Идеи и люди

«В действительности, — пишет Беркли, — существуют только личности, то есть сознающие существа; все прочие вещи представляют собой не столько самостоятельные существования, сколько способы существования личностей». 5[620] Вот главная или одна из главных мыслей, из которых выйдет все берклеанство. И далее: «Локк ошибается. Дело обстоит иначе: мы можем иметь представление о теле без движения, но не можем иметь представления о душе без мысли». «Дух, активное начало, то, что составляет Душу и Бога, есть исключительно Воля. Идеи же суть лишь пассивные следствия, бессильные вещи».

Душа бессмертна по природе, а не по милости Божией: «Душа, понимаемая как Воля, бессмертна, неразрушима». На довод философов «если бы душа человека имела независимое существование, она бы наделила себя всеми возможными совершенствами» Беркли отвечает: «Этого я не понимаю». И продолжает: «Никаких разрывов смерти или уничтожения. Нет этих промежутков. Время каждой личности измеряется ее собственными мыслями». «Время в страдании длиннее, чем в удовольствии. Время есть ощущение, следовательно, существует лишь в уме» — как и пространство.

Мы, далее, не «видим» пространства в строгом смысле слова; мы его предполагаем под влиянием сочетания ощущений: «Нам кажется, что мы судим об удаленности предметов благодаря зрению, но это не так; нам также кажется, что мы воспринимаем объем благодаря зрению, но это не так; также нам кажется, что мы определяем сравнительные размеры предметов благодаря зрению, но это не так. Почему бы не добавить: нам кажется, что мы воспринимаем пространство при помощи одного только зрения, но это не так?»

Пространство, расстояния суть идеи, а идеи существуют только в духе, в мысли: «Протяженность не может существовать без мыслящей субстанции». Пространство есть наша мысль. Не то же ли самое можно сказать о телах? «Их значение двойственно, а именно: это сочетания мыслей и сочетания способностей вызывать мысли. Эти понятия, утверждаю я, в сочетании с однородными частицами могут гораздо лучше разрешить возражения, связанные с Творением, чем предположение о существовании материи».

Не только пространственные отношения между телами, но и сами тела суть только мысли, вызываемые в духе неким внешним источником. Где этот источник? В божественном уме. «Мысли и способности вызывать мысли» в нем существуют всегда, но воздействуют на нас только тогда, когда мы направляем взгляд в нужную сторону:

«Тела, рассматриваемые как силы, существуют, даже когда не воспринимаются, но это существование не является актуальным. Когда я говорю, что сила существует, это означает лишь то, что если при свете я открою глаза и посмотрю в ту сторону, то увижу её, то есть тело и т. д.». «Тела и прочее существуют независимо от того, думаем мы о них или нет, поскольку их можно понимать двояко: как совокупности мыслей и как совокупности способностей вызывать эти мысли. Последние существуют, хотя, быть может, a parte Dei 6[621] это есть одна простая и совершенная сила».

Бытие внешних тел совпадает с их восприятием. То, что мы не воспринимаем, не существует. Esse est percipi. «Быть значит быть воспринятым». Это утверждение создало много недоразумений впоследствии.

Читатель может сказать: это же какой-то шифр, к нему нужен ключ! Да, это шифр, поэтический и философский одновременно. Ключ к нему мы будем искать в последующих сочинениях Беркли. Поэзии в них будет меньше, здравого смысла — больше; от некоторых своих первоначальных мыслей Беркли откажется по теоретическим соображениям (существование прообразов всех вещей в Боге).

Теория Беркли вкратце: косная материя не может передать нам идеи; идеи может производить и передавать только дух; следовательно, идеи о внешнем мире передает нам Дух Божий. Эти идеи нам полезны, но не обязаны быть истинными. Вторая важная, если не важнейшая идея Беркли: «свет есть язык Творца природы». Наши представления о пространстве и движении создаются светом; и с той же оговоркой: они не обязаны быть истинными. И третий столп имматериализма: esse est percipi. Вещи существуют постольку, поскольку воспринимаются, если не нами, так другими разумными существами.

Создавать такую систему, да и знакомиться с ней впервые, надлежит в молодости, когда действие Духа несомненно, когда присутствие Бога ощущается явно… Разработке этой идеи Беркли и посвятит почти все свои сочинения.

III

«Мы не можем, — говорит Артур Люс, биограф Беркли, — объяснить его философию исключительно через прочитанные им книги; однако нет сомнений, что два автора оказали особое влияние на формирование его аргументации в пользу имматериализма. Ими были Локк и Мальбранш». «Если кто-то из двоих и указал ему дорогу, то это был Мальбранш; ведь Локк был убежденным сторонником существования материи ex animo, 7 тогда как Мальбранш — сторонником существования материи по принуждению, и в своем рассуждении «Очень трудно доказать существование тел» он ставит вопрос: «Существует ли материя?», приводя такие нелепые доводы в пользу ее существования, что Беркли вполне мог сделать вывод: правильный ответ — «Нет». 8[622]

Локк и восхитил Беркли, и вызывал в нем тревогу. Ему очень не нравилось то утверждение Локка, что мы познаём идеи вещей, а не сами вещи.

«Предположение, что вещи отличны от идей, лишает нас всякой настоящей Ис-тины и, как следствие, приводит к всеобщему скептицизму, поскольку всё наше знание и созерцание оказывается ограничено исключительно нашими собственными идеями». 9[623]

Чтобы изгнать скептицизм, Беркли решил превратить вещи в идеи. Этим он и занимается в Трактате о принципах человеческого знания. Сначала он говорит (и с ним трудно не согласиться): объекты познания суть

«либо идеи, действительно воспринимаемые чувствами, либо такие, которые мы получаем, наблюдая эмоции и действия ума, либо, наконец, идеи, образуемые при помощи памяти и воображения, наконец, идеи, возникающие через соединение, разделение или просто представление того, что было первоначально воспринято одним из вышеуказанных способов». 10[624]

Затем добавляет, что идеи «не существуют вне нашей души». 11[625] И затем совершает странную подмену. Внешние вещи превращаются в идеи:

«То, что говорится о безусловном существовании немыслящих вещей без какого-либо отношения к их воспринимаемости, для меня совершенно непонятно. Их esse есть percipi,12[626] и невозможно, чтобы они имели какое-либо существование вне духов или воспринимающих их мыслящих вещей». «Ибо что же такое эти вышеупомянутые объекты, как не вещи, которые мы воспринимаем посредством чувств? А что же мы воспринимаем, как не свои собственные идеи или ощущения? И разве же это прямо-таки не нелепо, что какие-либо идеи или ощущения, или комбинации их могут существовать, не будучи воспринимаемы?» 13[627]

Допустив эту подмену, Беркли развязывает себе руки и начинает называть «идеей» самые разнообразные вещи. Этой вольностью были очень недовольны критики берклеанства. А современники острили, когда философу случилось заболеть:

«Бедный философ Беркли теперь имеет идею здоровья, которую было весьма трудно в нем произвести; ибо он имел идею странной лихорадки настолько сильную, что разрушить ее путем внедрения противоположной идеи оказалось нелегко». 14[628]

Самое странное здесь — не наименование вещи «идеей», но ход мыслей Беркли. Поскольку, говорит он, немыслящая материя не ощущает, она не может и в нас порождать ощущения... Кажется, здесь дает себя знать какое-то превращение психологии в метафизику. Да, «внешние вещи существуют для нас постольку, поскольку мы их воспринимаем». Но воспринимаем мы все же не «их», а собственные идеи, созданные на основе темных, загадочных, но все-таки внешних впечатлений. Беркли пропускает это среднее звено познания, делая вид (или искренно думая), что внешние вещи как-то непосредственно входят в наш разум.

На том допущении, будто «немыслящие вещи не могут создавать идей», у Беркли все построено. Но человек не пассивен в познании (как думал Гоббс), человек создает идеи, сталкиваясь с таинственной действительностью. Они родятся из столкновения духа и действительности.

Филону́с в Трех разговорах восклицает: «Что может быть яснее того, что вещь, которая не имеет идей в себе самой, не может сообщить их мне; если же у нее есть идеи, то она несомненно должна быть духом!». 15[629] Но почему ты так хочешь, чтобы идеи непременно тебе «сообщались»? Почему бы Филонусу не быть самому творцом своих идей?

Итак, подмена совершена: «объект и ощущение суть одно и то же и не могут поэтому быть мыслимы по отдельности». 16[630] Вещи суть мысли; если не наши, то Божии:

«Все вещи, составляющие Вселенную, не имеют существования вне духа; <…> поскольку они в действительности не восприняты мной или не существуют в моем уме или уме какого-либо другого сотворенного духа, они либо вовсе не имеют существования, либо существуют в уме какого-либо вечного духа». 17[631]

Беркли предвидит очевидное возражение: «идеи могут быть копиями или подобиями вещей, которые существуют вне ума в немыслящей субстанции». 18[632] Так думал Локк. Берли отвечает:

«Идея не может походить ни на что иное, кроме идеи; цвет или фигура не могут походить ни на что, кроме другого цвета, другой фигуры. Если мы мало-мальски внимательно всмотримся в наши мысли, мы найдем невозможным понять иное их сходство, кроме сходства с нашими идеями. Я спрашиваю, можем ли мы воспринимать эти предполагаемые оригиналы или внешние вещи, с которых наши идеи являются будто бы снимками или представлениями, или не можем?» 19[633]

Довод, мне кажется, совершенно в духе Гоббса, основанный на вере в то, что идея есть картинка. Однако идея не картинка, а нечто более сложное. Например, в идее внешней вещи мы можем увидеть больше, чем видим в самой вещи — а все потому, что идея не является «верной копией» вещи. В Философских заметках Беркли так и говорит::

«Собственно говоря, идея есть воображаемое изображение, подобное и и отсылающее к настоящее идее, или, если хотите, вещи». 20[634]

И то же самое в Трех разговорах:

«Как же тогда возможно, чтобы вещи, беспрестанно текущие и изменчивые, как наши идеи, были копиями или образами чего-то неизменного и постоянного? Или, иными словами, раз все чувственные качества, как величина, форма, цвет и т. п., т. е. наши идеи, постоянно изменяются в зависимости от всякой перемены в расстоянии, среде или орудиях ощущения, то как могут какие-либо определенные материальные объекты быть точно представлены или изображены многими отличными от них вещами, из которых каждая так разнится от остальных и так не похожа на них? Или если ты скажешь, что они похожи только на одну какую-нибудь из наших идей, то как мы будем в состоянии отличить верную копию от всех неправильных?». 21[635]

И, конечно, для Беркли «нелепо доказывать существование Бога, исходя из Его идеи. У нас нет идеи Бога. Это невозможно!» 22[636] Нет идеи — потому, что «идея есть картинка». Это, конечно, упрощение. Мы не могли бы извлекать из наших идей больше, чем видим в них при первом взгляде, если бы эти идеи были попросту «изображениями», слепками с натуры. Причем если для Гоббса, как последовательного материалиста, эта вера естественна, то для Беркли она удивительна: сторонник предельного идеализма не продумал содержания «идеи». По той же причине у неего «идея может быть подобна только другой идее» (читай: «картинка может быть подобна только другой картинке»). По той же причине «нет общих понятий» (потому что их нельзя изобразить на картинке), есть только частные.

Наконец, сама «материя» признаётся несуществующей:

«Некоторые <...> утверждают, что наши идеи первичных качеств [протяжение, форма, движение] суть отпечатки или образы вещей, существующих вне духа в немыслящей субстанции, которую они называют материей. Под материей мы должны, следовательно, разуметь инертную, нечувствующую субстанцию, в которой действительно существуют протяжение, форма и движение. Однако из сказанного выше ясно вытекает, что протяжение и движение суть лишь идеи, существующие в духе, что идея не может быть сходна ни с чем, кроме идеи, и что, следовательно, ни она сама, ни ее первообраз не могут существовать в невоспринимающей субстанции. Отсюда очевидно, что само понятие о том, что называется материей или телесной субстанцией, заключает в себе противоречие». 23[637]

Такая вера в логические доказательства сегодня уже невозможна. «Доказать», как мы знаем, «можно всё что угодно, даже совершенную истину»…

Зачем, в конечном счете, Беркли потребовалось «уничтожать материю»? Затем, что он хотел получить мировоззрение и подобное материализму, и в то же время ему противоположное. Как и материализм, оно должно было исключить из теории познания лишние звенья («идеи»), и тем самым освободить познающего от сомнений, но при этом разниться от него направлением. Беркли верно понимал, что освобождение от сомнений, вера в «непосредственное познание мира» очень ободряют поклонников материализма. Новое мировоззрение должно было давать те же выгоды, но без тех же пороков. Принимая учение Беркли, ум может успокоиться так же, как он успокаивается, приняв «точную копию материального мироздания, получаемую путем дедукции». Устранив материю, думает он, мы устраним и материализм:

«На основе учения о материи, или телесной субстанции, воздвигнуты были все безбожные построения атеизма и отрицания религии. Да, так трудно было для мысли понять, что материя создана из ничего, что самые знаменитые из древних философов, даже те, которые признавали бытие Бога, считали материю несозданной, совечной Ему. Нет надобности рассказывать о том, каким великим другом атеистов во все времена была материальная субстанция. Все их чудовищные системы до того очевидно, до того необходимо зависят от нее, что, раз будет удален этот краеугольный камень, — и все здание неминуемо развалится». 24[638]

При этом Беркли понимает, что его собственные доводы против «материальной субстанции» (то есть носителя качеств, вызывающих наши ощущения) можно повернуть против его теории. Гилас в Трех разговорах это и делает:

«Несмотря на все, что ты сказал, мне кажется, что, согласно твоей собственной манере мыслить и на основании твоих собственных принципов, следует заключить, что ты сам — только система текучих идей, без какой-либо субстанции, поддерживающей их. Словами нельзя пользоваться без смысла. И так как в духовной субстанции не больше смысла, чем в материальной субстанции, то одна должна быть отвергнута совершенно так же, как и другая». 25[639]

Дело Гиласа скоро продолжит Юм: он отвергнет и материю, и дух, и вообще все, кроме наших ощущений, а пораженному читателю предложит в качестве успокоительного партию в триктрак и вообще отвлечение от умственных занятий.

Один довод, в котором Беркли черпает силу для отвержения материи, роднит его с предшественниками: а именно, отрицание общих (абстрактных) понятий. В великом споре средних веков («номиналисты против реалистов») англичане выступали на стороне номиналистов, т. е. утверждали, что общие понятия («идея лошади», скажем) существуют только в нашем уме. То же говорили Бэкон и Локк; только ко времени Локка речь уже не шла об «идеях» в смысле Платона и схоластов (т. е. об идеях-прообразах вещей, существующих где-то в «умном месте» независимо от человеческого разума). Поскольку, говорит Беркли, мы не в силах вообразить движения или протяжения «вообще», «без снабжения его некоторым цветом или другим ощущаемым качеством, о котором признано, что оно существует только в духе» — «протяжение, форма и движение <…> должны находиться там же, где и прочие ощущаемые качества, т. е. в духе, и нигде более». 26[640]

«Эта мысль проходитъ черезъ весь «Трактатъ» Беркли, — именно, что ученіе о независимости вещественнаго міра составляетъ результатъ теоріи абстрактныхъ идей, что пространство, время, вещество и проч. суть абстракціи и что приписывать имъ независимую реальность значитъ приписывать реальность столькимъ же абстракціямъ». 27[641]

Еще один довод в пользу имматериализма: упрощение наук, т. к. им более не нужно беспокоиться о «протяжении, непрерывности, однородности, тяжести, делимости» материи. «Откажемся от материи и телесных причин и допустим только действенность всесовершенной Души: не становятся ли все явления природы ясны и понятны?» 28[642] Гилас в Трех разговорах на это отвечает:

«Ничто так не склоняет меня к принятию твоего мнения, как преимущества, которые, как я вижу, связаны с ним. Я по природе ленив, а это могло бы сильно сократить путь познания. Каких сомнений, каких гипотез, какого лабиринта словесной игры, какого поприща споров, какого океана ложной учености можно избежать благодаря одному этому понятию имматериализма»! 29[643]

Итак, материя и пространство уничтожены, все вещи существуют только в духе, в том числе и видимый глазом космос. На вопрос, зачем божественному Духу понадобились небесные тела, а также внешняя природа, у Беркли готов ответ:

«и господствующие принципы вовсе не свободны от подобных затруднений, потому что так же точно можно спросить, с какой целью Бог избрал окольный путь производить посредством инструментов и машин вещи, которые, чего никто не отрицает, Он мог бы создать простым решением Своей воли, без всего этого аппарата». 30[644]

Кроме того, если

«Бог или тот Ум, который охраняет и направляет общий ход вещей… хочет действовать согласно с законами механизма, Им же с мудрыми целями установленными и соблюдаемыми в природе, то необходимо, чтобы те действия часовщика, коими он изготовляет и правильно приспособляет механизм, предшествовали возникновению указанных явлений, равно как чтобы каждое расстройство движений было связано с восприятием некоторого соответственного расстройства механизма, по устранении какового расстройства все снова приходило бы в прежний порядок». 31[645]

Коротко говоря: Богу нужен механизм окольных действий, чтобы не вмешиваться в порядок дел Именными Указами. Кроме того, прибавляет Беркли, слишком частые чудеса перестанут производить впечатление. Есть у него еще один, самый важный, довод в пользу разумного, а не чудесного мироздания: мир намеренно сделан разумно-механическим, дабы мы могли познавать его и им пользоваться. Он мог бы быть и чудесным, но познавать чудеса значительно труднее, если не невозможно. «Законы природы» суть знаки для человеческого научения. Говоря о мировом порядке, Беркли рассуждает очень любопытно, и это рассуждение стоит привести целиком:

«Идеи не происходят беспорядочно и случайно, но между ними существуют известные порядок и связь, подобно тому как между причиной и действием существуют различные их сочетания, составленные чрезвычайно правильно и искусно… Но если одна идея не может быть причиной другой, то чему служит эта связь?»

«Отвечу, во-первых, что связь идей не предполагает отношения причины к следствию, а только метки или знака к вещи обозначаемой. Видимый мной огонь есть не причина боли, испытываемой мной при приближении к нему, но только предостерегающий меня от нее знак. Равным образом шум, который я слышу, есть не следствие того или иного движения или столкновения окружающих тел, но их знак. Во-вторых, основание, по которому из идей образуются машины, т. е. искусственные и правильные соединения, то же самое, что и для соединения букв в слова. Чтобы немногие первоначальные идеи могли служить для обозначения большого числа действий, необходимо, чтобы они разнообразно сочетались вместе; чтобы их употребление было постоянно и всеобще, эти сочетания должны быть сделаны по правилу и с соответствием. Таким путем мы снабжаемся обилием указаний относительно того, чего мы можем ожидать от таких-то и таких-то действий и какие методы пригодны к употреблению для возбуждения таких-то и таких-то идей, в чем в действительности и заключается все, что представляется мне отчетливо мыслимым, когда говорится, что через различие формы, строения и механизма внутренних частей тел, как естественных, так и искусственных, мы можем достигнуть познания различных употреблений и свойств, зависящих от них, или природы вещей». 32[646]

Мир есть игра-конструктор, снабженная метками. Умный ребенок сам найдет правила соединения частей. Но если на одних страницах Беркли признаёт закономерность мироздания («для того, чтобы человеку легче было с ним взаимодействовать»), на других он прямо говорит, что поиски закономерностей в природе неплодотворны:

«Так, например, что касается тяготения или взаимного притяжения, то, поскольку оно обнаруживается во многих случаях, иные склонны провозглашать его всеобщим и признавать, что притягивать и быть притягиваемым всяким другим телом есть существенное качество, присущее всем телам без исключения. Между тем очевидно, что неподвижные звезды не обнаруживают такого взаимного стремления, и тяготение настолько не составляет чего-либо существенного для тел, что в некоторых случаях, по-видимому, обнаруживается совершенно противоположное начало, как, например, в росте растений в высоту и в упругости воздуха. Нет ничего необходимого или существенного в этом действии, но оно вполне зависит от воли управляющего Духа, который делает то, что некоторые тела сцепляются вместе или стремятся одно к другому, согласно различным законам, тогда как другие он держит на неизменяющемся расстоянии, а некоторым дает совершенно противоположное стремление взаимно расходиться, смотря по тому, что Он находит уместным». 33[647]

Принимая его систему, мы должны проститься с законом. «Так изволилось Духу».

И последнее замечание. От Беркли, кажется, укрылась любопытная область: развитие мировых вещей в Духе. Он смотрит на вещи как человек средних веков: «Божеству изволилось создать мир таким-то и таким-то». Но поскольку мир (как «астрономически», так и «биологически») не просто «создан» единожды, а развивался (и возможно, развивается), очень любопытно было бы рассмотреть, как и почему шло это развитие в божественном Духе.

Устранив внешнюю природу как материальную основу ощущений, Беркли вынужден искать новый источник этих ощущений. «Вещи суть мысли Бога», было сказано выше. Но что значит это «существование вещей в Духе»? Значит ли это, что они нам мерещатся? Не тот ли это «субъективный идеализм» (если не прямо солипсизм, т. е. вера в существование одного-единственного духа во вселенной, воображение которого создает окружающий мир), которым нас пугают, когда вспоминают Беркли? 34[648] «Во что же обратятся солнце, луна и звезды? Что должны мы думать о домах, горах, реках, деревьях, камнях, даже о наших собственных делах? Неужели это не более, как химеры или обманы воображения?» 35[649] Беркли отвечает:

«Принимая вышеизложенные принципы, мы не теряем ни одной вещи в природе. Все, что мы видим, осязаем, слышим или так или иначе воспринимаем или мыслим, останется столь же достоверным и реальным, каким оно когда-либо было. Существует совокупность rerum naturae, и различие между реальностями и химерами сохраняет полную свою силу. Это ясно вытекает из § 29, 30 и 33, где объяснено, что именно следует понимать под реальными вещами в противоположность химерам или нами самими образованным идеям; но и те, и другие существуют равным образом в духе и и в этом смысле суть одинаково идеи». 36[650]

И далее:

«Я вовсе не оспариваю существования какой бы то ни было вещи, которую мы можем познавать посредством чувства или размышления. Что те вещи, которые я вижу своими глазами, трогаю своими руками, существуют, — реально существуют, в этом я нисколько не сомневаюсь. Единственная вещь, существование которой мы отрицаем, есть то́, что философы называют материей или телесной субстанцией. Отрицание ее не приносит никакого ущерба остальному роду человеческому, который, смею сказать, никогда не заметит ее отсутствия. Атеисту действительно нужен этот призрак пустого имени, чтобы обосновать свое безбожие, а философы найдут, может быть, что лишились сильного повода для пустословия. Но это единственный ущерб, возникновение которого я могу усмотреть». «Утверждайте сколько угодно достоверность ощущений; мы согласны делать то же самое. В том, что все, что я вижу, слышу и осязаю, существует, т. е. воспринимается мной, я так же мало сомневаюсь, как в собственном бытии. Но я не усматриваю, как может свидетельство ощущений служить доказательством существования чего-либо, что не воспринимается в ощущении. Мы не стоим за то, чтобы кто-нибудь стал скептиком и перестал доверять своим ощущениям; напротив, мы придаем им всевозможную силу и достоверность; нет начал более противоположных скептицизму, чем изложенные нами». 37[651]

От обвинения в солипсизме, в проповеди призрачности мира Беркли себя вполне очистил. А вот крайнее и последовательное сомнение в наших ощущениях (вернее, в том, что стоит за ними) прямо следует из его учения.