Идеи и люди

Вообще очевидно, что мы говорим о совершенствах Божества всегда с человеческой точки зрения. Мы измеряем Бога собой. Любопытно, что Беркли и сам затрагивает этот вопрос в Трактате:

«Всякий раз, когда ход природы прерывается чудом, люди склонны признавать присутствие высшего Деятеля. Но когда мы видим, что вещи идут обычным порядком, они не побуждают нас к размышлению; их порядок и сцепление, хотя они и служат доказательством величайшей мудрости, могущества и благости их Создателя, столь для нас постоянны и привычны, что мы не мыслим их как непосредственные действия свободного Духа, тем более если непостоянство и изменчивость действий, хотя бы они составляли некоторое несовершенство, считаются нами за признак свободы». 65[679]

Напоминает замечание Гоббса о том, что Богу надлежит приписывать неизменность; спрашивается, что в неизменности такого хорошего? Это ведь чисто человеческое суждение. Вот и «непостоянство как признак свободы» — тоже суждение чисто человеческое, только Беркли это замечает, а Гоббс (по поводу своего суждения) нет.

Еще любопытное место из Трактата:

«Пользуясь книгой природы, ниже достоинства духа стремиться к слишком большой точности в подведении каждого отдельного явления под общие законы и доказательства того, как это явление из них вытекает. Нам следует стремиться к более благородным целям, а именно к освещению и возвышению духа созерцанием красоты, порядка, полноты и разнообразия предметов природы; затем к расширению посредством правильных умозаключений наших понятий о величии, мудрости и благости Создателя и, наконец, насколько это нам доступно, к подчинению различных частей мироздания тем целям, для которых они предназначены, а именно прославлению Творца и сохранению и увеличению удобства для нас самих и наших ближних». 66[680]

О Западное христианство! «Прославление Творца и сохранение и увеличение удобства для нас»! Только из этого сочетания несочетаемых начал и мог выйти великий XIX век со всеми его пропастями и вершинами. Созерцание дел Творца и поиск комфорта! Вооруженная столь разнородными стремлениями Европа и стала нашим светочем.

В Алкифроне то же: христианство, говорит Евфранор — «духовная религия, призванная отлучить людей от мира и возвысить их над ним». 67[681] С одной стороны, это отлучение от мира ужасно, потому что мир (и человек вместе с ним) остается в забросе; с другой — эти возвышенные слова говорились в то самое время, когда европеец учился обустраиваться в мире, жить удобно и со вкусом (и сам Беркли, как видите, говорит, что мир дан человечеству для пользования и удобства).

Уилли (хоть и страдающий левизной, что часто вредит его книгам) хорошо и верно говорит об этом времени:

«Обитатели дивного нового мира могли чувствовать, что весь мир лежит перед ними, а Провидение — их путеводитель. <…> Так хорошо Бог устроил мир, что, давая полную волю своим стяжательным аппетитам, человек на самом деле вносил наибольший вклад в общую сумму человеческого счастья». 68[682]

Бог создал нас, говорит Локк, не для того, чтобы мы знали всё, но только необходимое для нашего блага. Беркли продолжает: нужное для созерцания величия Божия и для нашего удобства.

Беркли не отмахивается от вопроса: как быть с теми действиями в природе, которые не ведут к «великолепию, красоте и совершенству»?

«Без сомнения, возразят, что плавный, постепенный порядок, наблюдаемый в произведении вещей природы, по-видимому, не имеет причиной непосредственного вмешательства всемогущего Деятеля. Кроме того, уродливости, преждевременные рождения, недоразвившиеся плоды, дожди, падающие в пустынях, несчастные случаи в человеческой жизни и т. п. приводятся как доказательство того, что все устройство природы не непосредственно порождается и направляется Духом бесконечной мудрости и благости. Но ответ на это возражение в значительной степени ясен из § 62, так как там объясняется, что вышеупомянутые действия природы совершенно необходимы для того, чтобы все происходило согласно с самыми простыми и общими правилами и по постоянному и прочному порядку, что свидетельствует о благости и мудрости Творца, ибо отсюда следует, что перст Божий не столь явен решительному и беззаботному грешнику, что и побуждает последнего упорствовать в своем несчастии и становиться достойным возмездия (см. § 57). <...> Однако хотя Бог скрывает Себя от глаз чувственника и ленивца, который не хочет обременять себя мышлением, для ума беспристрастного и внимательного ничто не может быть яснее близкого присутствия премудрого Духа, которым создается, управляется и поддерживается вся система сущего. Во-вторых, из того, что было уже замечено нами, ясно, что деятельность, согласная с общими и незыблемыми законами, столь необходима для нашего руководства в житейских делах и для нашего посвящения в тайны природы, что без нее все богатство и полнота мысли, все человеческое остроумие и размышление не могут служить никакой цели; даже само существование подобных способностей или сил духа не было бы возможно (см. § 31). Одно это соображение с лихвой перевешивает все частные неудобства, которые могут отсюда вытекать». 69[683]

Это, однако, не ответ на вопрос о незаслуженных страданиях…

Дальше идет изумительное, напоминающее только Дж. Ст. Милля своим легкомыслием суждение. Милль, как вы помните, говорил: ну что же плохого, если кто-то воспользуется свободой ради зла? Тем ярче будет сиять добро в мире в столкновении со злом и ложью. Почти то же самое заявляет Беркли — мировой картине нужны контрасты:

«Нам следовало бы далее принять во внимание, что сами пятна и недостатки природы не лишены известной пользы, внося приятное разнообразие и возвышая красоту прочего мироздания, подобно тому как тени на картине служат для выделения более ясных и светлых ее частей. Мы поступили бы также хорошо, если бы рассмотрели, не есть ли наша оценка расточения семян и зародышей и случайных повреждений растений и животных, не достигших полной зрелости, как неосмотрительности Творца природы, последствие предрассудка, возникшего от привычки вращаться среди бессильных и скуповатых смертых. Несомненно, что в человеке бережливое обращение с такими вещами, которых он не в силах достать без большого труда и прилежания, может считаться мудростью. Но мы не должны воображать, чтобы невыразимо тонкий механизм животного или растения стоил великому творцу более труда или заботы, чем создание камешка; так как ничто не может быть очевиднее того, что всемогущий дух способен одинаково создать любую вещь простым актом своей воли: fiat. Отсюда ясно, что роскошное изобилие вещей природы должно быть истолковано не в смысле слабости или расточительности создавшего их Деятеля, но скорее должно считаться доказательством полноты Его могущества». 70[684]

Наполеон? Мировая война? Ленин? Это «тени, служащие для выделения более ясных и светлых частей картины». А «наши кругозоры», говорит Беркли, «слишком тесны», чтобы верно судить о добре и зле:

«Что касается существующей в мире, согласно общим законам природы и действия конечных несовершенных духов, примеси страдания и неудобства, то она в нашем теперешнем положении безусловно необходима для нашего блага. Но кругозоры наши слишком тесны. Мы мыслим, например, идею некоторого частного страдания и отмечаем ее как зло; между тем если мы расширим свой взгляд так, чтобы обнять им различные цели, связи и зависимости вещей и сообразить, по каким поводам и в каких пропорциях мы испытываем страдание или удовольствие, равно как природу человеческой свободы и цель, ради которой мы помещены в мир, то мы будем вынуждены признать, что те единичные вещи, которые сами по себе кажутся нам злом, обладают свойством добра, если мы станем рассматривать их в связи со всей системой сущего». «Мелкие и неразмышляющие души могут, конечно, принижать дела Провидения, красоту и порядок, которых они не способны или не хотят потрудиться понять; но те, которые владеют правильным и широким мышлением и привыкли к размышлению, не могут не восхищаться божественными следами премудрости и благости, которые просвечивают в системе природы». 71[685]

Беркли не только утверждает, что дела в мире обстоят хорошо, но и позволяет персонажам своих диалогов оспаривать это утверждение — конечно, чтобы лишний раз доказать, что у нас нет поводов для беспокойства. Алкифрон спрашивает:

«Но как возможно представить Бога столь благим, а человека столь порочным? Можно, пожалуй, с некоторой видимостью оснований утверждать, что легкий оттенок зла оттеняет светлые и сияющие части творения и тем способствует красоте целого; но столь обширные и мрачные пятна невозможно объяснить этим принципом. То, что на земле столько порока и так мало добродетели, а подданные столь плохо соблюдают законы Божьего царства, — это никак не согласуется с превосходящей мудростью и благостью верховного Монарха». 72[686]

Евфранор объясняет ему, что неразумно судить о состоянии дел в царстве «по беспорядкам в темнице»,

«ведь, насколько нам известно, это место с его немногими грешниками занимает во вселенной разумных существ не большее место, чем темница в царстве. Кажется, не только откровение, но и здравый смысл, наблюдая и делая выводы по аналогии с видимыми вещами, ведет нас к заключению, что существуют бесчисленные чины разумных существ, более счастливых и совершенных, чем человек, чья жизнь — лишь миг, а чье местопребывание — этот земной шар — лишь точка в сравнении со всей системой Божьего творения. Мы, правда, ослеплены блеском и величием здешнего мира, потому что не знаем ничего лучшего. Но я склонен думать, что, испытай мы хоть на час, что значит быть ангелом, возвращение в этот мир — даже на самый блистательный его престол — вызвало бы в нас куда большее отвращение и нежелание, чем ныне вызывает спуск в смрадную темницу или склеп». 73[687]

Довод, основанный на том, что неизвестно обоим спорящим…

VII

Беркли спрашивает: откуда мы знаем о существовании других духов, кроме нас самих? И отвечает: мы о нем только догадываемся.

«Мы не можем знать о существовании других духов иначе как по их действиям или по идеям, вызываемым ими в нас. Я воспринимаю различные движения, изменения и сочетания идей, которые показывают мне, что существуют некоторые деятели, сходные со мной, которые сопровождают их и участвуют в их произведении. Поэтому знание, которое я имею о других духах, не непосредственное, как знание моих идей, но зависит от посредства идей, которые я отношу к деятелям или духам, отличным от меня самого, как их действия или сопровождающие знаки». 74[688]

Безусловно, мы ничего не знаем о чужой душевной деятельности и догадываемся о ней только по аналогии. Человек для человека — тайна.

«Человеческий дух или человеческая личность не воспринимается в ощущении, так как он не есть идея; следовательно, когда мы видим цвет, величину, фигуру и движения человека, то мы воспринимаем только известные ощущения, или идеи, в нашем собственном духе, а так как они представляются нашему взору во многих отдельных группах, то они служат нам для обозначения существования конечных и созданных духов, подобных нам самим. Отсюда ясно, что мы видим не человека, если под словом «человек» понимать то, что живет, движется, воспринимается и мыслит, как делаем мы, а только известную совокупность идей, которая побуждает нас думать, что есть отдельный от нас источник мысли и движения, подобный нам самим, который сопровождается и представляется ею. Таким же точно образом мы видим Бога; вся разница в том, что, между тем как конечная и ограниченная совокупность идей указывает на единичный человеческий дух, куда бы и когда бы мы ни направили наш взор, мы во всякое время и на всяком месте воспринимаем явные следы Божества, так как каждая вещь, которую мы видим, слышим, осязаем или каким-либо путем воспринимаем в ощущении, есть знак или действие божественного всемогущества, подобно тому как и в наших восприятиях тех движений, которые производятся людьми». «Мы можем даже утверждать, что существование Бога воспринимается гораздо очевиднее, чем существование людей, потому что действия природы бесконечно многочисленнее и значительнее тех действий, которые приписываются человеческим деятелям. Нет ни одного знака, указывающего на человека или действие, произведенное им, который еще сильнее не свидетельствовал бы о бытии того Духа, Который есть Творец природы». 75[689]

Подробно эта теория изложена в Алкифроне. На реплику Алкифрона о том, что он никогда не видел Царя Царей и потому не может поверить в Его бытие, Евфранор отвечает, что

«мы обладаем по меньшей мере столь же ясной, полной и непосредственной уверенностью в существовании этого бесконечно мудрого и могущественного Духа, как и в существовании любой человеческой души помимо нашей собственной». 76[690]

Уже зная от Беркли, что и о существовании других человеческих душ, кроме нашей собственной, у нас нет точного знания, мы понимаем, что это высказывание обоюдоострое. Алкифрон не читал Беркли и требует доказательств. Евфранор объясняет:

«Под личностью Алкифрона подразумевается индивидуальная мыслящая сущность, а не волосы, кожа, видимая поверхность или любая часть внешнего облика, цвета или формы Алкифрона. <…> соглашаясь с этим, вы признаёте, что в строгом смысле я не вижу Алкифрона, то есть ту индивидуальную мыслящую сущность, а лишь видимые знаки и приметы, которые указывают и позволяют заключить о существовании этого незримого мыслящего начала или души. Точно так же, мне кажется, что хотя я не могу плотскими очами узреть незримого Бога, я в самом строгом смысле вижу и воспринимаю всеми чувствами такие знаки и приметы, такие действия и проявления, которые указывают, свидетельствуют и доказывают существование незримого Бога — столь же несомненно и с той же очевидностью, по крайней мере, с какой любые другие чувственно воспринимаемые знаки указывают мне на существование вашей души, духа или мыслящего начала; в чём я убежден лишь по немногим знакам или проявлениям и движениям одного малого организованного тела. Тогда как я во все времена и во всех местах воспринимаю чувственные знаки, удостоверяющие бытие Божие». 77[691]

«Если доводы в пользу Божества неубедительны, то какими лучшими доводами вы можете доказать существование той самой мыслящей сущности, которая, строго говоря, и составляет свободомыслящего?», едко спрашивает Благомыслящий. Алкифрон, однако, находится:

«Ничто так убедительно не доказывает мне существование другого человека, как его обращенная ко мне речь. Именно то, что я слышу, как вы говорите, — в строгом философском смысле является для меня наилучшим доказательством вашего существования. И это особый аргумент, неприменимый к вашей цели; ибо вы, полагаю, не станете утверждать, будто Бог обращается к человеку столь же ясно и ощутимо, как один человек к другому?» 78[692]

Эта фраза позволит Беркли оседлать любимого конька и в очередной раз рассказать читателю о «свете как языке Творца»; я же от себя добавлю, что во времена говорящих машин речь уже не может быть несомненным признаком мыслящего существа. Т. н. «искусственный интеллект» никоим образом не является интеллектом, однако обработку высказываний на естественном языке и создание новых на основе уже обработанного — освоил в совершенстве. Наши «отвечающие машины» — именно «обработчики текстов». Но толпе нравятся громкие слова об «искуственном разуме», а разубеждать ее никто не торопится.

Существование «других» спорно и недоказуемо, говорит Беркли. Однако же в детстве мы выделяем из хаоса внешних впечатлений личности наших родителей, и то же самое Беркли говорит о Боге. Мы угадываем Лицо Божие среди внешних впечатлений, с уверенностью меньшей, безусловно, чем лица родителей — но таким же образом.

Это важно для правильного понимания религии. Она совсем не от «веры» в слова других людей (как думают безбожники); она от всматривания и узнавания. (Впрочем, есть и разновидность, основанная на вере, т. е. доверии к словам.)

Здесь, разумеется, можно сослаться на человеческую способность объединять несводимые воедино черты в нечто осмысленное, но материал этой способности иной и очень своеобразный — заведомо бессмысленный. Сравнить человеческую судьбу со, скажем, рисунком облаков в небе — затруднительно. Впечатления человеческой судьбы осмысленные, и связь между ними не иллюзорная.

Все наше «знание других» основано на опыте и умозаключениях. Только благодаря любви наши неясные догадки о существовании других людей становятся уверенностью.

VIII

Локк, как вы помните, требовал от государства терпимости по отношению к убеждениям подданных. Эту терпимость он обосновывал, в конечном счете, непознаваемостью религиозной истины вообще. Поскольку у правительства нет ни времени, ни возможности исследовать правоту господствующего мировоззрения, оно просто принимает его за истину и принуждает к тому же народ. Потому-то истины совести и веры (говорит Локк) одни в Англии, а другие в Турции. Тут и там правительство — просто слуга обычая. Лучше ему беспокоиться о земном благе, о налогах и соблюдении законов, чем о вопросах веры, в которых оно все равно ничего не понимает.

Еще прежде Локка о том же писал Гоббс, и решал вопрос прямо противоположным образом. Государство обязано следить за религией и нравственностью подданных, потому что религия и нравственность определяют все поведение человека, в том числе и то, готов ли он подчиняться закону.

Задумывался над этим вопросом и Беркли. В Обращении к государственным чинам и к людям, облеченным властью, вызванным огромными распущенностью и безверием наших дней он решает дело скорее в духе Гоббса. В Англии нет уважения к закону и религии, говорит он в начале,

«зато много споров о пустяках и пустых прожектов насчет религии и власти, словно общество может выбирать и то и другое; всеобщее презрение ко всякому авторитету, божественному и человеческому, равнодушие к господствующим мнениям, ведут ли они к порядку или беспорядку, способствуют ли царству Божию или дьяволову. <…> И такого никогда бы не случилось, если бы пренебрежение религией не проложило этому путь».

«Хотя и признано, — продолжает Беркли, — что прямая обязанность правителя — земное благоденствие государства, это отнюдь не исключает должной заботы о господствующих религиозных понятиях и мнениях, которые влияют на жизнь и поступки людей и потому имеют огромное воздействие на общество. Поведение людей есть следствие их убеждений. Отсюда следует, что для процветания государства необходимо заботиться о том, чтобы в умах его граждан утверждались добрые начала». 79[693]

Это прямой ответ Локку и вообще либеральной идее: «да, правитель заботится о земном благе государства, но религия входит в это благо». Либерализм, как мы знаем, всякие нематериальные блага из рассмотрения исключает и считает, что там, где сытно едят и хорошо спят, вопросы нравственные решатся сами собой. Так ли это? Вопрос непраздный и совершенно не потерявший остроты.

В «старом мире», в той его части, которая не была достаточно затронута английским политическим влиянием, государство пеклось о духовном благе подданных — вплоть до административного понуждения к исповеди. 80[694] Либеральные русские мрачно шутили: у нас «une religion de gens d’armes», полицейская религия. Участие полиции в решении вопросов совести — наследие Петра Великого, который в этих вопросах видел источник всяческих смут и решал их, по своему обыкновению, палкой. Потом мы увидели беспредельное рассвобождение 1917 года, когда покосилась и рухнула не только исповедь, но и верность правительству и военному начальству. Потом мы увидели «новый порядок», причем сразу в двух разновидностях, русской и немецкой. «Новый порядок» требовал уже не билетика об исповеди, но явного, прилюдного исповедания требуемой государством веры — молчание вменялось в вину. Нельзя было и слова сказать, не упомянув спасительной идеологии и ее пророков. А потом «новый порядок» рухнул и победили идеи Локка и его духовных потомков. Государство устранилось от попечения о благе граждан, духовном и материальном… И через 34 года мы в России увидели реакцию против либерального переворота 90-х годов. Государство снова хочет печься о совести человека, оберегая его глаза и уши от соблазнов, а язык — от лишних слов.

Но вернемся к XVIII веку.

«Было бы тщетно полагаться на внешние формы, — говорится в Обращении, —уклад и устройство государства, если большинством всегда управляют их внутренние убеждения, которые рано или поздно прорвутся наружу, показывая свое превосходство над любыми законами и установлениями. Поэтому величайшая глупость — считать взгляды людей чем-то малозначительным для государства, тогда как опыт доказывает, что нет ничего важнее».

Мнения и представления, говорит он, невозможно исключить из общественного блага; они не «безразличны», как утверждает Локк, но образуют почву для поступков. Это самоочевидно, но гораздо менее убедительно для желающих все большей свободы «масс», чем теория Локка. Человек ведь выбирает не «истину», но то мнение, которое ему больше подходит.

Что касается теории Локка, то она откровенно лжива. Людские мнения не «безразличны» по отношению к общественному благу. Право на мятеж уничтожит любое государство, к которому будет последовательно применено. Однако именно лживость этой теории делает ее, как сказал бы Ленин, «всесильной». Всесильна именно теория лживая. Она удобна для разжигания страстей и притом льстит человеку с улицы, который узнаёт, что его мнения, во-первых, неприкосновенны, а во-вторых, достаточно весомы для решения судьбы государства.

«Государство обязано воспитывать граждан», заявляет Беркли. Я бы добавил: но не вкладывать им в головы «правильные мысли». Историческая русская власть достигала огромных успехов, когда «воспитывала», прививая культуру, и терпела неудачу, пытаясь прививать «правильные мысли». Это неизбежно.

«Ум юного существа не может оставаться пустым; если вы не поместите в него доброе, он непременно воспримет дурное». А значит, государство не может уклониться от воспитания. Мудрое правительство воспитывает граждан. Если «человек — животное, грозное как своими страстями, так и разумом», то гражданские и церковные установления должны «укротить это животное, подчинить его порядку, приучить к чувству справедливости и добродетели, удерживать от дурных поступков страхом и поощрять к долгу надеждой — словом, подготовить и приспособить его для жизни в обществе». 81[695]

Замечательные слова:

«Не золото, не почести и не власть движут людьми, а их мнения об этих вещах. Отсюда следует: если правитель скажет: «Не важно, каковы их представления о вещах, я буду следить лишь за их поступками», — он тем самым обнаружит свою слабость. Ибо каковы представления человека, таковы и его дела».

«В любом цивилизованном обществе большинство людей должно с ранних лет усваивать правильные понятия — и хотя их основания или доказательства остаются им неизвестны, эти понятия всё равно будут направлять их поведение, делая полезными членами общества. Но лишите людей этих понятий (или, если угодно, предрассудков) о скромности, приличии, справедливости, милосердии и тому подобном — и вы очень скоро увидите перед собой сборище чудовищ, совершенно непригодных для человеческого общежития».

Нечто подобное мы на Руси видели после 1917-го, а второй раз — после 1991-го…

Беркли начинает с «воспитания», но потом делает неожиданный поворот. Оказывается, речь идет не о том воспитании, которое неотделимо от просвещения и усложнения личности, а скорее о воспитании бессознательном, путем прививки «правильных представлений» в детстве, даже если личность неспособна их как следует понять. Эти представления, усвоенные без понимания, Беркли готов назвать «предрассудками» — в этом слове, говорит он, нет ничего плохого.

«Не будет лишним сказать, что разница между предрассудками и прочими мнениями состоит не в том, что первые ложны, а вторые истинны, но в том, что первые принимаются на веру, а вторые приобретаются путем рассуждения. Тот, кого научили верить в бессмертие души, может быть столь же прав в своем представлении, как и тот, кто пришел к этому мнению путем размышлений. Отсюда вовсе не следует, что если то или иное мнение есть предрассудок, то оно непременно ложно».

«Разумеется, если какое-то представление можно объявить ложным лишь на том основании, что оно было усвоено в ранние годы или что для большинства людей оно — скорее предмет веры, чем знания, — тогда по той же логике можно объявить ложными и многие положения Евклида. Простое восприятие выводов как таковых, без научных доказательств, — вот что достается на долю большинства людей. Религиозный трепет, наставления родителей и учителей, мудрость законодателей и накопленный веками опыт заменяют для простого народа всех сословий доказательства и рассуждения. Я бы сказал, что воспитание, государственное устройство и законы — как человеческие, так и божественные — суть ясные вехи, направляющие людей на те пути, по которым, как предполагается, им надлежит идти».