Идеи и люди

Фраза о большинстве зачинает еще один политический миф: о благотворной роли большинства (и о том, что мнение большинства вообще может быть выяснено доступными нам средствами). Этот миф также ожидает пышное цветение.

19

Локк боготворит парламент. Он уверен, во-первых, что парламент существует где-то на облаках, не зависит от обстановки в стране и, в общем, хорош просто потому что он хорош. Во-вторых, он верит, что парламент всегда будет составлен из людей умных, способных и благосклонных к личной свободе, как это было, в силу определенных исторических обстоятельств, в современной ему Англии (и еще долго после). В третьих, для Локка верховная власть сосредоточена в парламенте, чего нигде и никогда не бывало. Верховная власть в действительности есть власть исполнительная, в ее власти карать, миловать и объявлять войну, парламент же плетется в обозе, голосуя за военный бюджет…

«Во всех случаях, пока существует правление, законодательная власть является верховной. Ведь то, что может создавать законы для других, необходимо должно быть выше их; а поскольку законодательная власть является законодательной в обществе лишь потому, что она обладает правом создавать законы для всех частей и для каждого члена общества, предписывая им правила поведения и давая силу для наказания, когда они нарушены, постольку законодательная власть по необходимости должна быть верховной и все остальные власти в лице каких-либо членов или частей общества проистекают из нее и подчинены ей» (Опыт о правлении).

Откуда его уверенность? Послушаем доводы Локка в пользу законодательной власти.

1)

«Она

не

является и, вероятно, не может являться абсолютно

деспотической

в отношении жизни и достояния народа»;

2)

Потому что «представляет собой лишь соединенную власть всех членов общества, переданную тому лицу или собранию, которые являются законодателями; она не может быть больше той власти, которой обладали эти лица, когда они находились в естественном состоянии, до того, как они вступили в общество и передали эту власть сообществу»;

3)

Она «в своих самых крайних пределах

ограничена общественным благом»

;

4)

«Она не имеет иной цели, кроме сохранения [общества], и, следовательно, никогда не может иметь права уничтожать, порабощать или умышленно разорять подданных»;

5)

«Естественный закон выступает как вечное руководство для всех людей, для

законодателей

в такой же степени, как и для других. Те

законы,

которые они создают для направления действий других людей, должны, так же как и их собственные действия и действия других людей, соответствовать закону природы, т. е. Божьей воле, проявлением которой он является; и так как

основным естественным законом

является

сохранение человечества,

то никакая человеческая санкция не может быть благодетельной или обоснованной, если она тому противоречит»;

6)

«

Законодательная,

или высшая, власть не может брать на себя право повелевать посредством произвольных деспотических указов; наоборот, она

обязана отправлять правосудие

и определять права подданного посредством

провозглашенных постоянных законов и известных уполномоченных на то судей

».

185[552]

Довод 1) есть благочестивое пожелание; довод 2) есть предположение на основе теории; довод 3) говорит об ограничении, которое не является ограничением (кем оно наложено и чем оно обеспечивается?); доводы 4—6) суть также благочестивые пожелания. «Ограничена только благом», «не может», «не должна» — это не доводы вообще, это надежды. Чего нет в этих доказательствах, так это трезвости. Тем они убедительнее, к сожалению, для известных умов.

Что до подтверждения историей — оно дано еще в дни якобинской диктатуры во Франции. Франция тогда только и делала, что избирала законодательную власть. Что делала законодательная власть, мы знаем. Она занималась террором. О деятельности советского «парламента» до 1956 (полагая в этом году конец людоедской эпохи русской революции) мы тоже наслышаны; каков бы он ни был фальшивый, он кем-то же избирался (в условиях тирании, всеобщей немоты и прямого назначения кандидатов правящей партией, да). Кромвелевский парламент тоже был не благостного облика.

«Эта законодательная власть является не только верховной властью в государстве, но и священной и неизменной в руках тех, кому сообщество однажды ее доверило. И ни один указ кого бы то ни было, в какой бы форме он ни был задуман и какая бы власть его ни поддерживала, не обладает силой и обязательностью закона, если он не получил санкции законодательного органа, который избран и назначен народом». 186[553]

Непобедимое прекраснодушие… Какой «народ» избирает и назначает парламент, особенно при отсутствии всеобщего избирательного права? А там, где оно есть, хорошо было бы знать, соответствуют ли итоги выборов воле большинства. И иной вопрос: хороша ли и полезна ли эта воля? Наш опыт позволяет усомниться. Большинство может заблуждаться ничуть не менее, чем единоличный правитель… И еще. В какой степени власть действует «с согласия общества», а в какой — помимо этого согласия, т. е. чисто принудительно? Бывает ли власть, действующая исключительно в согласии с обществом, или же это утопия? Ведь как бы мы ни обосновывали законность парламентских постановлений, они выражают никоим образом не «мнение избирателей».

2

1

Биограф Локка пишет:

«Локк был одним из первых сторонников теории ограниченного государства — то, что позже в Англии стали называть «либерализмом». Некоторые из его современников считали, что спасение душ граждан входит в обязанности правительства. Локк утверждал, что у правительства нет других обязанностей, кроме тех, ради которых оно было создано, а именно сохранения жизни, свободы и собственности; и он был категорически против того, чтобы правительство пыталось делать что-либо еще». 187[554]

В наши дни — начиная примерно с 90-х годов XX столетия — «либерализм» связывается не столько с «ограниченным государством» (напротив, западное государство все охотнее вмешивается в частную жизнь граждан), сколько с так называемой терпимостью. Здесь тоже есть свой миф, и создателем его был Локк.

Опыт о веротерпимости он открывает прекрасными словами:

«Главная причина, из-за которой вопрос о свободе совести, вот уже несколько лет вызывающий среди нас многочисленные толки, становится все запутанней, из-за которой не стихают споры и усиливается вражда, состоит, как мне кажется, в том, что обе стороны: одна, проповедующая полную покорность, другая, отстаивающая всеобщую свободу в делах совести, — одинаково горячо и ошибочно предъявляют слишком большие требования, но не определяют того, что имеет право на свободу, и не указывают границ произвола и покорности». 188[555]

Совершенно то же самое можно сказать и о свободе «вообще», свободе в политике и в области мысли. Наибольший успех имеют крайности. Локк пытается отдалиться от обеих крайностей и определить, где уместна свобода, а где приличнее послушание. Он делит «мнения и поступки» на три вида. 1) Те, что «сами по себе не касаются государства и общества; а такими являются спекулятивные мнения и вера в Бога»; 2) те, «которые по своей собственной природе не хороши и не плохи, но касаются общества и отношений людей друг с другом; а таковыми являются все практические мнения и поступки по отношению к безразличным вещам»; 3) те, «которые касаются общества, но в то же время по своей природе хороши или плохи; таковыми являются нравственные добродетели и пороки». 189[556] «Абсолютного и всеобъемлющего права на терпимость» заслуживает только первая разновидность.

«Чисто спекулятивные мнения суть такие, как вера в Троицу, чистилище, перевоплощение, антиподы, царствие Христово на земле и т. д.; а что всякий человек располагает в этом случае неограниченной свободой, вытекает из того, что чистые спекуляции не затрагивают моих отношений с другими людьми и не имеют влияния на мои действия как члена какого-либо общества, но, оставаясь неизменными со всеми своими последствиями, — даже если на свете нет никого другого, кроме меня,— они никоим образом не могут нарушить мир государства или доставить неудобство моему ближнему и потому не входят в ведение правителя». «Справедливое притязание на неограниченную терпимость имеют место, время и способ моего поклонения Богу, потому что сие происходит всецело между Господом и мной и, принадлежа попечению вечности, выходит за пределы досягаемости и воздействия политики и правительства, которые существуют только ради моего благополучия в этом мире: ибо правитель — это лишь посредник между человеком и человеком; он может отстоять меня от ближнего, но не может защитить от Бога». 190[557]

«Из этих посылок, как я полагаю, — говорит Локк, следует, что каждый человек имеет полную и неограниченную свободу [религиозных] мнений и вероисповедания, которой он может невозбранно пользоваться без приказа — или вопреки приказу — правителя, не зная за собой вины или греха, но всегда при условии, что делает это чистосердечно и по совести перед Богом, сколько дозволяют его знания и убеждения». Вот первоначальная формулировка изрядно поношенной к нашему времени «терпимости»: свобода религиозных мнений и исповедания. Локк добавляет:

«Однако если к тому, что он называет совестью, примешивается сколько-нибудь честолюбия, гордыни, мстительности, партийных интересов или чего-либо подобного, то соразмерно сему будет и его вина, и в такой мере он ответит в Судный день». 191[558]

Относительно второй разновидности заслуживающих свободы вещей («все практические начала, или мнения, с помощью которых люди считают себя обязанными упорядочивать отношения друг с другом, такие, как, например, что они могут рожать детей или распоряжаться имуществом по своему усмотрению, что они могут работать или отдыхать, когда найдут нужным, что полигамия и развод законны или незаконны и т. д.») 192[559] Локк делает важную оговорку, которой не делает современный либерал:

«если эти вещи не ведут к беспорядкам в государстве и не приносят обществу больше вреда, чем пользы». 193[560]

У вопроса о терпимых мнениях есть и оборотная сторона: все терпимое безразлично для государственного управления, все безразличное исключено из ведения правительства. Правитель не может приневоливать подданных к любым взглядам, раз они отнесены к области безразличного. О случаях, когда правитель все же пытается «ограничить свободу людей или приневолить к тому, что противно искренним убеждениям их совести», Локк говорит совершенно то, что и Гоббс:

«Они должны делать то, что требует от них совесть, насколько могут без насилия, но притом одновременно обязаны спокойно подчиниться наказанию… так как посредством этого они обеспечивают себе благодать на том свете и не нарушают спокойствия этого мира… И воистину лицемер тот, — а лишь прикидывается совестливым, тогда как метит в этом мире во что-либо иное, — кто по велению совести, но также покоряясь закону, не купит рая для себя и мира для своей страны, пусть даже ценой имущества, свободы или самой жизни». 194[561]

Пусть правитель спокойно преследует, пусть подданный спокойно принимает преследования, а то и мученический венец. И полное повторение Гоббса: правителю подчиняйся, если сие неважно для посмертной судьбы; если же важно, спокойной принимай мученический венец, ибо венец важнее прижизненных удобств. Но это случай исключительный. В благоразумно устроенном государстве законы не создаются

«в иных целях, кроме обеспечения безопасности правительства и защиты жизни, имущества и свобод народа». 195[562]

Прекрасно, но и наивно, потому что есть вещи выше «имущества и свобод» — сохранение, например, национальных религии, языка, государственности перед угрозой от внешнего или внутреннего врага. Правитель же

«не имеет ничего общего с благом человеческих душ или с заботами людей в иной жизни, но возведен в сан и облечен властью только для того, чтобы люди спокойно и удобно жили друг с другом в обществе… …Правитель распоряжается отправлением добродетелей не потому, что они добродетели и обязывают совесть или составляют долг человека перед Богом и путь к Его милости и благоволению, но потому, что они придают достоинство человеческому общению, а большинство из них суть прочные узы и скрепы общества, которые нельзя ослабить, не поколебав всего строения». 196[563]

Заметьте осмеянное не так давно русскими либералами выражение «скрепы общества». Обратите внимание и на признание того, что правителю все же небезразлично распространение добродетелей в его народе, потому что без добродетелей не будет и «спокойной и удобной» жизни. Правитель, во-первых, «не обязан наказывать все пороки, т. е. может терпеть некоторые из них»; во-вторых, «не должен внедрять в общество какой-либо порок, потому что такое деяние не может способствовать благу народа или сохранению правительства». Локк добавляет:

«если все-таки допустить, что он отдал распоряжение следовать какому-либо пороку, то совестливый и уязвленный подданный обязан не подчиниться его предписаниям и покориться наказанию, как в предыдущем случае». 197[564]

Правителя все же ограничивает некое представление о нравственности («не должен внедрять в общество какой-либо порок»), хотя он и не должен быть венценосным моралистом…

Есть, конечно, большая разница между тем, что говорят о терпимости Локк и его современные продолжатели. Терпимость по Локку означает только то, что известные мнения безразличны для государственного порядка, следовательно, правительство не должно их ни преследовать, ни насаждать. Это противоположно современному либеральному учению, которое раз требует насаждения определенных мнений (по возможности, силами правительства). Локк, напротив, освобождает правительство от бремени насаждения идеологии, т. е. «правильного понимания вещей». Его наследники идут вспять. Неудивительно, что ненависть к России так легко вспыхнула на Западе после начала украинской войны: новейшая «терпимость» есть разновидность нетерпимости. Ее поклонники воинственны.

«Если свободомыслію на первыхъ порахъ пришлось завоевывать у церковныхъ силъ мѣсто для своего собственнаго развитія, то современемъ въ немъ самомъ стали выдѣляться голоса тѣхъ, которые выступали противъ безграничнаго господства свободы мысли: изъ передовыхъ борцовъ терпимости случайно вышли опять-таки борцы за нетерпимость»,

говорит Виндельбанд в своей «Истории новой философии». То же самое случилось с отдаленными идейными потомками Локка. «Либерализм» наших дней есть самая нетерпимая секта.

Любопытный рецепт Локк предлагает для меньшинств. Поощряйте их, когда они малочисленны; боритесь с ними, если они сильны». Обособленные партии нужно обуздывать «не за то, что они держатся того или иного мнения или верования, но потому, что было бы опасно иметь такое число инакомыслящих, какому бы мнению они ни следовали». 198[565] Очень английское суждение. Как Англия из века в век сколачивает на континенте коалицию против сильнейшей континентальной державы, так и внутри государства нельзя допускать появления слишком сильного сообщества, мыслящего особно. Против этого правила грешит Запад, копя и копя в своих городах мусульман. Не могут, по Локку, и паписты

«пользоваться благом терпимости, потому что там, где они владеют властью, они считают своей обязанностью отрицать ее за другими. Ведь неразумно разрешать свободное отправление веры всякому, кто не признает за основополагающее начало, что никому не позволено преследовать и угнетать другого из-за того, что он расходится с ним в вере».

Локк — апостол Запада XIX и особенно XX веков с их внешне незыблемыми «свободами» и провозвестник их провала: поскольку «нет истин, а есть только мнения». За мнения нельзя сражаться, да и бороться неразумно. Здесь, в области «терпимости» — ядро его деятельности как мифотворца.

В одном отношении либерализм Локка необычен. Локк недвусмысленно говорит, что государственная власть существует не ради нравственных целей, а ради благополучия государства, что правитель лишь настолько может интересоваться нравственностью, насколько это важно для общего блага. Это — полностью противоположно новейшему либеральному мифу, который, как и миф социалистический, насквозь пропитан моралью. Государство должно процветать, говорит Локк. Государство должно служить нравственным целям, говорят социалист и современный либерал. У нас в России все «передовое» мировоззрение, еще до народничества и большевизма, было сплошь моральным. Но правительство существует для блага государства, а не для нравственных целей. Мы в России предпочитаем этого не понимать. Один русский правитель погубил сво страну ради сугубо нравственной цели: помощи нашим дальним родичам на Балканах...

Из Локковой проповеди безграничной церковной свободы («только Сам Господь может управлять церковью», не людям судить о чужой совести) получается прекрасная проповедь противоцерковная и противохристианская. «Духовная свобода» легко превращается в свободу от духа. Веротерпимость становится терпимостью к безверию. Проповедь свободного выбора смысла жизни делается проповедью бессмысленности жизни.

Притом Локк не проповедует «терпимости» в том специфическом смысле, какой ей придает, скажем, демократическая партия в Америке… Его терпимость вне партий, она для всех. Потому она и нетерпима в наше время, а Локк удобен только как «свадебный генерал». На него можно ссылаться как на «провозвестника свободы», но о подробностях его учения лучше умалчивать.

2

2

Локк рассматривает то же самое противостояние Стюартов и общества, что и Гоббс, но если Гоббс выносит из рассмотрения веру в самодержавие и в то, что нет ничего хуже гражданской войны, то Локк говорит: что же, если власть дурна, надо сопротивляться, но только не королю, король неприкосновенен. Для своего «народа» Локк требует права на мятеж.

«Какое бы право ассирийские цари ни имели на Иудею благодаря мечу, Бог помог Езекии сбросить власть этой захватнической империи. «И был Господь с ним: везде, куда он ни ходил, поступал он благоразумно. И отложился он от царя Ассирийского, и не стал служить ему» (4 Цар. 18, 7). Отсюда совершенно очевидно, что сбросить власть, которая установлена над кем-либо не правом, а силой, хотя бы это и называлось мятежом, не является все же преступлением перед лицом Господа, но это именно то, что Он разрешает и одобряет, даже если бы этому препятствовали обещания и договоры, исторгнутые силой». 199[566]

Словом, «Господь благословляет революцию».

Локк понимает, что предлагает опасное лечение болезни. Поэтому оговоривает условия, в которых мятеж «оправдан». Восставать следует, говорит он, лишь против «несправедливо и незаконной силы»:

«Но разве можно противиться велениям государя? Разве можно оказывать ему сопротивление всякий раз, как кто-либо будет чувствовать себя обиженным и считать, что с ним поступили несправедливо? Это приведет в расстройство и сокрушит все государства, и вместо правления и порядка не останется ничего, кроме анархии и смятения.

На это я отвечу, что силу следует противопоставлять лишь несправедливой и незаконной силе; всякий же, кто оказывает сопротивление в любом другом случае, навлекает на себя справедливое осуждение Бога и людей; и поэтому не возникнет никакой опасности или смятения...» 200[567]

Но кто судья справедливости и законности, особенно тогда, когда «народ», то есть подвижную и немыслящую его часть, удалось вывести на улицы?

Высказываний Локка о праве на мятеж хватит на несколько добротных восстаний.

«Сколько б святоши ни проповедовали покорность, еще не известно случая, чтобы люди смиренно склонялись под гнетом и подставляли спины под удары, если полагали, что у них довольно сил постоять за себя». 201[568]

Надо заметить, и в этом отношении XX век внес свои поправки. Скажите людям, что они в земном раю, и припугните земным адом, а некоторых в него и отправьте, и делайте с ними, что хотите.

«Власть справедливая и сдержанная повсюду чувствует себя спокойно и не боится опасности; те же, кто угнетен несправедливой и тиранической властью, всегда будут сопротивляться». «Таковы вообще люди, и повсюду они стонут под неправым бременем и стремятся сбросить ярмо, слишком тяжело давящее их». «Только угнетение объединяет людей на восстание». 202[569]

Это неверно. Против истинно тиранической власти не бунтуют, при тирании нет места для бунта. Восстают не «угнетенные», восстают недовольные. Для бунта потребны достаточная свобода — и слабое или нерешительное правительство. Зато какие прекрасные образцы Локк дал западным политикам будущего! Какую полезную возможность назвать любой неприятный им порядок «тиранией»!.. Эти мифы полностью разделяются либералами наших дней, на Западе ими до сих пор питаются: «тирания», «угнетение», «восстание» — набор клише, из которых составлено все их представление об истории мира.

Желая доказать, что против хороших правителей не бунтуют, Локк говорит смешные вещи:

«Ведь невозможно, чтобы правитель, если он действительно желает добра своему народу и заботится о его сохранении и блюдет его законы, не добился того, чтобы народ видел и чувствовал это; это так же невозможно, как если бы дети не видели, что отец семейства любит их и заботится о них». 203[570]

Воистину смешно. Вот для этих случаев — когда белое надо объявить черным — и существует пропаганда… Кроме того, «народы» никоим образом не «дети». Говоря «народ», мы имеем в виду деятельное меньшинство, имеющее вожаков и готовое выйти на улицы. Этим людям никакая наивность не свойственна.

Но мало того. После всех восклицаний о том, как «тирания» ведет народ к бунту, Локк прямо заявляет:

«Люди становятся мятежными оттого, что с ними плохо обращаются. Уничтожь несправедливые правовые различия, исправь законы, отмени смертную казнь, и все станет спокойным, и не будет никакой опасности». 204[571]

Иначе говоря, «они бунтуют потому что голодны, накорми их, и они успокоятся». Вот накормленные-то и начинают бунтовать. Вспомните русскую революцию, разожженную спичками, бросаемыми в народ интеллигенцией, отнюдь не угнетенной; вспомните западный 1968 год… Не «голодные и угнетенные» бунтуют, а сытые и полуобразованные…

Другое удивительное утверждение. «Революции» будто бы не происходят при «незначительном непорядке в общественных делах»:

«Грубые ошибки со стороны власти, многочисленные неправильные и неудобные законы и все промахи человеческой слабости народ перенесет без бунта и ропота. Но если в результате длинного ряда злоупотреблений, правонарушений и хитростей, направленных к одному и тому же, народу становится ясно, что здесь имеется определенный умысел, и он не может не чувствовать, что его гнетет, и не видеть, куда он идет, то не приходится удивляться, что народ восстает и пытается передать власть в руки тех, кто может обеспечить ему достижение целей, ради которых первоначально создавалось государство». 205[572]

Еще один пассаж, будто нарочно созданный для пропаганды. «Если народу становится ясно, что имеется определенный умысел» — какой набор смутных понятий! Умысел можно найти в чем угодно, а еще легче — внушить людям, будто он есть. Поиски «умысла» в мутной воде намеков, клеветы, преувеличений — в этом состоял труд Марата и других французских провокаторов «народа». Или вот удивительное место. Не знаешь, наивность тут водила пером или политическая умудренность:

«Если те, кто говорит, что «это дает основание для восстания», подразумевают, что если сказать народу, что он освобождается от повиновения, когда производятся незаконные покушения на его свободу или собственность, и может оказывать сопротивление незаконному насилию со стороны тех, кто были его должностными лицами, когда они покушаются на его собственность в нарушение оказанного им доверия, то могут возникнуть гражданские войны или внутренние беспорядки, и вследствие этого подобная доктрина недопустима, так как она является гибельной для мира во всем мире, тогда эти люди могут с таким же успехом и на том же основании сказать, что честные люди не могут оказывать сопротивления разбойникам или пиратам, поскольку это может привести к беспорядку или кровопролитию. Если в подобных случаях и свершится какое-либо зло, то обвинять в этом следует не того, кто защищает свое собственное право, а того кто посягает на право своего ближнего». 206[573]

Глубокомысленно и верно нам показано, как следует готовить страну к бунту. Народу бездоказательно присвойте имя «честных людей», правителю — имя «разбойника и пирата». Скажете, что «разбойникам» не повинуются. И наблюдайте последствия… Или это: