Консильерита. Книга 2

Виктория Утам

Консильерита. Книга 2

Пролог

Ночной Сеул задыхался от собственной плотности, и выцветший оранжевый тент уличной забегаловки, забившийся в узкую щель между безликими стеклянными высотками, казался единственным убежищем от этого бетонного пресса. Внутри пахло раскалённым на старой плитке кунжутным маслом, дешёвым алкоголем и едким паром от бурлящего чана с рыбными отварами.

Пространство под брезентом было крошечным до клаустрофобии: низкие, шаткие пластиковые табуреты, липкие от многолетнего жира столы и одинокая голая лампочка под потолком, которая качалась от сквозняка, швыряя по углам рваные, грязные тени. Этот тесный, прокуренный полумрак жил по своим законам, отрезанный от остального мира тонкими стенами из плотного полиэтилена.

А прямо за провисшим брезентом, всего в паре шагов, ворочался безразличный многомиллионный гигант. Внутрь просачивался лишь глухой, утробный гул мегаполиса — шуршание шин по влажному июньскому асфальту, далёкий вой сирен и глухой рокот надземной эстакады метро. Сквозь мутные, исцарапанные пластиковые окна палатки Сеул казался размытым и чужим: фары пролетающих мимо такси резали темноту неоновыми вспышками, а гигантские медиафасады небоскребов заливали улицу холодным, фальшивым светом, который бессильно увязал в удушливой ночной духоте.

Хозяйка уже готовилась к закрытию, лениво смахивая грязным полотенцем крошки прямо на затоптанный пол, когда в проходе появилась молодая женщина. Высокая для кореянки, она обладала странной, нездешней и глубокой, чуть уставшей красотой. Темно-русые волосы были стянуты в тугой высокий хвост, а узкие потёртые джинсы и водолазка ярко-красного цвета резко разрезали полумрак забегаловки.

Женщина замерла на мгновение, давая глазам привыкнуть к тени после неонового уличного света, и принялась шарить взглядом по опустевшему залу. Хозяйка смерила гостью равнодушно-недовольным взглядом, сделала какие-то свои выводы и махнула в сторону дальнего угла, под самое пластиковое окошко:

— Вы к этому? Долго же вас несло. Я уж думала в полицию звонить. Дружок-то его давно сбежал, а этот… Прогнать бы в шею, да одет слишком прилично, связываться не хочется.

Не говоря ни слова, женщина прошла между пустыми табуретами. За указанным столом сидел мужчина, пьяно уткнувшись щекой в согнутую руку. Она резко тронула его за локоть:

— Вставай, Кан Тэ-хён. Пошли.

— А-а?.. — протянул тот, перекатывая голову на другую сторону и болезненно щурясь на яркую водолазку. — Ты кто?.. — И вдруг его лицо расплылось в глупой, блаженной улыбке. — Лин-на-я… Ты всё-таки пришла…

— Не смей меня так называть, — отрезала она, и в голосе звякнул лёд. — Вставай. Не тащить же мне тебя на себе.

Чтобы ускорить процесс, она жёстко ткнула его коленом в бок. Кан Тэ-хён лишь глухо, невнятно застонал, но даже не попытался подняться.

Пришлось ей всё-таки взваливать его себе на плечо.

Какой бы высокой и крепкой она ни была, под весом крупного мужчины она едва не согнулась вдвое. С трудом удерживая равновесие, она попыталась заставить его переставлять ноги и не наваливаться всем телом, но Тэ-хён лишь пьяно икнул. Обхватив её за плечи, он уткнулся носом в тёмно-русую макушку и шумно втянул воздух.

— М-м, Лин-на… — промычал он, обдавая её запахом соджу. — А ты знаешь, что я… я, кажется, тебя любу… люблу…

Язык не слушался, и он так и не смог выговорить последнее слово.

— Дурак ты, Кан Тэ-хён, — с какой-то особенной, злой печалью выдохнула женщина и потащила его к выходу. У самого бордюра, тускло поблёскивая в свете фонарей, их уже поджидало такси с заведённым мотором.

На пороге Тэ-хён умудрился обернуться. Неуклюже взмахнув свободной рукой, он крикнул в глубину палатки:

— Спасиба, аджумма!..

— Тьфу на тебя, — махнула полотенцем старуха. — Напился же, бедолага… Хоть бы девку свою пожалел.

— Она не моя, — промямлил Тэ-хён, пока женщина тащила его через тротуар к такси. — Но она мне нравится. Что бы там Пан-сок ни говорил… я люблю её больше, чем он свою.

— Дурачьё… Любите-то вы одну и ту же, — проворчала вслед уходящей паре хозяйка, но её слов уже никто не услышал.

Тяжёлая брезентовая штора за их спинами захлопнулась, разом отрезав душный кокон забегаловки от холодного сияния ночного Сеула.

Пожилая хозяйка устало опустилась на низкий пластиковый табурет, положив серую от жира тряпку на колени. Сил убирать не было. В голове до сих пор крутился пьяный, яростный спор, который двое ночных посетителей вели тут битый час — глупый спор о том, чего на самом деле хотят женщины.

— Эх, мужчины, мужчины… — с горечью прошептала она в пустой зал. — Какие же вы дураки. Не нужны нам ни герои, ни спасатели, ни мешки с деньгами. Эта твоя Лин-на, может, и сама себя спасти способна. Да только с чем она останется, когда спасётся?

Женщина обвела обречённым взглядом своё заведение.

— Придут, наобещают всего, хвост распушат, а потом ищи-свищи их. А баба одна кукует. А мы ведь этого до смерти боимся. — Она вздохнула. — Не подвиги твои ей нужны. Ты приди, обними её и скажи вместо этого привычного «люблю»: «Я здесь. И я с тобой. Даже если не ждёшь».

Старуха со стоном распрямила натруженную спину и поплелась за стойку. Кроме неё эту грязь никто не разгребет. А завтра наступит новый день, и к ней снова придут точно такие же горестные пьяницы, заливать соджу и макколи своё уязвлённое эго.

Снаружи глухо хлопнула дверца машины, и такси плавно влилось в неоновый поток сеульских улиц.

На заднем сиденье Тэ-хён глубже уткнулся носом в красное плечо женщины. Его губы едва шевелились, а дыхание обжигало ей шею, когда он едва слышно прошептал в полузабытьи:

— Я здесь… И я не уйду. Даже если ты меня не ждешь.

Глава 1. Принятие

— Я здесь… И я не уйду, — едва слышно простонал Тэ-хён.

— Да здесь я, здесь, — раздался над головой мягкий, но уверенный голос. — Десятый раз уже спрашиваешь.

Чья-то ладонь в его руке дрогнула, пытаясь высвободиться. Он попытался удержать её — слабо, жалко, но пальцы не слушались. В затуманенном мозгу забился тревожный звоночек: что-то было не так. Не те интонации. Не тот ритм.

— Нет, — вдруг понял он, с трудом ворочая пересохшим языком. — Не «здесь я». А «я здесь». Я не уйду!..

— Конечно, не уйдёшь, — отозвалась она. — Ты же голову от подушки оторвать не можешь.

Голос был мучительно знакомым. Но не её.

Тэ-хён собрал остатки сил, пытаясь приподняться, но прохладные пальцы бережно, но настойчиво вернули его обратно. К горящему лбу прикоснулась влажная ткань — и пульсирующая боль в висках, словно неохотно отступив, начала стихать. В этот момент он готов был лежать так вечно: не двигаясь, не дыша. Любая попытка подумать отзывалась в теле противной тошнотой и ломотой.

От прикосновений женских рук становилось легче. Закрыв глаза, он по-детски прижался щекой к чужой ладони, отчаянно ища утешения.

— Как хорошо… Спасибо, что пришла.

— Тэ-хён, ты ведёшь себя как малолетка, — вздохнула она.

В этой привычной строгости и лёгкой хрипотце от недосыпа он наконец узнал Хан-ну. Тэ-хён резко открыл глаза и на этот раз уже не позволил уложить себя обратно.

— Ты?.. Что ты здесь делаешь?

— Вот блин, — фыркнула она, отворачиваясь к тазику с водой. — Так и знала, что всё закончится именно этим. Зачем пил, раз не умеешь? Да ещё и в одиночку.

— Я не один… С другом был, — пробормотал он, тщетно пытаясь склеить осколки вчерашнего вечера.

— А-а, с тем самым, который отвечал по твоему телефону? — съязвила Хан-на. — Приятный голос. И очень, знаешь ли, заботливый.

Тэ-хён на мгновение замер, переваривая информацию:

— Так это ты мне звонила?

И в эту секунду он почувствовал, как сердце рвётся пополам — от дикой смеси облегчения и резкой, выжигающей боли.

Преодолевая тошноту и тяжёлое вертиго, Тэ-хён сел. Бросил взгляд на телефон. В последних звонках значилось «Мой босс» — именно так у него была записана Хан-на.

Под ногами тускло поблескивали крашеные деревянные половицы. Он сидел на кожаном диване в холле её дома. Прямо перед ним были распахнуты французские двери, ведущие в сад, который казался умытым и обновлённым после ночной грозы.

Это была её личная крепость на окраине Сеула. Терраса во французском стиле, густой запах влажной земли и цветущего жасмина, и оглушительная тишина, в которой, казалось, можно расслышать, как раскрываются бутоны.

Вчера вечером звонила не Лин-на. Звонила Хан-на. Это ей Пан-сок ответил, когда у самого Тэ-хёна не хватило сил даже сдвинуть ползунок на экране.

— Зачем ты звонила? — спросил он, мучительно подавляя подступивший к горлу ком.

— Ты пропал. Ни звонков, ни сообщений — три недели тишины. Я начала беспокоиться, — Хан-на сидела в кресле напротив, как всегда спокойная и собранная.

Солнечный луч, пробившийся сквозь ажурную занавеску, замер у её ног, едва касаясь мысков простых домашних туфель. На ней были джинсы и свободная льняная рубашка цвета морской волны с небрежно закатанными до локтей рукавами.

Тэ-хён судорожно сглотнул, цепляясь за ускользающую мысль. Вчера она была в тех же самых джинсах. Но сверху была другая вещь. Тонкая водолазка красного цвета. «Ярко-красного, не бордового», — поправил он самого себя.

Как он мог так ослепнуть? Лин-на никогда, ни при каких обстоятельствах не носила ничего, кроме чёрного и вишнёвого. Это было её личным манифестом, её визитной карточкой. Как его воспаленный мозг вообще мог предположить, что гордая, недосягаемая Лин-на снизойдет до того, чтобы собирать его, мертвецки пьяного, по дешевым уличным забегаловкам? Идиот. Какой же он идиот…

Теперь он боялся посмотреть Хан-не прямо в глаза. Знал: она всё поняла, но опускаться до банального унижения или расспросов не станет. Тэ-хён буквально кожей чувствовал её взгляд — твёрдый и спокойный, без тени брезгливого осуждения или наигранного сочувствия. От этого становилось только хуже. Он отчаянно пытался вспомнить, что именно наговорил ей в беспамятстве.

— Я сильно буянил? — спросил он, прощупывая почву.

— Нет. Если не считать того, что мне пришлось тащить тебя через весь сад, а на пороге ты рухнул лицом в мой любимый розовый куст и сломал его.

Тэ-хён зажмурился и закрыл лицо руками. Комната снова качнулась, вертиго накатило с новой силой.

— Прости… Это ужасно.

Он бегло оглядел себя. Вчерашняя одежда была перепачкана землей, локоть ныл от тупой боли. И тут в памяти болезненной вспышкой всплыл кусок ночи: то, как он, шатаясь, навалился на женские плечи, абсолютно уверенный, что держится за Лин-ну. Всплыло то мимолетное, острое ощущение абсолютного счастья, которое оказалось фальшивкой.

— И больше ничего? — едва слышно прошептал он.

Хан-на не спеша закинула ногу на ногу и сцепила пальцы в замок на колене. Качнулась вперёд, словно взвешивая на невидимых весах, стоит ли продолжать этот разговор.

— Потом ты свалился на диван…

Тэ-хён едва заметно кивнул. Это хотя бы совпадало с его собственными обрывками воспоминаний.

— …пытался поймать мою руку. Просил не уходить. Умолял просто посидеть рядом.

Внутри у Тэ-хёна всё сжалось в тугой холодный узел. Он замер, боясь дышать.

— И сказал, что любишь…

Она произнесла это тихо, почти шёпотом. Словно искренне боялась, что эти слова, сорвавшись с губ, могут взорваться и разнести к чертям их хрупкое утро.

Тэ-хён замер, боясь дышать. Память обожгла внезапным видением: вчера вечером Пан-сок взял его звенящий телефон и, криво усмехаясь, бросил в трубку: «Позаботьтесь о нём. Он вас так любит». Но Тэ-хён был уверен, что на том конце Лин-на!

— … и… ты назвал меня Лин-ной.

Хан-на сделала паузу. Не ради драмы, а просто давая ему время проглотить эту дозу. Без гнева. Без дрожи в голосе. Она констатировала факт с холодным спокойствием врача, зачитывающего смертельный диагноз.

Тэ-хён почувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя лишь онемелую маску. Изнутри опалило яростным, удушливым стыдом. Это не было банальной неловкостью. Это было предательство. Двойное, подлое предательство — по отношению к Лин-не, чье имя он вывалял в пьяной грязи, и по отношению к Хан-не. К их чистой дружбе. К тому хрупкому доверию, которое они годами собирали по осколкам.

Сквозь щели между пальцами он смотрел на неё, теряя связь с реальностью. Сон это? Наказание за то, что позволил себе слабость? За то, что сорвал табу с имени, которое должно было остаться похороненным на самом дне памяти?

А Хан-на просто сидела напротив. Смотрела прямо, не мигая, не торопя события. Она знала: сейчас решает не то, что уже сказано, а то, что последует за этим. Одно неловкое движение, одна глупая ложь — и между ними снова вырастет глухая стена, которую они так долго и мучительно разбирали по кирпичику.

— Это та самая? — спросила она наконец, нарушив тишину. — Твой новый босс? Та, которую ты ещё месяц назад ругал на чём свет стоит?

Тэ-хён смолчал. Лишь уставился в пол, где на крашеных досках дрожали солнечные блики. Где-то в глубине сада беззаботно зачирикала птица, подчёркивая абсурдность момента. Внутри ворочалась мёртвая, сквозная пустота и билась одна-единственная мысль, острая, как игла: «Она не так, кого я люблю».

Но произнести это вслух было выше его сил. Не сейчас. Не ей.

Хан-на прочитала всё по его позе. Медленно кивнула — один-единственный раз. Ни тени удивления. Ни капли видимой горечи. Словно она с самого начала знала, что этот финал неизбежен.

Тяжёлое молчание повисло между ними, удушливое, как предрассветный туман над низиной. Ни один не шевелился. Ни один не решался поднять взгляд. Лишь лёгкий сквозняк лениво шевельнул ажурную занавеску у французских дверей, впуская в холл густой, приторный запах прогретой солнцем земли.

Хан-на медленно поднялась с кресла и подошла к окну. Замерла спиной к Тэ-хёну, упрямо скрестив руки на груди, словно защищая от внешнего мира что-то очень хрупкое внутри себя.

— Я когда-то пообещала себе, что больше никогда этого не допущу, — тихо произнесла она, глядя в залитый солнцем сад. — Не стану той, к кому приползают, когда паршиво. Кому звонят от глухого одиночества. Кто всегда под рукой, но никогда — на первом месте.

Тэ-хён зажмурился. Ему до боли хотелось выкрикнуть: «Ты всегда была для меня особенной!» Но смолчал. Понимал, что сейчас это прозвучит как жалкая попытка откупиться словами, как фальшивое искупление вины.

— Я ведь не собиралась ехать, — продолжала Хан-на, не оборачиваясь. — Дважды порывалась положить трубку. Но потом услышала голос твоего приятеля… и поняла, что, если останусь дома, ты так и будешь валяться на грязном полу в переулке. Совсем один. Это было бы… не по-человечески.

Наконец она повернулась. Её взгляд не был ни злым, ни жалостливым. Просто смертельно уставшим. И от этого — честным до судорог.

— Я больше не буду ничьим убежищем, Тэ-хён. Твоей тихой гаванью, где можно переждать шторм. Я хочу быть кем-то настоящим. Для тебя… или для кого-то другого.

Он сидел неподвижно, низко опустив голову. Сухой, тяжёлый пульс стучал где-то в самом горле, мешая дышать.

— Я сейчас сам ничего не понимаю, — хрипло выдавил он. — Не знаю, что это… любовь или дурацкая, больная зависимость. Но я знаю одно: когда я открыл глаза и услышал твой голос… мне впервые за всю ночь стало легче.

Хан-на горько и едва заметно улыбнулась — так тонко, что эта улыбка почти растворилась в утреннем свете.

— Это ничего не изменит, Тэ-хён, — тихо, но твёрдо отрезала она. — Пока ты сам не поймешь, кто ты есть без своей вечной боли, без подсознательной потребности кого-то винить или к кому-то бежать… Нам лучше вообще не встречаться.

Он молча кивнул. Принял её условия без единого слова спора.

— Я уйду, как только смогу твёрдо стоять на ногах, — пообещал он.

— Не торопись, — мягко отозвалась Хан-на. — Отлежись. Я сейчас сварю кофе, а потом уеду на работу. Уйдешь, когда окончательно отпустит. Ключ оставишь в вазоне с гибискусом.

Она ушла на кухню. Тэ-хён из холла наблюдал, как она привычно перемещается от шкафчиков к столу, от стола к плите. Слушал, как уютно поскрипывают половицы под её мягкими шагами, как шумит вода и начинает ворчать закипающая турка.

Хан-на ни разу не обернулась. Будто кожей чувствовала его тяжёлый взгляд и понимала: если сейчас обернуться и встретиться глазами, это хрупкое, вымученное равновесие разлетится вдребезги.

Сколько раз он сидел вот так же и думал, что именно в этом и заключается счастье? Тихое, незамутнённое, безопасное. Рядом с человеком, которому ничего не нужно доказывать. Который будет волочь тебя на себе сквозь грязь, зная, что в бреду ты назовешь её чужим именем. Который просидит у твоего дивана всю ночь, слушая пьяную исповедь. Не потому, что слаб и зависим. А потому что оказался намного сильнее собственного разочарования.

Так почему же прямо сейчас, глядя на неё, он задыхается от мыслей о другой?

Сердце оставалось глухо к голосу разума. Оно упрямо билось в такт совершенно другому имени, другому лицу и чужой, разрушительной боли.

* * *

На кухне загремела посуда, хлопнула дверца холодильника, а затем до холла донёсся тонкий, горьковатый аромат свежесваренного кофе. Хан-на поставила кружку на столик возле дивана и ушла. Дала ему передышку. Ушла, оставив его наедине со своим личным адом.

Тэ-хён снова откинулся на подушки и закрыл глаза. Проклятая головная боль не утихала, но теперь её заглушала другая, куда более страшная — память. Перед мысленным взором, точно кадры испорченной кинопленки, закрутились события вчерашнего дня. Дня, когда его жизнь в очередной раз пустили под откос.

Роскошный кабинет Председателя конгломерата. Удушливый шлейф её дорогого парфюма. Его собственные ботинки, предательски тонущие в густом ворсе ковра…

Его вызвали туда как на расстрел. Формальным поводом послужила дурацкая потасовка у кофейного автомата — Тэ-хён тогда едва не размазал по стене Кима из службы безопасности, посмевшего распускать свой грязный язык. Но Тэ-хён стоял перед Патриархом империи навытяжку не ради самооправдания. Он ждал её слова. Он защищал её честь.

А она… Она превратила его преданность в угрозу и расчётливо вышвырнула вон, обменяв на свой бронированный панцирь чеболей.

Мужское эго исходило глухой, уязвленной злостью. Его оскорбили. Растоптали. После всего, что между ними было, после той безумной ночи, когда их границы стёрлись в пепел, она посмела говорить с ним сухим, канцелярским языком рапортов. Его помыслы были чисты, его верность — абсолютна. За что же она выставила его чудовищем и банальным нарушителем дисциплины?

И вдруг сквозь эту слепую, обиженную гордость пробилась странная, колющая мысль.

Тэ-хён отчётливо вспомнил, как побелели костяшки её пальцев, когда она мёртвой хваткой вцепилась в подлокотники кресла. Как яростно сверкнули её зелёные глаза. Это был вовсе не тот взгляд, к которому он привык, — не ледяной, убийственный холод, с каким она обычно уничтожала врагов. Её глаза были слишком горячими. В них полыхал лихорадочный, болезненный огонь. Именно его Тэ-хён и пытался залить алкоголем в ночной палатке до полного беспамятства.

Вчера он думал, что этот огонь был направлен на него, чтобы выжечь дотла. Но теперь понимал: нет. В её глазах плескался чистый, первобытный страх. Она словно сама горела изнутри. Так смотрит человек, которого загнали в угол.

Тэ-хён нахмурился, чувствуя, как привычная картина мира даёт глубокую трещину. Мужская гордость всё ещё не позволяла забыть унижение публичной пощёчины, но что, если в той дуэли первым спустил курок именно он? Что, если его «благородная» защита ударила по ней больнее всех офисных сплетен? Он считал свои чувства бесценным даром, но для Лин-ны они могли стать тяжёлым, удушающим поводком, который она в панике попыталась перерубить вместе с его карьерой.

Он ещё не понимал, как именно, но он её ранил. Своей искренностью, своей силой, своим упрямым отказом играть по правилам её фальшивого мира? Но это внезапное осознание обожгло его изнутри сильнее, чем палёная соджу вчера вечером.

Вслед за образом Лин-ны в раскалывающуюся голову пробились осколки вчерашнего разговора с Пан-соком.

Они притащились в ту грязную уличную палатку только потому, что Тэ-хёну жизненно необходимо было залить пожар в груди и растворить в алкоголе яд обиды. Он в любом случае пошёл бы нажираться в одиночку, но Пан-сок не бросил друга и увязался следом. Они не выбирали место — просто свернули в первый попавшийся переулок под оранжевый тент, куда Тэ-хёна повело волчье чутьё.

— Как ты умудрился так взбесить госпожу Лин-ну, что она аж маску свою безупречную потеряла? — спрашивал Пан-сок, до краев наполняя его рюмку прозрачной соджу.

— А разве в рапорте этого ублюдка Кима ничего не было? — буркнул Тэ-хён, остервенело прожёвывая острое кимчи.

Ему было физически неприятно слышать имя Лин-ны из чьих бы то ни было уст. Даже от Пан-сока. Едва покинув поместье, Тэ-хён жёстко приказал себе вычеркнуть эту женщину из мыслей. Всё, она в прошлом. И пускай внутри её имя до сих пор крутилось на повторе, как заезженная пластинка, упрямая гордость требовала сжечь мосты. Ушёл — значит отрезал.

— Нет, Ким написал только, что это был «бытовой конфликт на почве личной неприязни».

— Надо же. Значит, у этого слизняка осталась капля стыда, — Тэ-хён криво усмехнулся. — Да забудь. Неважно уже. Не хочу о ней ни вспоминать, ни думать. Прости… Я подставил тебя перед начальством.

Выпили. Горькая жидкость привычно обожгла горло.

— Что теперь делать думаешь? — Пан-сок внимательно посмотрел на него сквозь брезентовый полумрак.

— Не знаю. Вернусь в Пусан, к родителям. Буду искать новую работу.

— Только не вздумай опять наниматься грузчиком на склады, — хмуро бросил Пан-сок. — Хватит с тебя. Я лично прослежу, чтобы из Синджин тебе выдали чистую рекомендацию.

— Да не нужна мне никакая рекомендация! — Тэ-хён со стуком опустил рюмку на липкий пластик. — Тем более от неё.

— Да что, к чёрту, между вами произошло? Ты сделал ей что-то? — в голосе Пан-сока промелькнула странная, ревнивая нотка. — Она потом ещё полчаса с пеной у рта доказывала Председателю, что уволить тебя — единственно верное решение. Старик был против. Но она настояла. Намертво встала.

Тэ-хён издевательски фыркнул, будто и не сомневался в таком исходе:

— Вот у неё и спроси. Вы же с ней, кажется, на короткой ноге.

— Не на короткой… — Пан-сок на мгновение замялся, подбирая слова. — Просто я её уважаю. Она… она совсем не такая, как все думают.

— А какая? — взъерепенился Тэ-хён, полоснув друга предупреждающе острым взглядом. — Холодная? Бесчувственная? Самовлюбленная, запертая в своем хрустальном замке стерва?

— Да нет же! — Пан-сок аж подался вперёд. — Она душевная. Милая. И очень ранимая.

Тэ-хён с глухим сомнением уставился на приятеля, пытаясь поймать его в фокус сквозь хмельное марево:

— И где это ты умудрился увидеть её такой?

Пан-сок тут же отвёл взгляд, судорожно дёрнув желваками:

— Просто видел.

Тэ-хён отвернулся, мгновенно потеряв интерес к его отмазке. В груди по-прежнему клокотала злая, ядовитая обида после дневного унижения. Рассудок упрямо гонял по кругу колкие ответы, которые он должен был бросить Лин-не в лицо прямо там, в кабинете. Должен был, но смолчал. А зря. Каким же он был дураком…

— Чего ей не хватало? — бормотал он себе под нос, полностью наплевав на присутствие друга. — Я ведь псом за ней ходил. Берёг каждую её тайну. Молча прикрывал спину. Что этим бабам вообще нужно?

Вопрос был риторическим, брошенным в темноту прокуренного тента. Но всколыхнувшийся алкоголь поднял со дна души старый ил. Все накопленные годами обиды на женщин разом полезли наружу. Вспомнилась Ын-ми, малодушно предавшая его в самый чёрный момент его жизни. Лин-на, которая попользовалась его преданностью и выставила за дверь как отработанный материал. И даже мать… которая так и не смирилась с его выбором, проклинала армию и откровенно радовалась, когда его с треском попёрли со службы.

— Чего им, чёрт возьми, нужно?..

— Безопасности, — хмуро бросил порядком захмелевший Пан-сок. Тэ-хён, сам того не замечая, выплеснул свою боль слишком громко. — Обычной безопасности, — повторил приятель, опрокидывая в себя остатки соджу, и зычно крикнул хозяйке: — Эй, аджумма, повтори!

Старуха в заляпанном жиром цветастом фартуке подошла шаркающей походкой. Одной рукой она ловко сгребла со стола пустую тару, а другой с глухим стуком выставила свежую батарею зелёных бутылок.

— Вот взять, например, твою Ын-ми, — Пан-сок пьяно повел рукой, в которой дымилась зажатая между пальцев сигарета.