Беркли, для одного поступок может быть преступлением, а для другого долгом, а применяемое

«правило для каждого человека погребено в его собственной груди, невидимое для всех, кроме него самого, который, таким образом, может только знать, следует он ему или нет. И поскольку это правило приспособлено к конкретным случаям, оно должно постоянно меняться в зависимости от них: поэтому оно не только различно у разных людей, но и у одного и того же человека в разное время».

Следовательно, готовые правила лучше, чем размышления о каждом встреченном случае. Смысл этих правил тот же, что у действий Провидения: благо человечества. Мы можем считать эти правила «естественным законом», т. е.

«системой таких правил или предписаний, которые, если все они будут соблюдаться во все времена, во всех местах и всеми людьми, непременно будут способствовать благополучию человечества, насколько оно достижимо человеческими действиями».

Современный наблюдатель может только пожать плечами, видя это стремление наклеить ярлык «естественности» на всякую положительно оцениваемую вещь. Но таковы люди. Мы сами (еще не так давно) не мыслили ничего хорошего без ярлыка «цивилизованный» или «общечеловеческий»…

И тут Беркли делает открытие: оказывается,

«из того же принципа, из тех же рассуждений следует, что верность <правительству> — это нравственная добродетель, а «Не противься верховной власти» — правило или естественный закон, малейшее нарушение которого влечет за собой моральную порчу». «Верность или покорность верховной власти, если она повсеместно практикуется в сочетании со всеми другими добродетелями, имеет необходимую связь с благополучием всего человечества; и, следовательно, если критерий, который мы изложили, верен, он, строго говоря, является моральным долгом, или ветвью естественной религии. И, следовательно, малейшая степень бунтарства, говоря со всей строгостью и точностью, есть грех: не только для христиан, но и для тех, кто руководствуется одним лишь светом разума».

Под этим подписался бы и сам Гоббс!

Разбирая причины, по которым непротивление властям должно считаться частью естественного закона, Беркли называет одну достаточно любопытную:

«Есть еще одно соображение, которое подтверждает необходимость признания этого правила нравственным или естественным законом: а именно, потому что дело, которое оно рассматривает, имеет слишком тонкую и сложную природу, чтобы оставлять его на усмотрение и решение каждого частного лица. Некоторые случаи настолько просты и очевидны, что их можно смело доверить благоразумию каждого разумного человека; но во всех случаях, когда требуется определить, хорош ли закон для общественных интересов, или же следует ему сопротивляться; или когда речь идет о том, требует ли благо нации перемены правительства, либо в по форме, либо в составе; это все слишком трудные и запутанные вопросы, которые требуют слишком больших способностей, досуга и образования, а также бескорыстия и глубокого знания состояния, в каком находится королевство, чтобы любой подданный мог за них браться».

Иными словами, человек чаще всего не имеет ни данных, ни способностей для того, чтобы судить о государственных вопросах; а если он все же возьмется за эти вопросы, то судить будет по настроению или с чужих слов. Полная противоположность учению Локка, который, как мы помним, очень легко говорит о «заведомо тиранической власти», признаки которой «совершенно ясны» каждому встречному. Французская революция вскоре покажет, как создается миф о «тиранической власти» и как, при помощи беспощадной пропаганды, фабрикуется «народное мнение», на которое затем ссылается та самая сила, которая создала и пустила в народ этот миф. Перед нами прямой и несомненный ответ на проповедь Локка о «праве на мятеж»:

«Поскольку представления людей об общественном благе страны обычно столь же разнообразны, как и ее пейзажи, открывающиеся взору с разных точек, из этого ясно следует, что сделать общественное благо мерилом повиновения — значит на деле не установить никакого определенного, согласованного, общего критерия лояльности, а оставить каждого подданного на произвол его собственных изменчивых прихотей».

«Каждый встречный» — плохой судья.

Локкову теорию Беркли отвергает как фантастическую и подрывающую почтение к власти:

«Представление представителей высшей власти как уполномоченных народа явно способствует уменьшению того благоговения и почтения, которые все добропорядочные граждане должны испытывать к законам и правительству своей страны. А говорить об условной, ограниченной лояльности и о каких-то смутных, неопределенных договорах — это вернейший способ ослабить узы гражданского общества; что может иметь самые пагубные последствия для человечества. Впрочем, если найдется человек, который либо не может, либо не хочет видеть абсурдность и вредность этих представлений, то, не сомневаюсь, он убедится в этом на собственном опыте, как только они получат хождение и каждый частный человек возьмет за правило считать их истинными и применять на практике».

Англичанам, однако, повезло. Теория Локка применялась французами и американскими колонистами (первыми — с несравненно меньшим успехом и несравненно бо́льшими ужасами), но не в английских пределах. И здесь, как и в религии, практичный и в конечном счете добродушный английский характер руководствовался не теориями, а обычаем и склонностью к мирным соглашениям. Англичане только придумывали эти теории, но, по счастию, не пытались сами им следовать.

Беркли говорит дальше, что сторонники «противления властям» опираются на инстинкт или закон самосохранения, в котором видят «самый первый и коренной естественный закон». Поэтому, будто бы,

«подданные обязаны по своей природе, и это их долг, сопротивляться жестоким попыткам тиранов, пусть даже опирающимся на несправедливые и кровавые законы, которые, будучи людскими установлениями, должны уступить место установлениям Бога или природы».

Выход из положения он видит в том, что выражение «естественный закон» не имеет ясно установленного смысла. Иногда оно означает обязанность, а иногда — «любое общее правило, которое <…> действует в произведениях природы независимо от человеческой воли». Согласно Беркли, если бы «не погибни» было законом, «из него следовало бы, что человек может законно совершить любой грех, чтобы сохранить свою жизнь, а ничто не может быть более абсурдным».

Таким образом, «естественный закон» — то закон, то «пожелание или влечение», в зависимости от наклонностей судящего. «Не убий» — закон, а «не погибни» — природное влечение. Что неизбежно при неопределенности понятия. Именно своей неясностью оно оказалось удобно (как удобны иностранные слова плохо знающим родной язык).

Беркли поступает еще любопытнее. В следующем же абзаце он переворачивает закон самосохранения с ног на голову: «мы обязаны сохранять жизнь любого человека, а потому, так и быть, и свою собственную».

«Нет такого закона, который обязывал бы человека предпочесть свое собственное временное благо, даже самую жизнь, благу другого человека, тем более соблюдению какого-либо морального долга».

Однако и закона, предписывающего принудительный альтруизм, т. е. предпочтение чужого блага своему, тоже не существует.

Беркли готов остановить Локка любыми средствами. Называется, пишет он, еще одна причина сопротивления власти, а именно:

«Всякая государственная власть или право происходят первоначально от народа; но никто не может передать другому то, чего не имеет сам; поэтому, поскольку ни один человек не имеет абсолютного неограниченного права на свою собственную жизнь, подданный не может передать такое право князю (или верховной власти), который, следовательно, не имеет такого неограниченного права распоряжаться жизнью своих подданных. Поэтому, если подданный сопротивляется своему князю, который, действуя в соответствии с законом, совершает несправедливое, хотя и законное покушение на его жизнь, он не делает ему ничего плохого; ведь плохого нет в том, чтобы помешать другому захватить то, на что он не имеет права: отсюда, казалось бы, следует, что, согласно разуму, князю или верховной власти, где бы она ни находилась, можно сопротивляться».

На это он отвечает, что да, конечно, власть не имеет права неограниченного распоряжения человеческой жизнью; «если один человек сопротивляется другому, вторгающемуся в пределы того, на что он не имеет права, то, разумеется, он не делает ему ничего плохого»; но из этого еще не следует, будто сопротивление власти согласно с разумом!

«Потому что, хотя такое сопротивление не причиняет вреда князю или верховной власти, где бы она ни находилась, оно все же вредит Творцу природы и нарушает Его закон, который разум обязывает нас не преступать ни в коем случае, как было показано».

Защищая свою жизнь против покушений со стороны государства, мы «вредим Творцу природы»? Неужели?

Противники непротивления властям, далее, полны

«страха перед рабством, цепями и оковами, который внушает им отвращение ко всему, что даже метафорически подпадает под эти определения. Поэтому они кричат, будто мы лишаем их естественной свободы, что мы куем цепи для человечества, стремимся поработить его и тому подобное».

Да, отвечает Беркли,

«наши желания, даже самые естественные — стремление к покою, изобилию или самой жизни — должны быть скованы и ограничены законами природы и разума. Это рабство, если они желают так его называть, или подчинение наших страстей неизменным велениям разума, хотя и может быть тягостным для чувственной или животной части нашей натуры, несомненно возвышает достоинство того, что составляет в нас исключительно человеческое».

На это я не скажу ни «да», ни «нет». Сам Беркли в другом месте пишет, что «свобода состоит в приверженности середине», 85[699] то есть месту, равноудаленному и от «безграничной свободы», и (я бы предположил) от «рабства разуму».

И наконец: беспрекословное подчинение, оказывается, понимают неправильно.

«Следует помнить, что, когда подданный терпит произвол и угнетение со стороны одного или нескольких правителей, облеченных верховной властью, он покоряется не чему иному, как здравому разуму, гласу самого Творца природы. Не думайте, будто мы столь безумны, чтобы считать тиранов созданными из лучшего теста, чем прочие люди: нет, они — худшие и низшие из смертных, и ради них самих не заслуживают ни малейшей доли нашего повиновения. Но законы Бога и природы должны быть соблюдены, и наша покорность им никогда не бывает столь угодной и искренней, как когда она ввергает нас в беды земные».

Наша верность тем дороже, чем хуже нам от нее будет. Иначе не скажешь.

Доктрина беспрекословного подчинения в изложении Беркли тесно переплетена с теодицеей. О теодицее я хотел бы поговорить в особой главке, и здесь касаться ее не буду, просто напомню, что все возможные частные страдания, какие могут причинить даже и хорошие законы (не говоря уже о дурных правителях), перевешиваются общей суммой благ; «добрые и невинные» не оставлены «безнадежной жертвой для злых»:

«Бог назначил день расплаты в другой жизни, и в этом нам помогают Его благодать и добрая совесть. Поэтому мы не должны гневаться на божественные законы, проявлять недоброжелательность или нетерпение к тем преходящим страданиям, которым они случайно подвергают нас, и которые, как бы ни были тягостны для плоти и крови, все же покажутся незначительными, если сравнить малость и быстротечность этого мира со славой и вечностью следующего».

Высказав все эти соображения, Беркли хочет нас успокоить. Доктрина беспрекословного подчинения, говорит он, вполне безопасна. Если правители хорошие, нечего бояться их превращения в тиранов; если плохие — едва ли подданные будут так уж щепетильны с ними. Думается, что эта отговорка лишает смысла сказанное выше. Получается, что непротивление есть долг не просто по отношению к «правителям», но к «хорошим правителям». А кто судья?

Сказав все это, он, по-видимому, задумывается о применимости непротивления на деле, и говорит несколько неожиданные вещи:

«Основательно ли думать человеку, что другие не совершат преступления, побуждаемые заложенным в них стремлением к самосохранению, если он сам совершает худшее преступление, возможно, даже без всякого повода? Или можно ли вообразить, что те, кто ежедневно нарушает законы Божии ради небольшой выгоды или мимолетного удовольствия, не будут искушаемы любовью к собственности, свободе или самой жизни, чтобы преступить ту единственную заповедь, которая запрещает противление верховной власти?»

В переводе с богословского на общечеловеческий это означает: подданные и сами не сахар, и никому не простят покушения на свои права и имущества. Нечто вроде этого было уже сказано выше. Но если так, то стоило ли городить огород? Беркли угадывает наш вопрос и отвечает умно и откровенно:

«Спросят, однако: зачем же тогда эта проповедь непротивления, его доказательства и предписания к исполнению, если, по всей вероятности, когда дело дойдет до крайности, люди никогда не будут его соблюдать? Отвечаю: затем же, зачем проповедь любого другого долга. Ибо какой же долг многие, слишком многие, под тем или иным предлогом не склонны преступить? Моралисты и богословы проповедуют естественные и религиозные обязанности не затем, чтобы человечество их исполняло беспрекословно; они знают, что это невозможно. Однако наши усилия оправданы, если мы можем сделать людей менее грешными, чем они были бы в противном случае; если, противопоставляя силу долга силе сиюминутной выгоды и страсти, мы сможем одолеть одни искушения и уравновесить другие, хотя сильнейшие из них так и останутся неодолимыми».

Тут есть о чем задуматься. Требуй невозможного, чтобы получить от человека хоть что-нибудь... Иногда это работает; иногда нет: если воспитуемый понимает, что это уловка.

И наконец: непротивление властям также обвиняют в том, что «оно делает угнетение и жестокость тиранов еще невыносимей и яростнее, устраняя всякое сопротивление и, следовательно, все средства исправления». На это обвинение Беркли разумно отвечает, что революция есть то лекарство, которое хуже болезни. Гражданская война означает «грабежи, кровопролитие, страдания и смятение для всех сословий и партий, гораздо более тяжкие и невыносимые, чем известные при самой абсолютной и суровой тирании на земле». И еще вопрос: станет ли после нее лучше?