Идеи и люди

И еще замечу: вопрос о бессмертии души для нас имеет несколько иное значение, чем для религиозных европейцев XVII века. Мильтон или Гоббс могли считать, что душа в некотором роде смертна, т. е. вкушает сон без видений между окончанием земной жизни и Страшным судом, на котором ее вернут к жизни. По той же причине Локк не настаивал на нематериальности души: «Бог мог дать материи способность мыслить так же, как дал ей способность жить». Для наших «старших современников», разумея под ними людей XVII столетия, признание временной смертности души не было признаком атеизма. А у нас, скажем так, иные отношения со Страшным судом... Мы ближе к Декарту; мы больше верим в «автономность» души (вера, за которую высмеивали Декарта), в бессмертие не по милости, а по природе. Те из нас, кто вообще верит, и при этом не вычитывает свою веру в книгах… Во всяком случае, нам легче представить себе душу, которая сама губит свое бессмертие определенными поступками на земле, нежели душу, будущая судьба которой зависит от внешней силы. Поэт, говорит Бэзил Уилли, после XVII столетия стоит наедине с миром, без поддержки всех прежних мифологий. То же можно сказать о самоощущении современной души.

15

Локк разделяет Церковь и государство. Здесь он первооткрыватель и устроитель государственного и церковного порядка на современном Западе (и в России после 1918-го):

«Прежде всего я считаю необходимым различать вопросы государственные и религиозные и должным образом определить границы между церковью и государством». 141[508]

Разделить значит определить. Локк дает определение государства:

«это общество людей, установленное единственно для сохранения и приумножения гражданских благ. Гражданскими благами я называю жизнь, свободу, телесное здоровье и отсутствие физических страданий, владение внешними вещами, такими, как земли, деньги, утварь и т. д.» 142[509]

Правитель, следовательно, не имеет права заботиться о душевном благе подданных. Локк здесь прибегает к доводу, неожиданному для христианского мыслителя:

«Если даже допустить, что авторитет законов и сила наказания могли бы быть действенными, способствуя обращению умов, они тем не менее ничем не могли бы помочь спасению души. Ведь коль скоро только одна религия истинна, только одна дорога ведет к вечному блаженству, то разве остается надежда, что к нему придет больше людей, будь им дана лишь одна возможность: вопреки требованиям разума и совести слепо следовать тому учению, которое разделяет государь, и чтить Бога так, как установлено это законами предков? При таком многообразии религиозных воззрений государей эта ведущая на небо дорога неизбежно окажется узкой, а ворота — тесными и открытыми весьма немногим, и притом только из одной страны, и, что особенно абсурдно в этом деле и недостойно Бога, в таком случае вечное блаженство и вечные муки предопределены всего лишь случайностью рождения». 143[510]

Довод и правда любопытный. Христианская Церковь как правило утверждает именно это: «вечное блаженство и вечные муки предопределены всего лишь случайностью рождения».

Отведя государству пастбище на полях материальных благ, Локк отводит область и Церкви. Его определение Церкви революционно для XVII столетия, но близко подходит к тому, чем становится Церковь на Западе в наши дни (насколько это видно с востока Европы):

«Церковь есть свободное сообщество людей, добровольно объединяющихся, чтобы сообща почитать Бога так, как это, по их убеждению, будет Ему угодно и принесет им спасение души», 144[511]

иными словами, Церковь есть клуб.

«Я повторяю, что это свободное и добровольное сообщество. Никто не рождается членом какой-нибудь церкви, иначе религия отцов и дедов переходила бы по наследственному праву вместе с земельной собственностью и каждый был бы обязан своей верой собственному рождению; ничего абсурднее невозможно даже придумать. Дело обстоит так. Человек, не связанный от природы ни с какой церковью, ни с какой сектой, добровольно присоединяется к тому сообществу, где, как он верит, нашел истинную религию и обряды, угодные Богу. Надежда на спасение, которую он там обретает, есть единственная причина вступления в церковь, и она же определяет, оставаться ли ему в ней. Если же он обнаружит вдруг нечто ошибочное в учении или что-то несообразное в культе, то обязательно должен обладать правом в любой момент столь же свободно выйти из нее, как свободно в нее вступил; ибо не может быть никаких нерасторжимых уз, за исключением тех, которые связывают с твердой надеждой на жизнь вечную. Церковь, таким образом, создается из добровольно объединившихся с вышеуказанной целью членов». 145[512]

Церковь становится клубом или партией с духовными целями. Не скажу, что это плохо, но это означает разрыв с традицией… Другое следствие: уставы такого объединения неизбежно станут текучими и подвижными, в зависимости от духа времени и умственной моды. Со словами, которые Евангелие присваивает Основателю христианства — о «твердыне, которую врата адовы не одолеют», это несоединимо. Церковь по Локку (т. е. религиозный клуб) перестанет существовать как культурная сила, потому что культура есть то, что сопротивляется времени.

Клуб миролюбив, не склонен к распространению своего влияния, и больше того, охраняет себя от неподходящих членов.

«Множество мест в Евангелии свидетельствует, что истинные ученики Христа должны и быть готовыми, и способными переносить притеснения, но я не помню, чтобы мне приходилось читать где-нибудь в Новом Завете, что истинная церковь Христова должна преследовать или подвергать гонениям других, или силою, огнем и мечом заставлять их принять свою веру и учение». 146[513]

Но в том, знаете ли, и сила Евангелия, что его смысл немало зависит от настроений читающего. Из «кто не со мной», из той смоковницы, из «посекают и в огнь вметают» можно вывести разное.

В Третьем послании о веротерпимости Локк прибавляет: правитель не может принуждать граждан к принятию «истинной веры». Почему? Потому что это вера, а не знание. Даже если мы верим в то, что христианство есть истинная религия, мы этого не знаем в точном смысле слова. Принуждать кого-либо можно только на основании точного знания; вера же не есть знание:

«Для нас с вами христианская религия — истинная, и основана она, не говоря уже о других ее составляющих, на том, что Иисус Христос был предан смерти в Иерусалиме и воскрес из мертвых. Но знаем ли мы это? <…> Все, что не поддается доказательству, как не поддаются доказательству такие отдаленные факты, не способно, если только оно не является самоочевидным, породить знание, как бы ни была обоснована и велика уверенность в вере, с которой оно получено; а вера — это все же вера, а не знание; убеждение, а не уверенность». 147[514]

Кроме того, церковь это не только Писание: тут еще и «человеческие установления», о которых вообще неизвестно, необходимы ли они для спасения. Как вижите, замахивается он широко. Говоря об «установлениях», Локк конечно имеет в виду обряд. А обряд — душа Церкви: так сказать, иероглифическое изображение предмета веры. Как крестное знамение есть символическая безмолвная молитва, так и обряд направляет душу к известному расположению. Эта мысль не так уж далека от Локка, говорит же он, что Евангелие потому универсально, что обращается к простецам; обряд — тем более. Но еще ближе ему другая мысль: о том, что церковь есть клуб, в котором собираются люди похожих мнений. Такая церковь не имеет догматов и не прибегает к обряду...

С несколько тяжеловесной иронией Локк пишет в том же Третьем послании:

«Дело вкратце обстоит так: люди склонны заблуждаться (под влиянием их страстей, вожделений и других людей) в вопросе выбора веры. От этого великого зла вы предлагаете лекарство, которое состоит в том, чтобы люди <…> избрали некоторых из своей среды и дали им власть охранять их, дабы они не отверглись истины под влиянием своих страстей, вожделений и других людей. <…> Прелестное лекарство, и чрезвычайно действенное на первый взгляд: поскольку люди склонны заблуждаться в своих суждениях или в выборе веры, по вине страстей, вожделений и других людей, им следует избрать некоторых из своей среды, которые могли бы <…> карать их в случае, если они отвергнут истинную веру». 148[515]

Но можно пойти дальше и сказать, что одни люди не могу смотреть за тем, как другие соблюдают закон, так как и сами склонны к нарушениям закона, следовательно, государство порочно в своей основе... И на этом основании отвергнуть государство в известном нам виде.

Отказываясь от преследований за веру, мы отказываемся от всяких суждений об инакомыслящих, что совершенно верно, пока речь идет о «безразличных мнениях», о которых я уже упоминал. Но следующее утверждение странно:

«Ни одно частное лицо не должно каким бы то ни было образом покушаться на гражданские блага другого или наносить им ущерб на том основании, что тот отказался от его религии и обрядов. Все человеческие и гражданские права такого человека должны свято соблюдаться, ибо они не имеют отношения к религии: будь он христианином или язычником, никакого насилия и беззакония быть не должно. А меру права должен превзойти долг доброжелательства и человеколюбия. <…> Если кто-то отступил от правого пути, то это несчастье только для него самого, для тебя же здесь нет никакого вреда; и следовательно, он не должен терпеть от тебя оскорблений, лишаться благ в этой жизни на том основании, что ты веришь в его погибель в жизни будущей». 149[516]

Это уже проповедь Джона Ст. Милля в зародыше. Зло якобы вредит только тому, кто предался злу, но никак не затрагивает общества. А как же агрессивное безбожие, проповедь всякого рода негодных дел? Вот главный вопрос либерализма. Его ставит уже Локк — точнее, выводит на свет.

Уклонение от «правого пути», по Локку, есть дело самого уклоняющегося. Так — пока речь идет о метафизике. Но некоторые уклоны религиозной мысли (включая и атеизм, поскольку тот есть метафизическое суждение, суждение о Боге, пусть и отрицательное) нередко связаны с уклонами в области нравственности (что признают и Гоббс, и ученик его Локк относительно атеистов).

«Каждому принадлежит забота о собственной душе, сам он, и только сам, должен заботиться о ней. Ты скажешь: а что, если он пренебрегает заботой о своей душе? Отвечаю: а что, если пренебрегает он заботой о своем здоровье? Или — о своем имуществе? Ведь последнее скорее относится к компетенции правителя. Может быть, правитель еще и специальным эдиктом запретит стать бедным или больным? Законы пытаются, насколько возможно, оберегать имущество и здоровье подданных от чужого насилия или обмана, но не от беспечности владельца или от мотовства. Никого нельзя против его желания принудить быть богатым или здоровым. Тех, кто не хочет, не спасет и Сам Господь». 150[517]

Вот сердцевина либеральной идеи. «Нельзя же» принудить человека быть богатым или здоровым! Однако принуждение к нравственной вменяемости неизбежно в обществе, которое хочет выжить, и Сам Бог так устроил, что нравственная вменяемость тесно связана с приверженностью религии (в подавляющем большинстве случаев при ничтожном числе исключений).

«Если какой-нибудь католик верит, будто то, что другой называет хлебом, в действительности является телом Христовым, он этим не причиняет никакого вреда своему ближнему. Если иудей не верит, что Новый Завет есть слово Божие, он тем самым не ниспровергает гражданских установлений. Если язычник не признает ни Ветхого, ни Нового завета, то это не значит, что он должен быть наказан как преступник. Верит во все это кто-нибудь или не верит — в любом случае ни власть правителя, ни имущество граждан не подвергаются никакой опасности. Я охотно соглашаюсь, что это ложные и нелепые взгляды, но законы заботятся лишь об обеспечении и сохранности имущества как каждого гражданина, так и всего государства, а не о том, истинны или нет чьи-либо воззрения. И совершенно не следует жалеть об этом. Для истины было бы хорошо, если бы иной раз ее предоставляли самой себе. Мало пользы принесло ей, да и никогда не принесет, господство власть имущих, которым истина всегда была неведома и неприятна. Правда не нуждается в силе, чтобы проложить путь к умам людей, и слово закона не может повлиять на нее. Помощь заемных и внешних сил нужна только царству заблуждений. Если же истина не может привлечь к себе разум собственным светом, внешняя сила ей не поможет». 151[518]

Что-то здесь содержит глубокое первоначальное искажение, которое с каждым веком усиливается, становясь все непоправимей. «Верит во все это кто-нибудь или не верит — власть и имущество в безопасности», будем спать дальше. Однако выведя за скобки «догматы», ум не успокаивается. Дальше «за скобки» выставляются вещи менее безобидные. Выведя вопросы о божественном из области «важного» (для власти и кошелька), ум стремится сделать то же с вопросами о человеческом. Ведь о чем не спорят? О том, что неважно. Если не спорят о Боге, значит, неважен Бог. Если не спорят о человеке, значит, неважен и человек. И если Бог может Сам за Себя постоять, то человек более беззащитен.

Главная же подмена, сделанная современностью, в том, что Локк требовал терпимости по отношению к инако понимающим религию, а не терпимости по отношению к желающим ее устранить или коренным образом извратить. Теперь под «терпимостью» понимается как раз последнее. Это как с «половым социализмом»: речь вовсе не идет о милости ко всем, в том числе к обижаемым прежде представителям «третьего пола», напротив, речь о превознесении этого пола и унижении всех остальных. 152[519]

Дальше Локк говорит, опять совсем в духе Дж. Ст. Милля, что погибель души одного члена общества не угрожает обществу в целом. Удивительное спокойствие!

«Коль скоро человек, следуя ложному культу, никак не нарушает право других людей, коль скоро он не наносит обиды другому за то, что тот не разделяет его правоверных религиозных взглядов, и его погибель не причиняет ущерба благополучию других, то забота о собственном спасении есть только дело каждого в отдельности». 153[520]

А что если «ложный культ» неотделим от известного мировоззрения и морали, и больше того: требует проповеди определенного мировоззрения и морали? Можно ли сказать, что «погибель души совращенного не угрожает благополучию других»? Говоря это, не предлагаю ни костров, ни свирепой книжной цензуры (потому что для чтения книг нужен какой-никакой, но разум), ни школьных идеологических «разговоров о важном». Предлагаю только задуматься.

Итак, святыни в сторону. «Долой иконы, несите метлы и молотки», как острил Розанов по поводу «Вех». Задачей законодательной («верховной») власти, по Локку,

«является забота о частной собственности отдельных граждан, а тем самым о всем народе и о его общих интересах, о том, чтобы он процветал и рос в мире и богатстве и чтобы по возможности собственными силами мог защитить себя от иноземного вторжения». 154[521]

Прекрасное определение, но что-то здесь не так. Государственная власть защищает не просто стены и сундуки (и, прибавим, жизни подданных). Одна из важнейших задач государственности — сохранить национальную религию, то есть язык, то есть культуру. Потеря религии обычно означает потерю языка, потеря языка непременно означает потерю культуры. Все это — за пределами Локковой формулы. Правда ли, что сохранение религии, языка и культуры (даже бессознательное) не входит в цели государства? Позволю себе усомниться.

За пределами терпимости у Локка — паписты и безбожники. Паписты — потому что служат «правителю за морем», а не королю. Безбожники — потому что для них ни договоры, ни клятвы

«не могут быть чем-то обязательным и священным, а ведь если уничтожить Бога даже только в мыслях, то все это рухнет. И кроме того, разве может требовать для себя какой-то привилегии терпимости в делах религии тот, кто вообще своим атеизмом ниспровергает всякую религию?» 155[522]

Чуждый нашему времени довод.

1

6

В области познания Локк осторожный скептик. Обращаясь к происхождению государства (и к устроению церковной жизни), он становится неудержимым мифотворцем. Миф! Не слишком ли резко? Мы говорим о писателях, живших на самом краю Средневековья; скорее надо удивляться их трезвости в вопросах познания. Однако новый идеализм остался учением для немногих, а вот созданные теми же писателями мифы «вышли на площадь» и определили чувства и желания слегка образованных масс.

Его отправная точка — Гоббсов основополагающий миф о «естественном состоянии», правда, перетолкованный. Естественное состояние из ужасного стало прекрасным. Человек не отвращается от него, но покидает его неспешно (как бы не с ленцой) ради еще больших выгод, какие сулит жизнь в обществе.

Вернее сказать, из «естественного состояния» вырастают только политические мечтания Локка. Мечтания околоцерковные он высказывает в сочинениях о веротерпимости. Терпимость у него — флаг, которым покрывается целая область идей. Нынешняя воинственная «терпимость» выросла под этим флагом.

Я говорю «мечтания», но на самом деле речь идет об идеологии, то есть о принудительном назначении вещам смыслов. Подобно своему учителю, Локк великий идеолог. О том, чем отличается идеология от философии, я говорил уже прежде. Если философия усматривает истины, вглядываясь в свой предмет, то идеология назначает истиной то, что кажется ей удобным и необходимым с точки зрения нравственности (а двигатель идеологии есть как правило нравственность). На вопрос «почему так?» отвечу: видимо, потому что так проявляет себя выхолощенная христианская религиозность. Нужна «праведность», но мера ее не Бог, а цель не Царствие небесное... На месте Бога — Мораль.

В чистосердечно-христианское средневековье европеец мог послужить Морали, приближаясь к святости. Святость имела определенные, ясные требования: не прикасайся к женщине, не требуй награды за труд, живи ради чужих целей. Новое время предложило европейцу иную программу: исследуй, зарабатывай, достигай, люби. Где здесь место Морали? А без нее в душе чувствовалась ничем не занятая пустота (и до сих пор оно так). Начался век идеологий: нравственно-политических учений, придающих себе, по возможности, вид научности. Век «левизны».

Локк, возможно, первый представитель «левого» мышления. Словеса о «свободе» и «народе», набившие нам такую оскомину, для него внове. Удивительно, что политическая левизна у него сочетается с трезвостью мышления, необходимой для выработки идеалистического представления о познании (совершенно утраченной в наши дни). Мне раньше казалось, что обожествление «народа», «классовой борьбы» (или «либидо») свойственно людям, потерявшим настоящую религию. Пример Локка опровергает это предположение. Он религиозен в истинном смысле слова… Но в нем две религии: религия «левая» и религия христианская. По прошествии недолгого времени их борьба завершится вытеснением христианства из душ, захваченных левизной…

Если Локк-мыслитель постоянно говорит о «разуме», то Локк-идеолог не менее часто упоминает «народ». «Народ» у Локка есть удобная фикция, вроде геометрической точки. Найдя эту точку, он строит свое государство. 156[523] В основе Локковой теории разделения властей, вполне трезвой, лежит химера, нечто воображаемое: допущение того, что власть исходит от «народа». В наши дни мало кто в это верит; однако разделение властей, как удачный технический прием, все еще живо. Что касается «народа», то кто же сейчас не видит, что государство есть самодовлеющая сила, для которой народ только средство? Многие, впрочем, не видят. Отсюда все еще живая у нас в России вера в «западную демократию».

Самостоятельные действия исполнительной власти (те, которыми и держится государство) Локк называет королевской прерогативой, и место им видит только в незаполненной законами пустоте — или там, где нужно следовать духу, а не букве закона («разрешение со стороны народа его правителям делать некоторые вещи по их собственному свободному выбору, когда закон молчит, а иногда также и поступать вопреки букве закона ради общественного блага»).157[524] В той жизни, какая известна нам, только «прерогативой» государство и управляется... «Прерогатива» эта принадлежит президентам или первым министрам, а по существу выборным монархам. Парламенты — одобряют или молчат.

Миф о «пустом человеке» — еще один из основополагающих мифов Нового времени. Этого «пустого человека» вскоре примется воспитывать Руссо; через двести лет на него сделает ставку социализм в России. Социализм, однако, покосится и рухнет — потому что человек не марионетка, у него есть природные склонности и отталкивания.

О Локке и некоторых других писателях эпохи можно сказать: создавая новую философию познания, они консервативны в создаваемых ими мифах. Для современного читателя первое утверждение звучит необычно: как может «мракобесный», «поповский» идеализм быть передовым? Однако он и правда таков; так же, как материалистическое мировоззрение большевиков и их предшественников было откатом назад, реакцией. Еще необычнее то, что именно их «идейный груз» — то, что они передали новейшей Европе, все эти догматы «свободы и равенства», — вынесен прямо из средневековья. Это именно догматы, недоказуемые утверждения, основополагающие мифы. Эти пережитки средневекового мышления и правят современным Западом и отчасти Россией. Средневековье было не повержено новым временем, но продолжено. Смысл «эпохи разума» в том и состоял, чтобы дать людям новые не поверяемые разумом идеи.

17

Упоминая «гоббизм» явным образом, Локк не забывает осудить его как хищническое учение. Однако следует Гоббсу во всех важнейших вопросах. Начинал он с чистого «гоббизма». Затем из Гоббсова естественного состояния и природного закона Локк сделал собственное, также вполне догматическое употребление. Где Гоббс нашел права государя, Локк разыскал права «народа». Локково учение о свободе вырастает из Гоббсовой проповеди самодержавия.

Когда нужно, Локк над Гоббсом посмеивается. Например: «если спросить, почему человек должен держать свое слово, у христианина, который ожидает счастья или несчастья в иной жизни, в качестве основания он скажет: «Потому что этого требует от нас Бог, имеющий власть над вечной жизнью и смертью». Если же спросить у последователя Гоббса, он скажет: «Потому что общественное мнение требует этого и Левиафан накажет тебя, если ты этого не сделаешь»…» Однако Гоббсовы «естественное состояние» и «общественный договор» Локк молча принимает.

Подобно Гоббсу, только несколько облагораживая его мысль, Локк видит в человеке «стремление к счастью и отвращение к несчастью» — «действительно врожденные практические принципы, которые, как и надлежит практическим принципам, действуют постоянно и непрерывно влияют на всю нашу деятельность». Но почему-то Локк их считает «склонностями, вытекающими из стремления к добру»; хотя где это видано, чтобы «добро» совпадало со «счастьем»? Или «счастье» с «пользой»? На этой шаткой почве Локк не одинок; тут он (как и его учитель Гоббс) присоединяется к будущему, еще не рожденному улититаризму.

Пра-утилитаристы (Гоббс, Локк) сталкиваются с тем же противоречием, что и утилитаристы настоящие. А именно: нравственное поведение нельзя обосновать «пользой». Быть нравственным неполезно, а то и опасно для репутации или жизни. Личная нравственность хороша только в однородной среде, т. е. там, где она не выходит за пределы общего уровня. Среди честных хорошо быть честным, и т. д. Стало быть, «полезна» уже не нравственность как таковая, а соответствие личной морали — морали общества, что уже совсем другое.

1

8

Локк постоянно употребляет выражения «естественное состояние», «естественный разум», «естественный закон». Последнее из них передано в советском собрании сочинений, выписки из которого здесь приводятся, как «закон природы». Это неверно. Law of Nature у Локка — это, конечно, «естественный закон», а не «закон природы». Nature не только «природа» в смысле внешнего по отношению к человеку мира, живого и неживого, но и «естество». «Естественный закон» — ходячее выражение эпохи, так же, как и «естественный свет» — превращенный теми же переводчиками в «светоч природы». Локк говорит о естественном законе в том же смысле, что и его учитель Гоббс; 158[525] он не создатель этого понятия. «Естественное» — конек эпохи, отмычка, позволяющая освободиться от оков искусственных правил схоластики, Церкви или государства. Я оставляю выражение «закон природы» в ссылках на сочинения Локка, изданные при советах, но в выписках из этих сочинений позволю себе заменить «з. природы» на «естественный закон».

В этом поклонении «естественности» Локк определяет течение мысли на весь XVIII век. Потом придет Руссо… Но я забегаю вперед.

О «естественном состоянии» человечества писал и Гоббс. Самое странное и важное, что Локк сделал с наследием своего учителя — это переоценка «естественного состояния». Из ужасного оно стало прекрасным. Если для Гоббса «естественное состояние» — темный карман истории, из которого нужно скорее выбраться, то для Локка оно и идеал, и ответ на все вопросы. 159[526]