Выжить за двоих

Пауза. — Дашь потом? Ксения подняла взгляд — чуть удивлённо. Мама обычно читала деловые книги. Что-то про управление и эффективность. — Дам, — сказала она.

Это был маленький момент. Незначительный — книга, три слова. Но Ирина почувствовала что-то тёплое и хрупкое внутри себя (или это был просто ветер с моря), как первый лёд на Неве в ноябре: ещё нельзя стоять, но уже можно видеть его блеск.

В обед они пошли в ресторан при отеле. Ксения взяла греческий салат и что-то с морепродуктами (креветки пахли дымом), Ирина — рыбу (дорадо). Официант был молодой (лет двадцати), смешливый (смуглый до черноты), говорил по-русски с акцентом («Си-стра!») и называл их сёстрами — они засмеялись одновременно (это было неожиданно приятно), и это было первое искреннее проявление эмоций между ними за долгое время. — Сёстры! — повторила Ксения за официантом (когда он отошёл). — Это комплимент мне или оскорбление тебе? — Комплимент тебе! — сказала Ксения. И чуть улыбнулась. Не широко. Чуть-чуть. Но улыбнулась.

После обеда Ксения пошла в номер — хотела поспать («сиеста», как сказал бы официант). Ирина осталась у бассейна (вода была тёплой) со стаканом белого вина (которое оказалось неожиданно хорошим) и сидела в шезлонге (плетёном), слушала плеск воды и детский смех у горки.

Она думала: может быть всё не так сложно? Может быть просто нужно было место? Где нет работы и расписания? Где можно сидеть и ничего не делать и не чувствовать за это вины? Может быть за десять дней они успеют?

* * *

Глава третья

Отдых

Ночью Ксении написал Паша.

Они переписывались с выпускного — осторожно («Привет»), ни о чём («Как отдых?») и обо всём одновременно («У тебя хорошие фотки»), как переписываются люди которые оба чувствуют что-то ,но не знают ещё можно ли это называть. Паша был из тех мальчиков ,которые кажутся проще чем есть: молчаливый (в жизни), рыжеватый (волосы выгорели на солнце к концу мая), с привычкой смотреть чуть мимо собеседника когда думает или стесняется. На выпускном он сказал ей: «У тебя хорошие фотографии». Она тогда удивилась: он видел её страницу значит заходил туда специально? Это что-то значило? Теперь он писал из Петербурга где готовился к поступлению в Политех («Математика это жесть») и спрашивал как море. > Тёплое написала она. И синее. Очень синее

Завидую написал он.

Приезжай написала она и сразу почувствовала что написала лишнее.Удалить нельзя он уже прочитал

Далеко, написал он .Потом смайлик. Потом расскажи потом как там

Она лежала в темноте их номера, шторы были плотно задёрнуты кондиционер тихо гудел ,создавая белый шум который помогал уснуть ,но сон не шёл. Она лежала и думала о нём .Не сильно, просто так как думают о чём-то приятном и неопределенном. Он нравился ей своей тишиной ,тем что не заполнял пространство словами .Таких людей она понимала .Она сама была такой же внутри

Утром мама предложила поехать на рынок — в старый город посмотреть. Ксения согласилась. Почему нет она любила рынки, любила запахи специй и кожи, любила как там всё лежит вместе без системы, без логики, просто жизнь кипит.

Они взяли такси маленькое, жаркое, с качающейся игрушкой на зеркале. Водитель говорил без остановки по-турецки в телефон. За окном мелькал город не курортная часть ,настоящая. Узкие улицы бельё на верёвках, кошки на подоконниках.

— Смотри, сказала Ксения. Кошки везде

— В Стамбуле их вообще тысячи говорят.

— Мы не в Стамбуле.

— И здесь, видишь.

Ксения достала телефон не потому что привычка а потому что хотела сфотографировать .Кошка на подоконнике рыжая с одним ухом смотрит с достоинством человека ,которому всё равно кто там едет мимо.

— Хороший кадр? спросила мама.

— Посмотри.

Ирина взяла телефон .Посмотрела. Кошка получилась хорошо крупным планом, улица размыта за ней свет правильный.

— Ты умеешь, сказала Ирина. Просто без преувеличения.

Ксения взяла телефон обратно

— Просто повезло со светом.

— Нет, сказала Ирина Умеешь. Я вижу разницу когда везёт и когда умеют.

Ксения не ответила. Смотрела в окно. Но что-то чуть изменилось внутри, незаметно. Как меняется давление перед дождём не видно ,но чувствуется.

На рынке мама купила специи, долго нюхала ,спрашивала у продавца по-английски, тот отвечал с удовольствием явно обрадованный человеком ,который интересуется по-настоящему. Ксения ходила рядом фотографировала прилавки ,руки продавца ,стеклянные банки с чем-то красным и жёлтым. Потом мама купила два браслета простые кожаные с бирюзовой бусиной. Протянула один Ксении.

— Зачем? спросила та

— Просто. Понравились

Ксения взяла. Надела на запястье. Браслет был чуть велик ,болтался.

— Мой такой же, сказала мама,- Близнецы.

Это была попытка ,неловкая, прямолинейная, очень мамина. Ксения это видела. И именно поэтому, потому что видела как мама старается, не стала говорить что браслет велик.

— Близнецы повторила она

Мама улыбнулась На обратном пути они зашли в кафе ,маленькое с пластиковыми стульями и видом на море. Пили чай из маленьких стеклянных стаканов Мама рассказывала что-то про коллегу ,смешную историю про совещание, которое пошло не так. Ксения слушала и смеялась не из вежливости а потому что и правда было смешно. Мама умела рассказывать. Ксения забыла об этом Или просто давно не слышала. Они вернулись в отель уже к закату. Небо над морем было оранжевым с лиловым по краям. Ксения остановилась на набережной достала телефон.- Подожди ,сказала она маме. Мама подождала, стояла рядом смотрела на небо вместе с ней. Потом Ксения сфотографировала и небо и маму боком, задумчивую ,с ветром в волосах .Мама не заметила. Этот снимок Ксения потом будет доставать долго ,уже дома ,уже в Петербурге, уже после всего .Доставать и смотреть мамин профиль ,оранжевое небо, море за ней. Последний хороший вечер…

На четвёртый день Ксения неожиданно засмеялась за завтраком — громко, по-настоящему. Ирина не сразу поняла причину. Оказывается, официант перепутал их заказы и принёс ей, Ирине, детский молочный коктейль с трубочкой и бумажным зонтиком. Ирина не стала возвращать заказ. С абсолютно серьёзным, даже каменным лицом она взяла высокий стакан, увенчанный бумажным ананасом, и выпила его до дна под изумлённым взглядом дочери. Ксения смеялась так, что на неё начали оглядываться за соседними столиками. В этом смехе не было ни капли злобы или иронии — только чистая, звенящая радость. Ирина смотрела на дочь и думала: «Вот она. Вот та девочка, которая куда-то пряталась все эти годы».

После этого что-то сдвинулось. Лёд тронулся не с грохотом, а с тихим, едва слышным хрустом.

Они начали разговаривать. Не о важном — сначала о пустяках: какая рыба вкуснее (Ирина утверждала, что дорада, Ксения стояла за сибаса), стоит ли брать экскурсию в горы (Ксения была «за», Ирина опасалась жары), почему турецкий чай такой крепкий (оказалось, его заваривают в двухъярусном чайнике). Но Ирина знала: именно так и устроено сближение — через мелочи, через совместно съеденный обед, через смех над глупым коктейлем. Не через серьёзные разговоры, которые она репетировала в голове дома, стоя у окна с чашкой кофе.

Глава четвертая

Селим

На шестой день Ксения сама предложила взять тур на катере. — В отеле вывесили объявление, — сказала она, показывая телефон. На экране была фотография небольшого белого катера, синей воды и скал. Всё выглядело безмятежно и красиво. — Прогулка вдоль побережья, три часа, с остановкой для купания. Недорого.

Ирина посмотрела на фотографию. Катер казался надёжным. Вода — манящей. — Отличная идея, — сказала она.

Гида звали Селим.

Он подошёл к ним сам — за день до экскурсии, у стойки ресепшена, где Ирина уточняла время отправления. Высокий, смуглый, лет тридцати пяти, с той особой внешностью, которую принято называть средиземноморской: тёмные глаза с длинными ресницами, белозубая улыбка, ямочка на подбородке. Одет был аккуратно — светлая льняная рубашка, тёмные брюки, никакой пёстрой туристической символики. Он выглядел не как экскурсовод, а как местный житель, которому просто нравится помогать.

— Вы интересуетесь морской прогулкой? — спросил он по-русски. Чисто, почти без акцента, только чуть мягче обычного. — Я слышал, вы спрашивали.

Ирина слегка удивилась. — Вы говорите по-русски? — Немного. — Он улыбнулся с той долей скромности, которая выглядела искренней. — Я учился в Москве. Два года. Давно уже, но язык не забывается.

Ксения, до этого разглядывавшая буклеты на стойке, обернулась. Незнакомец перевёл на неё взгляд — мягкий, доброжелательный, абсолютно безопасный — и слегка кивнул, как взрослый, которому хорошо воспитали дочь и который умеет держаться с молодёжью на правильной дистанции.

— Я Селим, — сказал он Ирине. — Я сотрудничаю с отелем, помогаю гостям с экскурсиями. Та прогулка на катере, которую вы видели — я её и организую. Маршрут очень красивый, я знаю эти места с детства. Если хотите, могу рассказать подробнее.

Они проговорили минут двадцать. Он был именно таким собеседником, которых Ирина профессионально умела распознавать — не навязчивым, не торопливым, не перехваливающим свой товар. Он рассказывал о бухтах (скрытых от ветра), о рыбацких деревнях (где жизнь течёт так же медленно, как сто лет назад), о скале, которую местные называют «Спящий лев», потому что с воды она действительно похожа на лежащего хищника. Он упомянул, что его мать всю жизнь прожила в маленькой деревне на побережье и что он с детства умеет нырять без акваланга на приличную глубину. Всё это звучало естественно, без усилий — как разговор с человеком, которому просто есть что рассказать.

— А русских туристов у вас много? — спросила Ксения. Она уже не разглядывала буклеты — смотрела на Селима с тем живым интересом, который бывает у молодых людей, когда им встречается взрослый, умеющий разговаривать, а не вещать.

— Достаточно. Русские мне нравятся. Серьёзные люди. Умеют молчать и умеют смеяться — но только когда действительно смешно.

Ксения засмеялась. Ирина тоже улыбнулась.

Перед тем как уйти (у него была назначена ещё одна встреча), Селим оставил визитку — простую, белую, только имя и номер телефона — и сказал, что если у них возникнут вопросы (любые вопросы), можно писать в любое время. Добавил (и это прозвучало как привилегия), что на прогулке будет небольшая группа, не больше двенадцати человек, так что будет по-настоящему спокойно.

Ирина смотрела ему вслед и думала: «Хороший человек. Приятный. Повезло с гидом».

Она убрала визитку в карман шорт и не подумала о нём больше до следующего утра.

Глава пятая

Катер

Катер отходил в десять утра от небольшого причала в двадцати минутах езды от отеля. Селим встретил их на пирсе — всё та же льняная рубашка (теперь он был в очках-авиаторах), всё та же улыбка (чуть усталая после раннего подъёма). Он помог Ксении сойти по шаткому трапу (коротко придержав её за локоть ровно настолько, насколько нужно), проверил список (двенадцать имён), коротко переговорил с капитаном по-турецки.

Их было двенадцать: несколько немецких пар (молчаливых и сосредоточенных), молодой итальянец с огромным фотоаппаратом (похожим на базуку), пожилая

турецкая женщина с внуком (мальчик лет шести постоянно жевал кукурузу). Катер был небольшим (метров пятнадцать), чистым (палуба пахла солью и свежей краской), с натянутым тентом от солнца на корме.

— Сегодня ветер с севера! — бодро объявил Селим по-английски и по-русски отдельно для них двоих (Ирина и Ксения стояли рядом у борта). — Значит, вода будет особенно прозрачной! Вам повезло!

Ирина сидела на краю катера, на самом носу, подставив лицо ветру. Ксения устроилась рядом, ноги свесила за борт, волосы разлетались во все стороны. Она что-то снимала на телефон — море, скалы, чаек — и время от времени показывала матери экран. Ирина смотрела и кивала, и чувствовала что-то тёплое и острое одновременно — то самое чувство, у которого нет точного названия, когда понимаешь, что теряешь что-то важное прямо сейчас, в этот момент, и одновременно — находишь.

Селим держался чуть в стороне — профессионально ненавязчиво. Изредка подходил, указывал на берег, называл что-то по-турецки и тут же переводил. Он знал, когда говорить и когда молчать. Ирина поймала себя на мысли, что он хороший психолог — или очень хорошо притворяется им.

Эта мысль мелькнула и ушла.

Через час катер замедлил ход и вошёл в небольшую бухту, укрытую скалами с трёх сторон. Вода здесь была тёмно-синей и прозрачной до самого дна, словно гигантский аквариум, наполненный бирюзовой водой и стайками рыбок, которые были видны даже без маски. Капитан бросил якорь. Селим объявил остановку: «Тридцать минут, можно купаться!» — и снова улыбнулся.

Все начали прыгать в воду. Итальянец прыгнул солдатиком. Немцы аккуратно спускались по лесенке.

Ирина не сразу заметила второй катер.

Он появился из-за скалы медленно — тёмный, без опознавательных знаков, значительно крупнее их прогулочного судёнышка. Никто не обратил внимания. Мало ли? Рыбаки? Частная лодка? Ирина скользнула взглядом по тёмному борту и снова посмотрела на воду, где Ксения уже плыла к скале, оставляя за собой дорожку брызг, которые сверкали на солнце как бриллианты.

Потом всё произошло очень быстро.

Четверо мужчин перебрались на борт их катера — бесшумно, слаженно, как будто делали это не впервые. Двое сразу прошли на корму к капитану. Ирина увидела, как тот поднял руки — медленно, без слов. Третий мужчина встал у трапа. Четвёртый — молодой, с татуировкой на шее, в тёмной майке — оглядел пассажиров тем особым взглядом, которым смотрят не на людей, а на товар.

— Всем оставаться на месте! — сказал он по-английски. Без акцента. Спокойно, как инструктаж перед полётом. — Кто будет кричать — пожалеет.

Итальянец с фотоаппаратом что-то сказал — не крикнул, просто сказал растерянно — и получил удар прикладом по плечу. Упал. Больше никто не издал ни звука.

Ирина повернула голову — инстинктивно, ища Селима. Он стоял у борта, спиной к ней, и смотрел на приближающийся тёмный катёр. Не испуганно. Не растерянно. Спокойно. Так смотрят на то, чего давно ждали.

Он почувствовал её взгляд и обернулся.

В его глазах не было ни извинения, ни жестокости. Только пустота — ровная, профессиональная, как у человека, который давно перестал думать о том, что делает.

Ирина поняла всё.

— Ксюша! — позвала она. Тихо. Ровно. Без паники. — Плыви сюда.

Дочь обернулась, увидела что-то в её лице и поплыла обратно. Быстро.

Мужчина с татуировкой поймал Ирину взглядом — оценивающим, холодным — и что-то сказал Селиму по-испански. Тот ответил коротко, не глядя на неё.

Ирина почувствовала, как внутри что-то сжалось и застыло. Не страх — страх пришёл позже. Сначала было что-то похожее на ясность: мозг отключил всё лишнее и оставил только одно.

Ксения вцепилась в борт катера — мокрая, с побелевшими костяшками пальцев. Их взгляды встретились.

— Мама! — прошептала она.

— Я здесь! — сказала Ирина. — Я рядом!

Их отделили от остальных пассажиров почти сразу. Немцев, итальянца, пожилую турчанку с внуком — всех оставили на катере. Ирина поняла: их не трогали. Значит, выбирали. По каким-то своим критериям, с какой-то своей логикой, от которой хотелось зажмуриться и не думать.

Их двоих — её и Ксению — перевели на тёмный катер.

Глава шестая

Трюм

Темнота была абсолютной.

Не та темнота, которая бывает в комнате с закрытыми шторами — когда глаза привыкают и начинают различать контуры. Другая. Плотная, как ткань. Ксения лежала и не видела своей руки перед лицом. Качало. Сначала она думала, что это голова — после укола всё ещё кружилось, мысли приходили медленно, как сквозь вату. Потом поняла: нет, качает само пространство. Они на воде. Они в трюме. Они плывут куда-то.

Руки связаны за спиной пластиковой стяжкой, врезается в запястья. Она попробовала пошевелить — слишком туго.

— Мама! — сказала она в темноту. Тишина. — Мама!!! Возня. Стон. Потом голос — хриплый, незнакомый почти, такой бывает, когда человек приходит в себя после наркоза. — Здесь. Ксюша, я здесь. Она нашла маму на ощупь — ткнулась головой в её плечо, почувствовала тепло. Мама живая. Это было главным. — Ты как? — спросила Ирина. Голос был другим — тише, осторожнее, как будто она проверяла, работает ли он ещё. — Голову кружит? — У меня тоже, — сказала Ксения. — Это пройдёт, это от препарата. — Откуда ты знаешь? — Читала когда-то. — Паузы. — Руки? — Связаны. Пауза. — У меня тоже. Они лежали рядом в темноте, слушали. Трюм — деревянный, судя по звуку. Вода плещет совсем рядом, за стенкой. Двигатель гудел — ровно, монотонно. Запах солярки, рыбы, сырости. — Мам, — сказала Ксения. — Куда нас везут? Ирина не ответила сразу. Она смотрела на металлическую стену и думала быстро — расчётливо, почти без паники, удивляясь самой себе. Куда везут. Зачем. Что будет нужно сделать, чтобы остаться рядом с дочерью. — Всё будет хорошо, — сказала она. Это была ложь. Они обе это знали. Но Ксения крепче сжала её руку — и Ирина поняла: сейчас именно эта ложь была нужна. Не правда. Не паника. Только — я рядом, я не уйду, держись за меня!

Катер набрал ход. Где-то наверху хлопнула дверь. Лампа мигнула и погасла.

Ксения лежала, ощущая, как её тело колышется в такт движению судна. Скрип деревянных досок под ногами отдавался гулким эхом, сливающимся с ритмичными ударами волн о корпус корабля. Запах солёной воды смешивался с острым ароматом гниющей рыбы и металла, источающим влагу и ржавчину

— Мама… — прошептала Ксения, хватаясь за её ладонь. — Тебе больно?

Ирина не ответила сразу. Она лишь крепче сжала руку дочери, давая понять, что чувствует её присутствие. Затем, собравшись с силами, произнесла: — Держись, малышка. Мы справимся.

Вокруг них находились другие женщины. Некоторые тихо плакали, прижимаясь друг к другу, другие пытались сохранять спокойствие, но их дыхание выдавало страх.

Время тянулось мучительно медленно. Каждая минута превращалась в испытание терпения и воли. Ксения пыталась отвлечься, вспоминая недавние дни отпуска, проведённые с мамой на берегу моря. Те счастливые моменты, когда они гуляли по пляжу, наслаждаясь тёплым песком и ласкающими волнами, казались теперь такими далёкими и нереальными.

Темнота сгущалась вокруг, словно плотная ткань, окутывающая сознание. Ксения чувствовала, как корабль плавно покачивается на волнах, и этот ритм проникал в каждую клеточку её тела. Она лежала, прикованная к полу пластиковыми стяжками, ощущая их холодное прикосновение на запястьях. Рядом с ней, в нескольких метрах, слышались тихие всхлипывания и сдавленные стоны других женщин, захваченных в плен вместе с ними.

Одинокая лампочка, висящая на потолке, едва освещала пространство, создавая призрачное сияние, которое лишь усиливали тени угловатых металлических конструкций. Запах соленой воды смешивался с тяжелым ароматом ржавчины и плесени, проникающим сквозь щели деревянного пола. Время от времени доносились приглушенные удары волн о корпус судна, напоминая о том, что они находятся в открытом море, отрезанные от всего мира.

Среди общего мрака Ксения заметила фигуру молодой девушки, сидящую неподалёку. Девушка была одета в легкую юбку и топ, её волосы спутались от влажности воздуха. Она тихо плакала, прижимая к груди маленькую куклу, сделанную из ткани. Кукла была потерта, но девушка бережно гладила её, словно это был единственный источник утешения в этом кошмаре. Эта сцена вызвала у Ксении острый приступ жалости и страха. Она представила себя на месте этой несчастной девушки, вынужденной искать утешение в детской игрушке в столь ужасных обстоятельствах.

Вдруг раздался резкий звук открывающейся двери, и яркий луч фонарика прорезал тьму, ослепляя девушек. Мужчины в масках вошли в трюм, их тяжелые ботинки громко стучали по деревянному полу. Один из них приблизился к девушке с куклой, грубо схватил её и потащил к выводу.Девушка отчаянно сопротивлялась, но мужчина был в два раза крупнее её.

Ксения почувствовала, как ледяной ужас сковал её сердце. Она поняла, что их судьба зависит от решений этих людей, и никакие доводы или мольбы не смогут остановить их жестокость. Слезы навернулись на глаза, но она сдержала их, понимая, что слабость сейчас неуместна. Нужно собраться с силами и надеяться на спасение.

Вскоре мужчины ушли, захлопнув за собой дверь. Тьма вновь поглотила трюм, но теперь она казалась еще более глубокой и безнадежной.

— Мама! — Ксения перешла на шёпот

— Что?

— Куда нас везут?

Мама не ответила сразу.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Пока не знаю.

Это было страшно — не слова, а то, как она их сказала. Спокойно. Как человек, который уже принял что-то и теперь думает, что делать дальше.

Глава седьмая

ДРУГИЕ

На третий день в трюм привели ещё двух девушек.

Ксения услышала их раньше, чем открылась дверь — много шагов, и среди них что-то тащили или кто-то шёл с трудом. Потом свет, и двое охранников, и между ними — две фигуры.

Одну бросили почти — она упала на колени и не сразу поднялась. Вторая вошла сама, с прямой спиной, с лицом каменным, смотрела перед собой.

Это была Лейла.

Ксения узнает это имя позже — когда они окажутся уже в другом месте и Лейла скажет его сама, тихо, почти нехотя. Сейчас она просто стояла у стены и смотрела в точку перед собой.

Вторая — та, которая упала — сидела на полу и плакала. Тихо, сдавленно, зажав рот рукой. Молодая совсем, наверное, ровесница Ксении. Светлые волосы, разбитое колено.

— Всё хорошо, — сказала Ирина. По-русски сначала, потом по-английски: — It's okay. We're here.

Девушка подняла взгляд. Не поняла, наверное — но интонация дошла. Она чуть успокоилась. Перестала зажимать рот.

— Тина, — сказала она. Своё имя, больше ничего.

— Ирина. Ксения. — Мама кивнула на них по очереди.

Лейла у стены не представилась. Просто смотрела.

Тина оказалась из Беларуси, из какого-то маленького города. Поехала в Турцию с подругой, подруга куда-то делась, она сама не понимала где и как. Рассказывала и всё время оглядывалась на дверь.

— Подруга, — повторяла она. — Где подруга?

Ирина не отвечала на это. Не потому что не хотела — потому что ответа не было, а врать было нельзя.

Тина плакала — и это тоже была сила, просто другая. Лейла не плакала — и это была другая. Мама не плакала и думала вслух — и это была третья.

А она сама? Она не знала ещё, какая у неё.

Ночью, когда Тина наконец уснула, а Лейла сидела с закрытыми глазами, Ксения прошептала маме:

— Мам. Их тоже продадут?

Мама долго молчала.

— Скорее всего, — сказала она наконец.

— И мы ничего не можем сделать?

Ирина смотрела на дочь. Долгая пауза.

— Пока — нет, — сказала она наконец. — Пока.

Ксения услышала это «пока» — и то, что в нём было. Не обещание. Но и не отказ от него.

— Ксюш, — сказала мама. — Слушай меня. Мы ничего не знаем — куда везут, кто эти люди, что они хотят. Пока не знаем. Но я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь. — Какую? — Мы выберемся. Я не знаю как. Я не знаю когда. Но мы выберемся. Ксения лежала в темноте и слушала, как гудит двигатель. — Ты обещаешь? — спросила она — и сразу почувствовала, что это детский вопрос, что так спрашивают маленькие дети, а не семнадцатилетние. Мама помолчала секунду. — Обещаю, — сказала она. Ксения закрыла глаза. В темноте это было всё равно — открытые или закрытые. Но с закрытыми было чуть лучше. Двигатель гудел. Вода плескалась. Они плыли куда-то — далеко, всё дальше от того пирса, от отеля, от рынка с кошками и браслетами, от всей той жизни, которая казалась обычной и которой уже не было.

Глава восьмая

Мексика

Мексика пахла иначе. Ксения не могла бы объяснить, как именно — просто иначе. Пыль, горячий асфальт, что-то сладкое и тяжёлое в воздухе, похожее на перезревшие фрукты. Даже жара здесь была другой — не морской, влажной и солёной, как в Турции, а сухой, давящей, как будто само небо опускалось на плечи. Их привезли ночью. Ксения плохо помнила переход с катера на что-то большее — грузовое судно, она поняла это по звуку двигателей и качке. Потом был самолёт — маленький, без иллюминаторов в той части, где их держали. Потом снова машина. Всё это время она держалась за руку матери и старалась не думать. Не думать оказалось невозможным, поэтому она просто держалась. Их поместили в комнату. Небольшую. Бетонные стены, окрашенные в грязно-белый цвет, который когда-то, наверное, был просто белым. Зарешёченное окно под самым потолком — слишком высоко, чтобы в него смотреть, и слишком маленькое, чтобы сквозь него что-то было видно, кроме полоски неба. Две металлические кровати с тонкими матрасами. Бетонный пол. Запах сырости, хлорки и чего-то ещё — застоявшегося, несвежего, от чего першило в горле. В углу — пластиковый таз и ржавый кран. Никакого зеркала. Дверь — тяжёлая, железная. Засов снаружи. Ксения сидела на кровати и смотрела в эту дверь. Смотрела долго — как будто если смотреть достаточно долго, что-то изменится. Дверь не менялась. Время здесь существовало иначе. Дома — в той жизни, которая теперь казалась не просто далёкой, а почти ненастоящей, придуманной — время было разбито на куски: уроки, перемены, вечера с телефоном, ночи. Здесь оно было сплошным. Без швов. Полоска света в окне под потолком становилась шире — значит, день. Исчезала — значит, ночь. Между этим — ничего, за что можно зацепиться. Еду приносили дважды. Рис, лепёшки, иногда бобы в железной миске. Воду — в пластиковых бутылках, тёплую, со странным привкусом. Тот, кто приносил, не смотрел на них. Ставил на пол у двери и уходил. Засов лязгал — сухо, равнодушно. Этот звук Ксения слышала теперь даже когда его не было. За стеной иногда слышались голоса — мужские, на испанском. Иногда шаги. Один раз, в первую или вторую ночь — она уже не была уверена — где-то далеко, за несколькими стенами, кто-то кричал. Женский голос. Короткий крик, и потом — тишина, которая была хуже самого крика. Ксения в ту ночь не спала. Лежала на спине, смотрела в потолок и слушала собственное дыхание. На соседней кровати тоже не спали. Она слышала, как мать лежит — неподвижно, почти демонстративно неподвижно, так, как лежат люди, которые очень стараются казаться спящими. Они не разговаривали. Не потому что было нечего сказать. А потому что слов не было — не тех, обычных, которыми говорят о еде и погоде, и не тех, других, которые нужны сейчас. Те, другие, ещё не нашлись. Или обе боялись их найти. Охранников было двое, менялись через несколько часов.