Выжить за двоих

Один — пожилой, с усами, ходил медленно и никогда не смотрел в их сторону дольше секунды. Второй — моложе, худой, с беспокойными руками, которые всё время что-то делали: теребили ремень, проверяли телефон, барабанили по стене. Он нервничал. Ксения не знала, хорошо это или плохо — нервный охранник. Ирина, она замечала, наблюдала за ними. Тихо, без очевидного интереса — но наблюдала. Ксения поймала это на второй день: мать смотрела на охранника с усами чуть дольше обычного, когда тот ставил еду. Не пристально — просто внимательно. Как смотрят на что-то, что может оказаться важным. Ксения не спросила, о чём она думает. Она вообще старалась не думать — в том смысле, что старалась не додумывать до конца. Начинала мысль и обрывала её в том месте, где становилось совсем темно. Зачем их сюда привезли — обрыв. Что будет дальше — обрыв. Знает ли кто-нибудь, где они — обрыв. Но мысли не слушались. Они додумывались сами, пока она спала, и она просыпалась с ощущением, что внутри что-то сжато в кулак и не разжимается. На третий день — или четвёртый, она потеряла счёт — Ксения проснулась от звука и не сразу поняла, что это. Потом поняла. Мать сидела на кровати, лицом к стене, и плакала. Беззвучно — плечи чуть двигались, только и всего. Она не знала, что Ксения не спит. Или знала, но не могла больше держаться. Ксения смотрела в потолок и не шевелилась. Она не знала, что делать с этим. Всю жизнь мать была для неё кем-то, кто не нуждается — не нуждается в разговорах, в присутствии, в утешении. Человеком-функцией: деньги на столе, ужин в холодильнике, записка на холодильнике. Теперь эта женщина сидела в двух метрах от неё и плакала в стену, и Ксения вдруг остро, физически ощутила, как мало она о ней знает. Совсем мало. Почти ничего. Ирина перестала плакать так же тихо, как начала. Помолчала. Легла. Через какое-то время дыхание выровнялось. Ксения лежала и смотрела в темноту. За окном под потолком небо начало светлеть — медленно, почти неохотно. Полоска из чёрной стала тёмно-синей. Потом серой. День. Снова день. Который по счёту — она не знала. Ксения не спала. Мама тоже не спала. Они лежали рядом и оба делали вид, что спят. Потом мама тихо сказала: — Ксюша. Я буду говорить с ними. С охраной, с кем угодно. Буду объяснять, что я полезна, что меня не нужно от тебя отделять. Что бы я ни говорила — ты молчишь. Не возражаешь. Не объясняешь. Просто молчишь. — Почему? — Потому что не знаем ещё, кто здесь что понимает. Лишнее слово может дорого стоить. — А ты? Тебе не дорого обойдётся? Молчание. — Я взрослая, — сказала мама. — Это моя работа. — Это не работа. — Ксюша.

— Что? — Доверяй мне. Ксения закрыла глаза. Доверяй мне. Странно было слышать это здесь — в этой комнате, в этом месте. И странно было то, что она — доверяла. Несмотря на всё, несмотря на два года молчания и выпускной, который мама пропустила. Доверяла — потому что мама была здесь. Потому что не спряталась в себя, не закрылась. Потому что думала вслух и не врала. Утром пришёл охранник с едой — хлеб и что-то в миске. Поставил молча. Ушёл молча. Мама ела. Ксения ела. Смотрели на стену напротив. — Что будем делать? — спросила Ксения. — Смотреть, — сказала мама. — Слушать. Запоминать. — Зачем? — Потому что информация — это всё. Сколько охранников, когда меняются, куда ведут коридоры, где выход. Это можно узнать, даже сидя в этой комнате. Просто нужно слушать. Ксения посмотрела на маму. — Ты думала об этом раньше? До того, как всё случилось? — О чём? — О том, что делать, если попадёшь в такое. — Нет, — сказала мама. — Никто об этом не думает заранее. — Тогда откуда ты знаешь? Мама помолчала. — Я всю жизнь работаю с людьми, которые хотят от меня чего-то, — сказала она. — И всю жизнь ищу, что нужно им дать, чтобы получить то, что нужно мне. Это просто переговоры. Другой масштаб, но то же самое. Ксения смотрела на неё. — Это переговоры? — Пока — да. — А потом? — Потом посмотрим..

Глава девятая

Цена

Они пришли ночью. Ксения не сразу поняла, что происходит, — только что спала, и вдруг засов лязгнул не так, как обычно. Не равнодушно. Резко. Нетерпеливо. Она открыла глаза в темноту и не двинулась. Что-то внутри уже знало — ещё до того, как разум успел догнать. Что-то животное, старое, которое не рассуждает, а просто сжимается. Шаги за дверью были другими. Не те шаркающие, привычные — с едой и молчанием. Эти были тяжёлые, с паузами, как будто люди за дверью не торопились, потому что знали: никуда не денешься. Потом — голоса. Низкие, с смешком. Слов Ксения не разобрала, но интонацию поняла сразу. Такую интонацию она слышала раньше — на улице, поздно, когда шла одна и старалась не оглядываться. Засов лязгнул снова — и дверь распахнулась.

В проёме стояли двое. Не те, что приносили еду. Других она раньше не видела — один широкоплечий, с короткой шеей и тёмными влажными глазами, второй помоложе, жилистый, с запахом алкоголя, который чувствовался даже с расстояния. Оба навеселе — не пьяные, хуже. Расслабленные. Уверенные. Фонарь в руке широкоплечего ударил по глазам. Ксения зажмурилась — рефлекторно, как от удара — и в эту секунду, пока она была слепой, услышала, как скрипнула кровать матери. Ирина тоже проснулась. Или не спала. Широкоплечий посветил фонарём — сначала на Ирину, потом задержал луч на Ксении. Медленно. Изучающе. Как будто выбирал в магазине, никуда не спеша. Сказал что-то жилистому по-испански. Тот засмеялся. Ксения не понимала языка. Но она поняла. Она поняла — и внутри всё стало белым и пустым, как выжженное поле. Жилистый сделал шаг вперёд. Один. Просто чтобы посмотреть, что будет. Проверял. Ксения не пошевелилась — не потому что была спокойна, а потому что тело отказало, отключилось, как будто мозг уже не управлял им. Она сидела на кровати и смотрела на него и чувствовала, как что-то в груди сжимается так сильно, что почти не остаётся места дышать. Широкоплечий что-то сказал — коротко, с ленивой интонацией человека, которому всё позволено, который это знает и давно перестал скрывать. Ирина встала с кровати раньше, чем они сделали следующий шаг. Встала — и оказалась между ними и дочерью. Она была готова на всё ради дочери, абсолютно на всё. Даже если ей придётся пройти семь кругов ада. Не бросилась, не закричала. Просто встала. Спокойно, как встают между ребёнком и дорогой. — Подождите, — сказала она по-английски. Голос был ровным. Почти деловым. — Послушайте меня. Широкоплечий остановился — скорее от неожиданности, чем от желания слушать. Посветил фонарём ей в лицо. Она не отвела взгляд. — Она будет кричать, — сказала Ирина, кивнув в сторону Ксении. — Она молодая, она напугана, она будет сопротивляться и шуметь. Вы получите проблемы, а не удовольствие. Тишина. Жилистый перестал улыбаться — прислушивался. — Я опытнее, — продолжала Ирина. Голос не дрогнул. — И я не буду кричать. Возьмите меня. Я сделаю всё, что вы захотите. Широкоплечий медленно повернул голову к жилистому. Что-то сказал — тихо, с интонацией вопроса. Ксения смотрела на спину матери — на прямые плечи, на сцепленные внизу руки, в которых было заметно напряжение, если знать, куда смотреть — и не могла сказать ни слова. Не могла пошевелиться. Что-то происходило с ней изнутри — что-то большое и страшное, чему не было названия, что ломало что-то прямо сейчас, в эту секунду, безвозвратно. Широкоплечий снова посветил на Ксению. Потом на Ирину. Что-то взвешивал. — Мама, — прошептала Ксения. — Нет. Мама, не надо. Ирина не обернулась. — Тихо, — сказала она — тихо, только для неё. — Тихо. Ляг лицом к стене. И не оборачивайся. Слышишь меня? Не оборачивайся. — Мама— — Ксюша. — В голосе был приказ. Твёрдый, без трещин. — Ляг. К стене. Сейчас.

Широкоплечий шагнул вперёд и взял Ирину за руку — грубо, как берут вещь. Она не вырвалась. Пошла. Дверь закрылась. Засов лязгнул. Ксения лежала лицом к стене. Она слышала свой собственный пульс — громко, почти оглушительно. Она зажала уши руками, но это не помогало, потому что звук шёл изнутри. Она не плакала. Она не могла плакать — что-то было стянуто слишком туго, не давало. Она лежала и смотрела в бетон в двадцати сантиметрах от своего лица и считала трещины в нём. Одна. Две. Три. Длинная, похожая на реку на карте. Ещё одна, короткая, упирается в угол. Она считала трещины и не думала. Или думала — но так глубоко, так далеко от поверхности, что это не было похоже на мысли. Это было похоже на что-то, что меняет форму, пока ты не смотришь. Когда дверь снова открылась, она не пошевелилась. Услышала шаги. Тихие. Знакомые. Потом — звук, с которым человек опускается на кровать, когда у него нет больше сил стоять. Долгая тишина. — Всё, — сказала Ирина наконец. Голос был другим — тише, осторожнее, как будто она проверяла, работает ли он ещё. — Всё, Ксюш. Всё закончилось. Ксения не обернулась. Не потому что не хотела. А потому что боялась увидеть — и не знала, как быть с тем, что увидит. — Мам, — сказала она в стену. — Да. — Ты... ты в порядке? Пауза была короткой. Но Ксения услышала в ней всё. — Да, — сказала Ирина. Это снова была ложь. Они обе это знали. Но этой ночью другого не было. За окном под потолком не было ничего — ни звезды, ни света. Просто темнота, плотная и равнодушная. Ксения смотрела в стену и чувствовала, как что-то внутри неё перекладывается — медленно, необратимо, как тектонические плиты, — и то, что было раньше, больше не встанет на прежнее место. Она не знала ещё, как это называется. Она узнает позже.

Глава десятая

Ирина После

Она вернулась в комнату и медленно, будто боясь нарушить хрупкую тишину, опустилась на край кровати. Не легла — лечь сейчас было бы предательством, признанием слабости, которую она не могла себе позволить. Она сидела прямо, словно натянутая струна, и смотрела в стену напротив. Взгляд цеплялся за каждую мелочь, лишь бы не соскользнуть в ту бездну, что разверзлась за спиной. Стена была некрашеной — голый, серый бетон, испещрённый мелкими неровностями и

царапинами. Где-то на уровне глаз расплывалось уродливое пятно от сырости, похожее на выцветшую карту забытого мира.

Ирина заставила себя смотреть только на него. Это была её единственная опора, якорь в шторме.

Это помогало. Помогало не рассыпаться на части.

Ксения лежала лицом к стене — неподвижно, как каменное изваяние. Ирина не видела её лица, но знала, чувствовала каждой клеткой: дочь не спит. Она просто замерла, пытаясь спрятаться от реальности, от боли, которая была слишком велика для одного человека. Ирина слышала её дыхание — тихое, прерывистое, почти неслышное. Оно было единственным звуком в этой звенящей тишине, и этот звук резал по живому.

Ирина сидела и думала о пятне на стене. О том, что его очертания смутно напоминают Сардинию... нет, скорее Корсику. Она была там один раз, целую вечность назад. В другой жизни. До всего этого. Тогда она была другим человеком — лёгким, беспечным, с будущим, которое казалось бесконечным и солнечным.

Там было море.

Не просто вода, а густая, плотная синева, острая и прозрачная до самого дна. Белые скалы, отвесно уходящие в эту синь. И маленький ресторан у самой кромки воды, где деревянные столы были выкрашены облупившейся белой краской.

Она помнила этот ресторан так отчётливо, будто только что вышла из него.

Она заставляла себя думать о нём сейчас — с маниакальной сосредоточенностью, перебирая детали одну за другой, как бусины на чётках. Деревянные столы. Дешёвые бумажные салфетки в стакане. Официант — молодой парень с серьгой в ухе и ленивой улыбкой.

Запах.

Она почти ощутила его — густой аромат моря, смешанный с запахом жареного чеснока и сухого тимьяна. На мгновение он стал таким реальным, что перехватило дыхание.

Она резко оборвала мысль о запахе. Это было слишком близко к настоящему, слишком опасно.

Вернулась к столам. Деревянные, крашеные белым. Краска кое-где потрескалась и облупилась от солнца и соли. На одном из столов была длинная, глубокая царапина — кто-то провёл ножом от злости или от скуки.

Она думала об этой царапине.

Это был её метод спасения. Она открыла его для себя случайно, в тот самый миг, когда поняла: ещё секунда — и она сломается. Не просто заплачет, а рухнет внутрь себя, провалится в пустоту, из которой нет возврата. И тогда некому будет думать о Ксении. Некому будет искать выход. Некому будет стоять между дочерью и этой всепоглощающей темнотой.

Значит, нельзя ломаться.

Значит — царапина на белом столе. Голубая вода до горизонта. Белые скалы под палящим солнцем. Официант с серьгой.

Она сидела и помнила Корсику — отчаянно, упрямо вытесняя из памяти то, что произошло здесь всего полчаса назад.

Это работало.

Почти.

В какой-то момент — она не знала, прошла минута или час — тело предало её. Начала бить дрожь. Не от холода — в комнате было душно. Дрожь шла изнутри, сотрясая всё её существо помимо воли. Руки на коленях сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до боли. Боль была благословением — конкретной, понятной, своей. Она была якорем реальности.

Ксения не оборачивалась.

Ирина была благодарна ей за это молчание. «Хорошо», — думала она, стискивая зубы до скрипа. «Хорошо, что ты не видишь этого». Пусть думает, что мама держится. Пусть верит, что мама — скала, несокрушимая крепость. «Мама в порядке».

Она повторяла это как мантру. Мама сидит и смотрит на пятно на стене. Оно похоже на Корсику. Там был ресторан с деревянными столами и царапиной от ножа. Там было синее море и белые скалы. Там было другое всё.

Дрожь утихала медленно, нехотя, отступая волнами, как морской прилив. Ирина разжала онемевшие пальцы и посмотрела на свои руки. Обычные руки с коротко остриженными ногтями и едва заметной царапиной на костяшке. Её руки.

— Всё, — сказала она в темноту комнаты чужим голосом — тише обычного, но удивительно ровным. Она прислушалась к нему: ровный. Не дрожит. Хорошо. — Всё уже, Ксюш.

Ксения что-то спросила — голос был глухим, надломленным. Ирина ответила — спокойно, почти ласково.

Потом она легла — наконец-то смогла преодолеть это сопротивление собственного тела. Закрыла глаза.

За пятном на стене была Корсика. Синее море било в белые скалы. Огонь свечи в её руках был маленьким и ненадёжным, пламя дрожало от каждого порыва ветра реальности. Но он не гаснет.

Она держала этот образ в голове всю ночь, оберегая его ладонями своего сознания, как держат единственный источник света в кромешной тьме.

Глава одиннадцатая

То ,что между нами

Утро пришло незаметно, словно вор, прокравшийся в их тесную, пропитанную страхом комнату. Полоска света в окне под самым потолком медленно меняла цвет: из серой, как мокрый асфальт, она стала сначала молочной, а потом — почти золотой, словно кто-то разбавил темноту тёплым мёдом. Где-то далеко, в другом мире, за пределами этих стен, закричала птица. Один раз — резко, пронзительно — и тут же замолчала, будто сама испугалась собственного крика в этой мёртвой тишине.

Они обе не спали. Ксения знала это с абсолютной, пугающей уверенностью. Она не видела лица матери, лежавшей за её спиной, но чувствовала это по дыханию — слишком ровному, слишком контролируемому, чтобы быть сном. По той особой, звенящей неподвижности, которая бывает только у людей, отчаянно притворяющихся спящими, чтобы не встречаться с реальностью.

Ксения всё ещё лежала лицом к стене. Обернуться было выше её сил. Не потому, что она не хотела видеть мать. А потому, что она панически боялась того, что может увидеть в её глазах. И ещё больше боялась того, что мать увидит в её собственных.

— Ксюш, — голос Ирины прозвучал тихо, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал оглушительно.

— Да, — отозвалась Ксения, не шевельнувшись.

— Ты не спишь.

— Нет.

Пауза, повисшая между ними, не была тяжёлой или давящей. Она была просто долгой. Как будто обе женщины задержались на краю обрыва, набирая в лёгкие воздух перед прыжком в ледяную воду.

— Я тоже не сплю, — сказала Ирина.

В любой другой день эти слова прозвучали бы как констатация факта, возможно, даже с оттенком иронии. Но сейчас Ксения даже не усмехнулась. Она просто лежала и смотрела на трещину в стене — длинную, извилистую, похожую на высохшее русло реки или шрам на теле мира.

— Мам.

— Да.

— Почему ты это сделала?

Вопрос сорвался с губ раньше, чем Ксения успела его обдумать. Он был глупым, она знала ответ. Знала его каждой клеткой своего тела. Но ей было жизненно необходимо услышать его вслух. Не додумать самой в тишине своего страха, не угадать по взгляду, а именно услышать произнесённым. Потому что есть вещи, которые должны быть названы по имени, чтобы они стали настоящими, чтобы обрели вес и плоть.

Ирина молчала достаточно долго. Так долго, что в груди у Ксении начал разрастаться холодный комок паники: «Может, не ответит. Может, скажет — не надо об этом сейчас. Забудь. Спи».

— Потому что ты моя дочь, — наконец сказала Ирина.

Просто. Без пафоса, без надрыва или театрального героизма. Просто и сухо, как констатация закона природы. Как будто это был единственный возможный ответ на любой вопрос во вселенной.

Ксения почувствовала, как что-то горячее и давящее сжало горло. Она судорожно сглотнула, пытаясь протолкнуть этот комок.

— Я была к тебе несправедлива, — сказала она в стену.

— Ксюш...

— Нет, подожди. — Она перебила мать резко, почти грубо, но не обернулась. Так было легче говорить — в холодный бетон, в извилистую трещину-реку. Говорить стене было безопаснее. — Мне нужно это сказать. Правда нужно.

Тишина стала плотной, осязаемой. Ирина ждала.

— Я думала... я думала, что ты меня не любишь, — голос Ксении дрогнул, но она заставила себя продолжать. Слова полились потоком, освобождая её от груза невысказанного за годы. — Что я для тебя просто... пункт в расписании. Что у тебя есть работа, и Антон этот со своими вечными звонками, и встречи, и всё что угодно — только не я. Что я для тебя обуза, которую нужно иногда выгуливать на море для галочки. Не потому что ты хотела провести со мной время, а потому что так «надо». Хорошая мать должна возить дочь к морю.

Она замолчала на секунду, переводя дыхание. За стеной где-то в глубине коридора что-то скрипнуло — старое дерево или рассохшийся пол — и снова всё стихло.

— Я вела себя как последняя эгоистка, — продолжила она тише. — Я злилась на тебя за всё подряд: за то, что ты пропустила мой выпускной из-за сделки; за то, что тебя никогда нет дома; за то, что ты всегда опаздываешь и выглядишь такой уставшей... Я копила эти обиды, как скряга копит медяки. Я наказывала тебя молчанием — думала, ты заметишь и тебе станет важно. А ты... ты просто старалась выжить и дать мне всё самое лучшее. По-своему, так как умела. А я... я просто не хотела этого видеть.

Голос сорвался на последнем слове и предательски задрожал. Ксения до боли стиснула зубы, ненавидя себя за эту слабость.

— Ксюш... Обернись.

Это было сказано так мягко, так просяще, что тело Ксении само среагировало раньше разума. Она медленно повернулась на другой бок.

Мать лежала на своей узкой кровати — измученная бессонной ночью, с глубокими тенями под глазами и складкой у рта от усталости. Притворяться сильной уже не было сил, и маска безразличия спала с её лица. Но глаза... глаза смотрели прямо на дочь — внимательно, открыто и без малейшей жалости к себе.

— Ты не эгоистка, — сказала Ирина тихо-твёрдо. — Ты ребёнок, которому отчаянно не хватало матери рядом. Это разные вещи. И это моя вина. Только моя.

— Мам...

— Послушай меня. — Ирина приподнялась на локте и села на кровати. Её голос был полон горечи и какой-то запоздалой мудрости. — Я всегда умела зарабатывать деньги. Это был мой талант: решать задачи, договариваться с кем угодно, находить выход из любого лабиринта бумаг и цифр. Это у меня получалось блестяще. А вот просто быть рядом... просто быть... сидеть с тобой вечером и никуда не торопиться... вот этому я так и не научилась за все эти годы. Я думала глупо, по-идиотски думала, что если в холодильнике всегда есть еда и на банковском счёте лежат деньги на твоё обучение, то я хорошая мать.

Она горько усмехнулась сама себе.

— Это оказалось совсем не так.

Ксения смотрела на неё во все глаза. В её взгляде смешались вина, боль и что-то новое — робкое понимание.

— Я боялась... я боялась до ужаса, что ты меня не любишь по-настоящему, — прошептала она почти беззвучно. Так тихо, что слова едва долетели до Ирины через

узкий проход между кроватями. — Не как маму-начальницу или маму-надзирателя... А просто любишь меня как человека.

Ирина смотрела на дочь долго-долго, словно впитывая её образ после долгой разлуки. Потом она медленно встала со своей кровати и подошла к Ксении. Села рядом с ней на самый край матраса так близко, что их плечи соприкоснулись через тонкую ткань футболок.

Ксения не отодвинулась ни на миллиметр.

— Я тебя люблю, — сказала Ирина твёрдо и спокойно. В её голосе звучала гранитная уверенность человека, который наконец-то сказал правду самому себе после долгих лет лжи во спасение. — Я люблю тебя с того самого момента, как ты появилась на свет в этом душном родильном доме двадцать лет назад. И ни одного дня это чувство во мне не менялось и не ослабевало. Ни когда ты смотрела сквозь меня подростком-волчонком; ни когда ты неделями не отвечала на мои сообщения; ни даже когда ты сказала мне однажды...

Она запнулась на секунду.

— ...когда ты сказала мне однажды четырнадцатилетней девчонкой с горящими от злости глазами, что я «не такая мама», какую ты хотела бы иметь.

Ксения вздрогнула всем телом при этих словах. Она помнила тот день до мельчайших деталей: ссора из-за какой-то ерунды с джинсами или вечеринкой... И её собственные слова — ядовитые стрелы пубертата: «Ты вообще меня не знаешь! Ты не такая мама!». Она помнила боль на лице матери в ту секунду.

— Я... я не имела этого в виду тогда... — прошептала она дрожащими губами.

— Я знала это уже тогда, — Ирина чуть заметно улыбнулась уголком губ — улыбкой человека, который давно простил обиду и забыл о ней навсегда. Просто тогда было очень больно слышать это от тебя.

Слёзы хлынули сами собой — горячие, очищающие слёзы облегчения и стыда одновременно. Ксения больше не пыталась их сдерживать или вытирать рукавом. Она просто позволила им течь по щекам.

Ирина тут же обняла её одной рукой за плечи и притянула к себе — так же крепко и надёжно, как тогда в трюме корабля во тьме чужой страны. Ксения уткнулась лицом ей в плечо и плакала навзрыд уже без стеснения и страха показаться слабой.

Здесь это было совсем не стыдно. Здесь это было правильно. Мать пахла не духами из дорогого магазина и не офисной бумагой с запахом кофе из автомата. Она пахла собой: усталостью, теплом живого тела и чем-то ещё — чем-то родным и безопасным из самого раннего детства.

— Мам... — всхлипнула Ксения ей в плечо.

— Да?

— Мы выберемся отсюда?

Ирина ответила не сразу. Ксения почувствовала через ткань футболки, как напряглись мышцы её руки на плече дочери — мать словно собирала всю свою волю в кулак перед ответом.

— Да, — сказала Ирина наконец твёрдо и уверенно так уверенно, что Ксения поверила ей сразу же всем сердцем впервые за последние сутки этот голос не звучал как ложь или пустое обещание чтобы успокоить ребёнка он звучал как клятва данное самой себе обещание выжить любой ценой ради этой девочки у неё под боком

Они просидели так долго может быть час а может быть целую вечность Полоска света в окне под потолком стала совсем яркой затопив комнату золотым сиянием нового дня Снаружи снова закричала птица другая или та же самая которая передумала молчать её крик теперь звучал уже не так одиноко

Потом Ксения медленно подняла голову вытерла мокрое лицо тыльной стороной ладони Её глаза были красными но взгляд стал другим более ясным более живым

— Расскажи мне что-нибудь попросила она тихо

Ирина удивилась чуть-чуть едва заметно вскинув брови

— Что именно?

— Что угодно пожала плечом Ксения Ты когда-нибудь боялась? Раньше До всего этого кошмара Когда-то давно

Ирина задумалась глядя куда-то поверх головы дочери словно перелистывая страницы своей памяти назад

— Боялась сказала она после долгой паузы Когда ты родилась Я держала тебя на руках в роддоме первый раз после того как тебя унесли помыть Ты была такая крошечная такая красная вся сморщенная но уже с характером И я смотрела на тебя лежащую у меня на руках под этой казённой лампой И думала Господи я понятия не имею что мне с тобой делать Совсем никакого плана никакого опыта Я была напугана до смерти

Ксения слушала затаив дыхание

— И что ты сделала? спросила она шепотом

Ирина посмотрела ей прямо в глаза с той самой гранитной решимостью которую Ксения знала всю свою жизнь