Идеи и люди

24

Философское пробуждение Локка состоялось довольно поздно, в 1668 г., на 36 году жизни. До того он интересовался многим и ничем в особенности. Его друг и покровитель лорд Эшли, в чей лондонский дом, Эксетер-хаус, Локк переехал в 1667 г. в качестве секретаря и домашнего врача,

«открыл и помог Локку раскрыть его истинный гений. До приезда в Эксетер-Хаус Локк был незначительным оксфордским ученым, бывшим дипломатом с небольшим опытом, ученым-любителем, неопубликованным писателем и неквалифицированным врачом. В доме Эшли он расцвел как философ, экономист и virtuoso медицины…» 241[608]

***

Для нас не лишено интереса, что партия вигов (либералов), в которую входил и Локк, в 1670-е годы настолько увлеклась борьбой с правительством, что заключила союз с французами ради отстранения тогдашнего первого министра Дэнби.

«Впоследствии для укрепления этого союза с вигами были использованы французские деньги… Тайные отношения между французским двором и английской оппозицией начались в 1676 году и продолжались до весны 1679 года, когда их цель была достигнута, а Дэнби отстранен от власти». 242[609]

Это напоминает русское революционное движение до советов и русское же либеральное движение — после них…

***

Отвечая на письмо одного из своих знакомых (некоего Дениса Гренвилла, англиканского священника без прихода), снедаемого многочисленными сомнениями, Локк

«предположил, что… трудности [его совопросника] проистекают из убеждения Гренвилла, что «человек обязан в любое время, строго и неуклонно, делать самое лучшее». Локк заявил, что не разделяет этого убеждения, считая, что Бог оставил людям большую свободу действий, за исключением редких случаев, когда нет иного выхода, кроме одного-единственного предписанного долгом поступка:

«Я не могу представить себе, чтобы Бог задумал... загромождать каждое действие нашей жизни, даже самое незначительное (что последует, если всегда делать самое лучшее), бесконечными размышлениями, прежде чем мы начнем его делать, и неизбежными недоумениями и сомнениями, когда оно будет сделано». 243[610]

Это и глубоко, и в то же время несомненно противоречит евангельскому правилу «будьте совершенны».

***

Крэнстон говорит:

«Локк не был художником, и во многих отношениях он был удивительно невосприимчивым путешественником. У него не было ни дара описывать природные красоты, ни чувства истории, а его реакция на великолепную архитектуру заключалась в том, чтобы измерить здание в высоту, ширину и глубину и забыть о нем. Но филистерство Локка ни в коем случае не было случайно. Он хотел уйти от воображения, от смутного очарования средневековых вещей, от почитания традиций, от мистицизма, восторженности и gloire; уйти от всех частных провидческих озарений и спуститься к простым, измеримым, проверяемым фактам; и это желание было главным в его миссии философа и реформатора».

Замечательная характеристика. Из этого вышел весь перекос «просвещения»; в первую очередь отсутствие чувства истории, понимания истории вообще. «История не нужна, дайте мне хороший трактир». Но и трактир нужен, и история нужна…

***

Локк участвовал в выработке конституции для Каролины (тогда колонии). Власть предполагалось поделить между палатой общин и палатой лордов; «всякий свободный гражданин обязан признавать Бога и поклоняться Ему».

«Эшли и Локк считали, что процветание колонистов и прибыль лордов-землевладельцев должны совпадать. Но колонисты, которые начали селиться здесь в 1669 году, думали иначе. Положения Основных конституций так и не вступили в силу. Верховенство лордов-землевладельцев было отвергнуто в Каролине задолго до Декларации независимости и войны 1775 года». 244[611]

Однако Локк успел получить фантастический титул:

«Протоколы, сделанные рукой Локка, показывают, что он регулярно посещал собрания лордов-землевладельцев Каролины в качестве секретаря вплоть до июня 1675 года. Лорды-землевладельцы, имевшие право присваивать дворянские титулы, в апреле 1671 года присвоили ему звание ландграфа в аристократии Каролины — титул, который должен был принадлежать ему и его наследникам на вечные времена. В то же время они подарили ему четыре тысячи «бароний», или земельных владений, в колонии. Поскольку аристократия Каролины так и не материализовалась, титул был призрачным, и даже земля, судя по всему, не приносила дохода». 245[612]

***

Будучи членом Совета Торговли, Локк составил проект борьбы с бедностью и нищенством в Англии. Проект был отклонен, но сохранился до наших дней. Локков способ борьбы с бедностью замечателен. Во-первых, бедняки сами виноваты, во-вторых, это все от безнравственности. В Локке здесь говорит как либерал, так и моралист. В-третьих, лекарством от бедности оказываются принудительные работы, устроенные жесточайшим образом. Немного выписок из книги Крэнстона:

«Поскольку «пресечение тунеядства» путем исполнения существующих законов может оказаться бесполезным, Локк рекомендовал принять новый закон: «всех мужчин в здравом уме и не калек, старше четырнадцати и моложе пятидесяти лет, просящих милостыню в приморских графствах за пределами своего прихода без пропуска», арестовывать и отправлять «в ближайший портовый город, где держать на каторжных работах, пока какой-нибудь корабль Его Величества, прибывающий туда или рядом, не даст возможность посадить их на корабль, где они должны отслужить три года в условиях строгой дисциплины за солдатское жалованье...» Локк также предложил, чтобы мужчин старше пятидесяти лет или увечных, пойманных на попрошайничестве без пропуска, отправляли «в ближайший исправительный дом, где они будут содержаться на каторжных работах в течение трех лет», и чтобы «тот, кто подделает пропуск, лишался ушей в первый раз, когда его уличат в этом, а во второй раз он должен быть отправлен на плантации». Для женщин, однако, Локк предпочитал более мягкие наказания: девочки старше четырнадцати лет должны были отправляться в исправительный дом на три месяца, а те, кому было меньше четырнадцати, должны были, как и мальчики, подвергаться «крепкой порке».

Были предложены способы «лишить бездельников возможности притворяться», будто для них нет работы. Во-первых, опекуны должны иметь право под угрозой наказания заставлять бездельников работать у частных работодателей за меньшую, чем обычно, плату. Во-вторых, в каждом приходе должны быть открыты школы для нищих, чтобы и матери, и дети могли плодотворно трудиться. В качестве скромного рациона для детей нищих Локк предложил, чтобы они ежедневно получали «много хлеба... и к этому можно также без всякого труда добавлять в холодную погоду, если это покажется необходимым, немного теплой каши на воде; ведь для кипячения горшка с ним можно использовать тот же огонь, который согревает комнату». Таким образом, «вычисляя все доходы ребенка в возрасте от трех до четырнадцати лет, питание и обучение такого ребенка в течение всего этого времени не будет стоить приходу ничего», вместо 50 или 60 ф. ст., которые такие нищие дети стоят приходам по существующим законам о бедных.

Как говорит Крэнстон, вплоть до создания рабочих домов в 1830-е годы Англия не пыталась ступить на этот путь. Это в лучшем виде показывает, каким именно образом поклонники «разума» предпочитают обустраивать государственные дела. Робеспьер, Ленин — оба подписались бы под предлагаемыми Локком средствами.

А вот правда ли, что бедняки сами виноваты в своей бедности? Вопрос ответа не имеет. Слабый неудачник во всем винит судьбу; сильный и удачливый — чужую нерешительность. Но в обеих частях уравнения стоит непознаваемый x: судьба. Судьба существует…

***

Локк был поклонником упрощения правописания. В Англии вопрос обсуждался еще со времен Бэкона, и Бэкон реформу не одобрял: потому что реформированное написание, якобы «верное произношению», все равно через некоторое время устареет, и орфография снова будет отставать от выговора. Тем временем преемственность с прежней письменностью уже будет потеряна. Что мы в 1918 г. и получили, и неизвестно, когда нам удастся эту преемственность вернуть.

«Локк даже поддерживал любимое дело чудаковатых реформаторов — реформу правописания, хотя она и не упоминается в его трактате О воспитании. В его дневнике (от 15 августа 1676 года) шифром написано следующее: Правописание: ...Как бы мало я ни любил свежие моды... принимая во внимание, что буквы — это лишь неизменные знаки звуков, я думаю, что мы избежали бы большой путаницы и множества ненужных трудностей, если бы всегда, насколько это возможно, применяли одни и те же знаки к одному и тому же произношению. [Возможно,] поначалу изменение сразу, как в этом параграфе, будет выглядеть немного странным и неловким, но обычай способен утвердить нас в любви и обожании даже к неудобствам, хотя нельзя не признать, что было бы гораздо лучше, если бы он был реформирован, и никто не может отрицать, что он может быть приведен в порядок степенями и должен иметь начало. Это предотвратило бы множество ошибок и сделало бы языки, в которых мы так нуждаемся и которыми так постоянно пользуемся, гораздо легче для изучения, чтения и письма всеми незнакомыми людьми, женщинами и неграмотными одной и той же страны». 246[613]

На это скажу лишний раз: главное достижение «реформы орфографии», подобной нашей, состоит в изъяии из оборота всего напечатанного до и за пределами реформы. Потому мы и должны всячески противодействовать нашему «фонетическому» написанию, приучая читателя к исторической орфографии, чтобы он смог читать книги, изданных до советов или в эмиграции. Научиться думать без этих книг русскому человеку нельзя. Кто читает только по-советски, тот в кругу советского мировоззрения и останется. Или в лучшем случае освоит переводное иностранное, с поправкою на ошибки переводчиков.

2

5

Что современный читатель может вынести из книг Локка? Многое — и ничего. «Ничего», если этот читатель добросовестно поверил в то, что истина о человеке уже известна. Многое, если он еще умеет сомневаться. Локк не только «апостол разума», он еще и проповедник плодотворного сомнения, и его сомнение — настоящее, не сценический прием, как это было у Декарта. Прежде чем воскликнуть: «Я знаю!» Локк спрашивает себя: «Могу ли я это знать?» Это очень, очень полезно для нас сегодняшних. Новый идеализм был порожден сомнением в данных, которые мы получаем от наших чувств, вообще в «очевидностях». Именно новообретенное понимание того, что чувства недостоверны, создало новое учение о познании. Как выражает это умонастроение Бэзил Уилли: «Могу ли я знать что-либо о «действительности», и если да, то как и что?»

Наша наука в начале XX века отвергла эти сомнения и снова уверена вместе с Бэконом, что пишет «верную копию» с картины мира. Эйнштейнианство — вера в то, что физику доступна не умопостигаемая модель вселенной, но именно внутренние ее законы; что физик имеет дело не с плодом своего воображения, а с миром как он есть, что и называется материализмом. Понятно, почему эйнштейнианство имеет такой успех. Оно уверено в том, что науке доступны первоосновы бытия и мир исчерпывается наблюдаемыми явлениями. Сложная математика, но простое мировоззрение. Это то самое «наукословие» (как бывает «богословие»), какое способен принять современный человек: оно не оставляет места для тайны.

Приведу еще одно глубокое место из книги Уилли:

«Одной из привилегий XVII века была возможность без всяких усилий и стремлений верить в то, что «истина» не вся одного порядка. Точнее было бы сказать, что это скорее бессознательно предполагалось или чувствовалось, чем сознательно «полагалось». Поэтому, как бы ни стремились к «выяснению» одного вида истины, нового вида, старые божественные истины все еще держались крепко и обособленно. То ощущение, что во вселенной есть божественный смысл, инобытность, равно как и механический порядок, было все еще естественным и неизбежным; его не нужно было, как это часто случалось впоследствии, сознательно вырабатывать или симулировать. В то же время разных людей один порядок истин мог занимать больше, чем другой». 247[614]

Это не только о чувстве скрытой во Вселенной тайны (очень важном чувстве). Множественность истин давала мыслителю большую свободу, а его построениям силу. Самые трудности, с которыми ему приходилось бороться (истолкование одновременно нескольких порядок истин) поощряли эту силу.

Однако Локк, как и все люди, коснувшиеся чего-то истинно-важного, непоследователен. Можно даже сказать, что множественность истин, которую еще сознавала его эпоха, проявляется и в его книгах, которые в разных местах исходят из разных оснований. Есть Локк-критик и Локк-догматик. Будучи критиком, он подводит мины под нашу уверенность в ясности и простоте человеческих представлений. Как догматик, он бездоказательно утверждает определенные истины о человеке и обществе. Говоря о человеке, Локк продолжает линию Декарта и Гоббса: человек есть разум и ничего кроме разума. Изучая общество, Локк находит целый «куст» догматических (или «идеологических», что то же самое) утверждений. Отчасти этот куст насажен не им — в нем немало от «умственного климата» эпохи. Что в этом кусте? «Естественное состояние», «естественный разум», «народ», «свобода», «тирания», «право на восстание»….

Вместо того, чтобы удивляться химере «естественного состояния», лучше спросить: зачем человеку нового времени понадобилась эта химера? Чем «естественное» состояние лучше неестественного? Для Гоббса ничем. Напротив, «естественность» есть ужас, от которого надо спастись. Для Локка «естественное» не ужасно, напротив, желаемо. Там «простота», там «разум». Приближается «прекрасный дикарь»…

«Естественное состояние» оказалось таким же удобным способом разрушить существующие отношения, как впоследствии, при конце большевизма в России, стала либеральная идея. Оно «все объясняло» (то есть не объясняло ничего) и ставило все на новые основания.

Кстати, любопытный вопрос: когда и почему Локк начал видеть в «естественном состоянии» нечто прекрасное, а не ужасное (как видел Гоббс)? Здесь тайна либерализма и социализма: оба поклоняются «простоте», оба видят в сложном и развитом обществе (то есть в противоречиях и борьбе взаимоисключающих начал, которые только и движут развитие) зло, оба ищут прообраз будущего в прошлом («первобытный коммунизм» у Маркса).

Исходя из этих условностей, Локк рисует политическую историю человечества. «Сначала первобытный человек, затем парламент и свободы». Это не карикатура, как можно было бы подумать, но изучение английской истории и английского характера. Для Локка закон развития английского государства (слабая власть — сильная общественность) был законом общечеловеческим. Его слово, «сказанное со властью», получило силу закона, распространившись на континенте. Франция восприняла эти политические истины с полным доверием… Как не подумать, что смысл XIX и XX столетий был во все большей передаче английских обычаев и мыслей европейским народам через посредство Франции. Кричали и волновались французы — запечатлевала свои обычаи на лице Европы Англия.

Его вера в парламент сейчас кажется верхом наивности: да что такое парламент? А вот требования «терпимости» пережили и Локка и религию, свободу которой они должны были обеспечивать. Весь нынешний «либерализм» ушел в борьбу за все более широкую терпимость (понимай: навязывание определенных форм поведения как высших и передовых). Поэтому когда Локка сегодня называют «либералом», это звучит бранно. Либерализм в XX и XXI веках подразумевает отсутствие мысли, слепую веру. Впрочем, Локк заложил основы будущего здания, основав его на шатком двусмысленном мифе о «народе» и его «праве». Локково счастье в том, что все его ранние ученики относились к англо-саксонскому племени, следовательно, отличались способностью к договору, умеренностью, дисциплиной и любовью к отечеству. Уже на почве Франции «народ и его право» дали тиранию вместо умеренного и законосообразного правления. В первую очередь потому, что понятие «народа» слишком расплывчато, и на практике сводится к вооруженной кучке решительных людей. Кто первый применил силу, тот и «народ». Кто лжет «громче», тот и народ. Кто не боится крови, тот и «народ».

Сам Локк был уверен, что его учение безопасно и никогда не приведет к мятежу, «люди ведь разумны». Иногда. Временно и местно. Да и сам Локк говорил, что «одно только звание разумного существа столь почетно, что многие удовлетворяются этим званием, не пытаясь его подтвердить».

Что не взяли в расчет наши либералы, когда хотели перенести английские порядки на русскую почву: то состояние изумительной нравственной вменяемости при отсутствии видимого нравственного принуждения, в каком мы застали Запад в XVIII веке, было, во-первых, предопределено ускользнувшей от нас более ранней эпохой жестокой и принудительной дисциплины, а во-вторых, временно и местно. Даже сам Запад, усилиями нескольких столетий, освободился от остатков этой дисциплины и сегодня ощутимо приближается к уровню послесоветской России…

Важность и «сегодняшнесть» Локка, надо еще сказать, меняется со временем. В конце XIX столетия, во времена в общем трезвого и философски обоснованного мышления, Локк мог казаться маловажным писателем. Возьмем статью Э. Радлова о Локке, помещенную в энциклопедии Брокгауза-Ефрона. Можно подумать, что Радлов пишет о каком-то другом философе. Cплошное «мимосмотрение». Локк подается как слабый и несамостоятельный мыслитель, продолжатель Декарта. Вся сверкающая ясность его Опыта о разумении, показывающего, что изучаем мы не «мир», а свои идеи о мире — прошла незамеченной. Локк как предшественник Канта, то есть мыслитель, который поставил вопрос о пределах нашей познавательной способности? Не слышали. Возможно, дело еще и в превращении в «классика», о коем судят по тому, что сказано о нем в учебниках. Все главное, пройдя через «учебники», исчезает. Но как сказано выше, есть тонкость: основания идеализма тогда были гораздо более ясны и общеприняты, чем теперь; учение об идеях — это были для человека XIX столетия азы мышления, а для нас роскошь.

Современный же человек забыл основания идеализма (читай: трезвого мышления) и думает, что если он измерил энергию «электрона», то это доказывает, что «электрон» существует. Однако же электрон такая же «идея», как все остальные. Если наша физика приписывает известные качества чему-то, что предпочитает называть «электроном», это еще не значит, что электрон есть. Есть нечто, что проявляет себя в доступных нам наблюдениях определенным образом, и что мы снабдили определенным ярлыком. Мы действительно заперты внутри своего познания как в водолазном колоколе, Локк прав…

«Круг наших знаний не может быть шире круга наших идей». 248[615]

V. Беркли. «Вещи суть мысли Бога»

«Прошу и предупреждаю: не думайте найти истину в моей книге или где-либо еще, кроме собственного разума. Что бы я ни постиг сам, невозможно, чтобы я смог изобразить это словами».

Дж. Беркли. Философские заметки

Джордж Беркли (1685 — 1753) стоит между Локком и Юмом. Первого он пытался опровергнуть, второго вдохновил. Сам Беркли считал, что преодолел «новый идеализм» как учение, ставящее между познающей личностью и миром перегородку «идей». История философии считает его создателем «субъективного идеализма», т. е. учения о том, что внешний мир со всеми его вещами и ощущениями призрачен, только мерещится личности, но не существует независимо от нее. Но ругательная кличка «субъективного идеализма» не имеет никакого отношения к учению Беркли. Мир у него не мерещится личности, он несомненен и общеобязателен. Система Беркли совсем о другом. В ошибочных толкованиях виноват не кто иной, как ее творец, а вернее, его не всегда ясный способ изложения мыслей, и конечно, умственная лень читателей. Чтобы назвать так берклеанство, надо было прочесть в Трактате о принципах человеческого знания две страницы — и не дойти до третьей.

Эту систему нельзя было назвать «влиятельной» во времена ее создания. Она создала автору известность, граничащую со скандалом — и мало кем понималась правильно. Но через некоторое время Беркли нашел внимательного читателя в Юме, а Юм, в свою очередь, заставил задуматься Канта.

В России Беркли, насколько знаю, до 1917-го не переводили; однако в 1873 г. в Царстве Польском, в Варшаве, вышла книга А. Смирнова Философія Беркли: историческій и критическій очеркъ. При советах основные сочинения Беркли были изданы в 1978 г. в известной серии Философской Библиотеки, однако перевод нельзя назвать полным: все места о Боге и безбожии вычеркнуты цензурой. А Беркли без Бога уже не Беркли. Русскому читателю, если он хочет узнать, о чем же на самом деле говорил этот автор, лучше читать его в подлиннике. В 1970-м, также при советах, была издана книжка Бернарда Быховского под заглавием Беркли. Это сочинение исключительно пропагандное, смысл его в уничтожении «идейного противника». Несколько ниже я расскажу об этой книжке подробнее, просто чтобы напомнить, как выглядела наша умственная жизнь при «новом порядке».

Перед тем, как раскрыть написанные им книги, выслушаем, что Беркли говорит о себе в первом своем философском черновике:

«Я постараюсь терпеливо сносить самые уничижительные и оскорбительные эпитеты, какие только могут измыслить гордыня и гнев человеческий. Но в одном я, знаю, неповинен: я не цепляюсь слепо за авторитеты. Я не руководствуюсь предрассудками и пристрастиями. Я не придерживаюсь какого-либо мнения лишь потому, что оно старое, общепринятое, модное или же потому, что я потратил много времени на его изучение и обоснование». 1[616]

Сказано беспристрастно и верно.

I

Открывая книги Беркли, мы переходим в XVIII век. Век этот, говорит Бэзил Уилли,

«представлял собой необходимый этап, переломный момент в жизненном цикле западной цивилизации, так что современный историк может, например, определить Россию как страну, у которой «не было XVIII века». Он «незаменим» как эпоха, когда холодный свет разума свободно проникал в самые отдаленные уголки вселенной, разгоняя фей в желтых одеждах и последние чары Средневековья». 2[617]

У нас в России, к сожалению, не было и XVII столетия. Школы «нового идеализма», то есть скепсиса и трезвости, мы никогда не проходили. Знакомство с европейской мыслью у нас началось с Шеллинга, то есть с полурелигии, полупоэзии…

XVIII столетие на Западе поклоняется «Природе» и «естественности». Для Гоббса и Локка «естественный закон» был удобным техническим приемом; в новом веке «естественность» перестает быть приемом и становится источником ценностей. Все хорошее теперь «естественно».

«Вѣровали въ непогрѣшимость природы и были заранѣе убѣждены въ совершенствѣ ея порожденій. Все, что выходитъ изъ рукъ природы, считалось этой эпохой совершеннымъ и цѣлесообразнымъ, и она рано пріучилась видѣть въ естественномъ идеалъ разумнаго. Натурализмъ того времени былъ тожественъ съ его раціонализмомъ, и именно эта тожественность выражалась въ оптимизмѣ, съ которымъ оно разсматривало вселенную, какъ проявленіе божественнаго разума, и стремилось узнавать его черты въ каждой мельчайшей частицѣ мірового цѣлаго». 3[618]

II

Беркли нельзя понять без Локка. Его ранние Философские заметки полнятся ссылками на Локка, написаны языком Локка, одновременно отталкиваются от его взглядов и питаются ими. Легко заметить, что вторым вдохновителем Беркли был Декарт. Смирнов говорит:

«Философія Беркли представляетъ чрезвычайно важный моментъ историческаго развития новой философіи. Она есть переходъ отъ Картезіанской и Локковой философіи къ скептицизму Юма и критикѣ чистаго разума Канта. Проникнутая духомъ Локковой методы изслѣдованія явленій человѣческаго духа, усвоившая нѣкоторыя изъ основныхъ положеній Картезіанской школы, она представляетъ сочетанie этихъ разнородныхъ элементовъ. Но въ тоже время нельзя не признать въ ней самостоятельнаго, оригинальнаго продукта философскаго генія, оказавшаго глубокое вліяніе на дальнѣшій ходъ философскаго мышленія». 4[619]

С Декартом его сближает и то, что Беркли также нуждается в Божестве, чтобы свести концы с концами в своей теории. (Непрерывное бытие внешнего мира, лишенное промежутков, незаполненных ничьим восприятием, можно защитить только указав на то, что в первую очередь этот мир воспринимает некое божество — и, насколько можно понять, другие духовные существа кроме нас. Бог видит мир, даже когда мы спим, мог бы сказать Беркли. Хранитель сна, Он и хранитель яви. Но об этом будет сказано ниже.)

Беркли вышел на свое поприще в 25 лет, в те годы, когда поэзия, как правило, говорит душе больше, чем философия. Его ранние философские наброски — наброски психолога и поэта. Если бы он писал несколько позже, ближе к началу XIX столетия, я бы даже сказал, что в них виден романтик — в правильном смысле этого слова, т. е. тот человек, который в творческом труде руководствуется прежде всего голосом души. Философские заметки — план почти всего важного, что Беркли напишет впоследствии. Познакомимся с этим планом.