Выжить за двоих

Марина Ремер

Выжить за двоих

КНИГА. Выжить за двоих.

Глава 1

Между нами — тишина

ИРИНА

Будильник звонил в шесть тридцать.

Ирина всегда просыпалась за минуту до него. Лежала в темноте, смотрела в серый, предрассветный потолок и ждала. Это была странная, почти мистическая привычка, которую она сама себе не могла объяснить. Как будто хотела встретить день первой, опередить его на эти шестьдесят секунд, чтобы успеть перехватить инициативу. Как будто если успеть — то можно как-то повлиять на то, каким он будет.

Но он всегда был одинаковым.

Шесть тридцать — будильник. Шесть тридцать пять — душ, где вода сначала обжигает, а потом становится привычно-тёплой, смывая остатки сна, в которых она всё ещё была молодой и беззаботной. Семь ноль-ноль — кофе. Не растворимый, а настоящий, из кофемашины, которую она купила три года назад в приступе странного оптимизма и до сих пор не научилась настраивать под себя — просто нажимала кнопку «Эспрессо» и пила горькую, обжигающую жидкость, стоя у окна и глядя во двор-колодец.

Жизнь, выстроенная по расписанию. Надёжная. Предсказуемая. Пустая — но это слово она себе не разрешала даже мысленно произносить.

Офис находился на Петроградской стороне, в старом доме с высокими потолками и скрипучими полами. Компания занималась логистикой — крупные контракты, большие клиенты, таблицы в Excel, которые упорно не сходились, и люди, которые не выполняли обещаний. Ирина умела с этим работать. Она была профессионалом: умела говорить жёстко и улыбаться при этом, умела находить решения там, где другие видели только тупик. Начальник называл её незаменимой — и платил ровно столько, чтобы она оставалась, но не столько, чтобы у неё не было причин стараться.

Она старалась.

Не потому что любила эту работу. Потому что не умела иначе.

В половине восьмого она проходила мимо комнаты Ксении — всегда закрытой, всегда тихой в это время. Дочь спала. Ирина никогда не заходила — говорила себе: «Боюсь разбудить». На самом деле боялась другого: зайти и не знать, что сказать. Стоять посреди комнаты с чужим подростком, который когда-то был маленькой девочкой с косичками и пах детским шампунем, и молчать. Молчание между ними стало их общим языком.

Лучше пусть спит.

Ключи от квартиры звякнули в сумке — привычный звук. Дверь закрылась с мягким щелчком замка. В лифте Ирина посмотрела на своё отражение в металлической панели — размытое, нечёткое. Сорок лет почти. Хороша собой — это говорили все: коллеги на корпоративах (она всегда уходила раньше всех), мужчины в барах (до Антона), даже охранник в бизнес-центре иногда улыбался чуть шире обычного. Но зеркало показывало правду: усталость вокруг глаз, которую не убирал никакой крем (даже тот корейский чудо-бальзам за пять тысяч), и складку у рта, которая появилась не от смеха.

Она шла быстро, как всегда. Ветер с Невы пробирал до костей даже летом. Ирина куталась в шарф и думала о звонке в девять утра (клиент из Москвы), о встрече в одиннадцать (новый подрядчик) и о том, что нужно переделать смету до конца недели.

Не думала о Ксении.

Это было не жестокостью. Это было привычкой — раскладывать жизнь по отсекам и плотно закрывать крышку. Работа — здесь. Дочь — там. Личное — в самом дальнем углу, куда она не заглядывала уже давно.

Там жил Андрей.

Они развелись десять лет назад — спокойно, почти дружески. Без скандалов и битья посуды. Просто однажды поняли: ссоры — это ещё жизнь. А равнодушие — это уже конец. Ксения тогда была совсем маленькой — семь лет. Она не плакала на разводе — сидела на кухне с телефоном и делала вид, что не слышит приглушённых голосов родителей за стеной. Ирина тогда подумала: «Хорошо, что не плачет». Сейчас понимала: это было совсем не хорошо.

Андрей был неплохим человеком, просто чужим. Они стали чужими раньше, чем оба это признали — года за три до развода.

После него был Дмитрий — год отношений: шумно (рестораны на крыше), красиво (букеты из ста роз) и больно (финальный разговор на скамейке у Петропавловской крепости). Потом Антон — полгода: тихо (ужины дома перед сериалом) и скучно (облегчение расставания). Потом никого — и это тоже стало привычкой.

Она шла по Петроградской стороне мимо серых фасадов и думала о смете.

Не думала о том, что Ксении через год поступать в университет (и нужно будет выбирать репетиторов). Не думала о том, что последний раз они нормально разговаривали (то есть не об уроках и не о деньгах) бог знает когда (кажется, перед Новым годом). Не думала о том, что иногда, в редкие минуты сбоя расписания (когда она оказывалась дома днём из-за простуды или отмены встречи), она слышала из-за двери дочери смех по телефону с кем-то совсем незнакомым (Паша? Егор? Какая разница). Не тот смех, который она знала с детства.

Дочь росла без неё.

Ирина знала это.

Просто не знала, что с этим делать.

* * *

Она поставила чашку на край раковины и посмотрела в окно. За стеклом июньский Петербург щурился на неожиданное солнце — редкий подарок для этого города-меланхолика, который словно предпочитал жить под серым одеялом облаков. Липы во дворе стояли неподвижно, как на старой фотографии: красиво и совершенно одиноко. Она вдруг вспомнила картину из своего детства: дача под Лугой, запах мокрой травы после дождя и мама... Мама давно умерла. Память о ней была такой же тихой и неподвижной, как эти липы за окном.

— Ксюш? Ты завтракала? — крикнула она в сторону коридора.

Ответом была тишина. Потом — хлопок двери ванной.

Ирина вздохнула и долила себе кофе из кофейника (тот был почти пуст). Она умела читать тишину своей дочери: эта была не «я не слышала», эта была «я слышала, но не хочу разговаривать». Семнадцать лет — возраст аккуратного игнорирования.

Она открыла холодильник: йогурт на верхней полке выглядел так же одиноко, как липовые деревья за окном. Поставила его на стол рядом с ложкой. Маленький жест заботы, который Ксения наверняка проигнорирует или просто не заметит.

Дочь появилась на кухне через пятнадцать минут — уже собранная для выхода: рюкзак на одном плече (слишком тяжёлый для её хрупкой фигуры), волосы убраны в небрежный хвост резинкой с блёстками (где она её взяла? В «ТикТоке»?). Она была похожа на Ирину в молодости: те же скулы (острые сейчас у обеих), тот же чуть упрямый изгиб губ (у Ксении он проявлялся только когда она молчала). Только взгляд другой — более закрытый, как будто за ним стояли ворота с замком от старого амбарного замка.

— Йогурт на столе.

— Я не голодна.

— Ты вчера тоже не ужинала.

Ксения взяла телефон с подзарядки (он был приклеен к столу скотчем сбоку от розетки), провела пальцем по экрану так быстро и привычно, что движение казалось автоматическим.

— Мам, я не маленькая.

— Я знаю.

Пауза повисла между ними как туман над Невой утром: густая, непроглядная и привычная до тошноты. Ирина смотрела на дочь и думала: когда это случилось? Когда именно девочка превратилась в этого аккуратного вежливого человека? В семь лет Ксения залезала к ней в кровать после страшных снов и пахла теплом и детским шампунем «Маленькая фея». Сейчас от неё пахло духами из масс-маркета («Zara», кажется) и подростковым протестом.

Она знала ответ на свой вопрос: это случилось постепенно. По капле времени каждый день она заменяла себя работой или Антоном или просто усталостью от жизни в большом городе («Северная столица», блин).

— Сегодня задержишься? — спросила Ксения нейтральным тоном администратора отеля при заселении постояльца-випа. Не «ты придёшь домой пораньше?», а именно «задержишься?» — как будто уточняла расписание автобуса №100 до Озерков.

Ирина почувствовала что-то похожее на укол прямо под ребро слева. Не боль даже — просто острое напоминание о том месте внутри неё, которое давно онемело от одиночества.

— Нет. Сегодня нет. Обещаю.

Дочь кивнула. Ни радости («ура»), ни недоверия («опять обманешь»), ни даже простого человеческого интереса («а куда пойдёшь?»). Просто кивок механика-робота: информация принята к сведению.

— Ладно. Пока.

Хлопнула входная дверь квартиры №47 по улице Ленина (или как там называлась эта улица сейчас? Ирина никогда толком не помнила).

Ирина осталась стоять посреди кухни с наполовину пустой чашкой кофе в руках и слушать тишину квартиры №47 по улице Ленина (или как там...). Йогурт остался нетронутым на столе рядом с ложкой.

Утром следующего дня Ирина зашла в комнату дочери до того, как та успела уйти из дома, уйти, закрыться, уйти, спрятаться.

Ксения сидела на кровати, закутавшись в плед, который они купили вместе три года назад зимой, когда были скидки («Мам, ну зачем нам плед летом?» — «Зимой пригодится», — вспомнила Ирина), хотя за окном было лето, июнь, жара уже стояла такая, что асфальт плавился. Но дочь куталась в этот плед, словно ей было холодно, словно внутри неё жила вечная мерзлота, которую ничем нельзя было растопить.

При появлении матери Ксения подняла взгляд. Без раздражения, но и без тепла. Просто посмотрела. Оценивающе. Так смотрят люди, которые привыкли ждать подвоха.

— Ты уже встала? — Ксения чуть приподняла бровь. Вопросительно, но без удивления. Просто констатируя факт.

— Я хотела поговорить... — Ирина присела на край кровати. Очень осторожно, стараясь не делать резких движений, словно боялась спугнуть дикого зверя, сидящего рядом. Ксения не отодвинулась, но и не подвинулась навстречу. Осталась неподвижной статуей, завёрнутой в плед. — Я купила нам путёвку... На две недели... В Турцию...

Молчание повисло между ними. Тяжёлое. Густое. Как кисель.

— Нам двоим... — добавила Ирина поспешно, как будто это требовало уточнения. Хотя было очевидно, что путёвка куплена именно для двоих: матери и дочери. Иначе зачем бы она стояла здесь сейчас? Так нервничая. Сжимая руки, лежащие на коленях так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Ксения смотрела на неё. Долго. Несколько секунд, которые показались Ирине вечностью. Потом что-то дрогнуло. Изменилось. Мелькнуло быстро, почти незаметно во взгляде дочери. Словно тень облака пробежала по солнцу. Потом снова стало ровным, непроницаемым, спокойным.

— Когда? — спросила она.

— Через три недели... Я возьму отпуск...

— А работа?

— Ксюш... — Ирина сказала это тише, чем хотела. Голос предательски дрогнул, сорвался вниз ноткой отчаяния, которую она тут же попыталась скрыть кашлем. Но было поздно. Дочь услышала всё. Поняла всё. Почувствовала... Она подошла ближе к самому краю пропасти между ними... — Я хочу побыть с тобой... Просто... Без всего остального...

Пауза была длинной. Такой длинной, что Ирина успела рассмотреть трещину на потолке над кроватью дочери; рассмотреть узор обоев; рассмотреть свои собственные руки, лежащие безвольно плетьми вдоль тела; рассмотреть каждую пылинку, танцующую в луче солнца, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы... Она смотрела только на руки дочери: тонкие пальцы, длинные ногти, покрытые чёрным лаком; тот же жест, что у неё самой — большой палец трёт костяшку указательного, когда человек думает, нервничает, сомневается...

— Хорошо... — сказала Ксения наконец.

Не «ура» («Мам, спасибо, я так рада!»). Не «наконец-то» («Я ждала этого всю жизнь!»). Просто «хорошо». Ровным тоном делового соглашения.

Но Ирина уцепилась за это слово. Как за леску, брошенную тонущему рыбаку посреди бушующего моря отчаяния. Ухватилась крепко обеими руками, боясь отпустить. Боясь, что леску вырвет волной обратно, оставив её одну барахтаться среди пустоты одиночества, которое окружало их обеих последние годы.

— Хорошо... — повторила Ирина эхом. Словно пробуя слово на вкус.

Она встала, чтобы выйти из комнаты дочери; выйти из этого пространства, наполненного невысказанными словами и тяжёлыми взглядами; выйти из тишины.

И уже в дверях услышала тихое, почти неслышимое:

— Мам... Там правда тепло?

Ирина обернулась. Ксения смотрела в телефон — но уголок губ чуть дрогнул.

— Обещаю, — сказала Ирина. — Там будет очень тепло.

Глава вторая

— КСЕНИЯ

Ксения просыпалась в восемь — всегда после того, как мама уходила.

Не специально. Просто так получалось. Она лежала и сквозь сон слышала знакомые, почти родные звуки: шум воды в душе, шипение кофемашины, звяканье ключей. Потом хлопала входная дверь — и только тогда можно было окончательно проснуться. Как будто пока мама в квартире, нужно притворяться спящей. Как будто встретиться с ней утром — это слишком сложно, слишком энергозатратно, слишком похоже на сдачу экзамена по предмету, который ты ненавидишь.

Она и сама не понимала, почему так.

Просто так было проще.

Ксения вставала, шла на кухню, ставила чайник. На столе иногда оставалась мамина чашка — недомытая или стоящая на краю раковины. Один раз там лежала записка: «Купи хлеб, деньги на столе». Не «доброе утро», не «как ты?», не «я люблю тебя». Просто «хлеб» и «деньги». Она купила хлеб.

В школе её считали умной — она и была умной, без особых усилий. Это раздражало некоторых одноклассников, которые списывали у неё контрольные, и нравилось

учителям, которые путали умность с прилежностью. Настоящая её жизнь происходила не в школе.

Настоящая её жизнь — это Соня.

Соня была её лучшей подругой с шестого класса. Маленькая, круглолицая, бесконечно смешная — она умела делать так, чтобы любой плохой день становился просто днём, а не катастрофой. Они могли сидеть на подоконнике в Сониной комнате три часа и разговаривать ни о чём — о музыке (Соня обожала какой-то инди-рок, который Ксения не понимала), об одежде (у Сони был талант находить винтажные вещи на Авито), об учителях (как же они всех достали). Они могли говорить обо всём. Они могли говорить ни о чём. Главное было то, что они были вместе. Главное было то, что они понимали друг друга.

У Сони была живая семья. Папа, который шутил за ужином (иногда глупо, но всегда от души). Мама, которая лезла не в своё дело — но именно так, как лезут люди, которым важно. Младший брат, который раздражал всех и был любим всеми. Ксения ходила к ним в гости и чувствовала там что-то тёплое — не зависть даже (зависть — это слишком острое чувство), просто осознание того, что так бывает. Что так живут люди.

Домой возвращалась и слышала тишину.

Не плохую тишину — просто тишину. Мама работала допоздна. Или была на каком-то ужине с коллегами (Ксения представляла их себе: все в строгих костюмах, говорят о маржинальности). Или встречалась с Антоном (тогда ещё с Антоном), а потом он исчез, мама ничего не объяснила, просто однажды перестала упоминать его имя. Ксения не спрашивала.

Они вообще не очень умели спрашивать друг друга о главном. О мелком — да. «Ты поела?», «Как контрольная?», «Тебе нужны деньги на что-то?». Это умели. А о том, что внутри — нет. Как будто между ними был негласный договор: не трогать глубину, держаться на поверхности, где безопасно.

Выпускной был в июне.

Ксения знала заранее, что мама не придёт — не знала только, признается ли мама себе в этом или будет делать вид до последнего. Мама делала вид до последнего. Позвонила за час: «Клиент, совещание, прости». — Хорошо, мам, — сказала Ксения. И правда было хорошо — в том смысле, что она не удивилась. Удивление требует ожиданий, а она давно перестала ожидать.

На выпускном она танцевала с Пашей Егоровым (он был выше её на полголовы), который нравился ей с девятого класса и который в этот вечер наконец это заметил (он сказал: «У тебя красивые глаза»). Потом они сидели на ступеньках школы и смотрели на ночной двор (фонари отражались в лужах) и говорили о чём-то лёгком и важном одновременно (он сказал: «Я буду поступать в Политех»). Это был хороший вечер.

Домой она вернулась в два ночи.

Мама не спала — сидела в гостиной с ноутбуком на коленях (экран светился синим светом в темноте). Подняла взгляд. — Как было? — Нормально. — Устала? — Немного. — Иди спать.

Ксения пошла спать. Легла в темноте своей комнаты и думала — не о Паше даже (хотя он ей улыбался), а о том, что мама не спрашивала про платье (синее, в пол). Не спрашивала, было ли весело. Не спрашивала про одноклассников (Смирнов напился и упал в клумбу), с которыми прощались навсегда.

Просто: «как было». «Нормально». «Иди спать».

Она лежала и думала, что это, наверное, и есть их жизнь. Что это их потолок общения: обмен информацией без эмоций. Что надо привыкать.

Она почти привыкла.

А потом мама купила путёвку в Турцию.

За неделю до вылета они поссорились.

Не по-настоящему — у них никогда не было настоящих ссор, с криком и хлопаньем дверей (Ксения даже не помнила, когда они кричали друг на друга в последний раз). Скорее — разошлись в разные стороны холоднее обычного.

Началось с ужина.

Ирина пришла домой в восемь — рано по своим меркам — и решила приготовить что-то нормальное (не доставку). Нашла в холодильнике курицу (замороженный брикет), начала что-то делать с ней на сковороде (масло зашипело слишком агрессивно), позвала Ксению. Ксения пришла через минуту или две (или через вечность), села за стол (на своё обычное место), смотрела в телефон (экран подсвечивал её лицо холодным синим светом).

— Убери телефон за столом.

— Я слушаю музыку.

— Убери телефон, пожалуйста.

Ксения убрала его на колени (с тем особым движением плечом и шеей, которое означает: «убрала под давлением силы тяжести твоего авторитета»), но экран не погас

полностью (она просто перевернула его экраном вниз). Ирина это движение знала. Оно раздражало её до зубовного скрежета.

— Как школа? — спросила Ирина (хотя школа уже закончилась три дня назад).

Это был глупый вопрос от уставшего человека.

— Никак. Каникулы.

— Ты думала уже куда будешь поступать?

— Думала.

— И?

Ксения помолчала (долго), помешивая вилкой невидимую пыль на столе.

— Журналистика... наверное. Или что-то связанное с фотографией...

Ирина помешала в сковородке (слишком энергично). Курица начала подгорать по краям (запах палёного наполнил кухню).

— Фотография — это хобби.

— Почему?

— Потому что на фотографии не прожить.

— На журналистике тоже.

— На журналистике можно... если хорошо учиться.

Ксения взяла вилку (ту самую), повертела её в руках (между пальцами).

— Ты всегда так говоришь: «если хорошо учиться». Как будто всё решается учёбой...

— Многое решается...

— Не всё...

— Я не говорила: всё...

Помолчали (тяжело). Ирина сняла сковородку с огня (курица получилась нормальной — не вкусной/не плохой/просто нормальной). Как их разговоры. Поставила тарелки на стол (две).

— Мам...

— Что? (Ирина подняла взгляд от тарелки).

— Зачем мы едем в Турцию?

Ирина замерла на секунду (две).

— Что значит зачем? Отдохнуть... (Она сказала это слишком быстро).

Ксения смотрела на неё изучающе (как смотрит человек который ищет в словах второй слой/скрытый смысл/второе дно).

— Ты чувствуешь себя виноватой... За выпускной...

Ирина чуть помедлила с ответом (она всегда медлила когда нужно было сказать правду).

— Я хочу провести с тобой время... Разве этого мало? (Голос дрогнул на слове «времени»).

Ксения опустила взгляд на тарелку (на остывающую курицу).

— Нет... Просто... Я хочу понять: это для меня или для тебя?

Ирина не ответила сразу (честный ответ был: для обеих). Но как это сказать она не знала/не умела/боялась разрушить хрупкое перемирие которое возникло после покупки путёвки. (Вместо ответа она сказала):

— Поешь... Курица остывает...

Ксения поела молча (медленно/аккуратно). Потом убрала тарелку в раковину (звук воды заглушил тишину) сказала спокойно:

— Я еду... Просто хотела понять...

И ушла в свою комнату (хлопнув дверью чуть громче чем обычно).

Ирина осталась за столом одна. Смотрела на две тарелки на столе/на недоеденный хлеб/на телефон Ксении который дочь забыла взять/он лежал экраном вниз у края стола как мёртвая рыба выброшенная на берег этой их семейной жизни... Она могла бы встать сейчас/пройти эти пять шагов до двери/постучать/войти/сесть рядом на кровать/и сказать: да я чувствую себя виноватой... И не только за выпускной... За многое... Давай поговорим... Она могла бы... Вместо этого она убрала посуду/протёрла стол влажной тряпкой/(которая пахла химией)/легла с ноутбуком на диван в гостиной/(ноутбук был тяжёлым а глаза закрывались сами собой)...

В Турцию они полетели через неделю молча доехали до аэропорта молча сидели в зале ожидания Ксения слушала музыку в наушниках Ирина читала рабочие письма которые могли подождать но она читала их чтобы не смотреть на дочь чтобы не видеть как та сидит рядом такая взрослая такая чужая такая красивая... Где-то над Чёрным морем Ирина посмотрела на дочь та спала откинув голову на подголовник с наушниками в ушах лицо во сне спокойное молодое без того осторожного выражения которое она носила наяву... Красивая подумала Ирина совсем взрослая... И почти чужая... Это нужно исправить подумала она там на месте у нас будет десять дней…

* * *

Турция встретила их жарой и запахом соли.

Ирина стояла на балконе номера и смотрела на бухту. Вода была такого цвета, какого не бывает в Петербурге даже в самых смелых снах, — глубокий, почти неправдоподобный бирюзовый, который менялся с каждым часом: утром — зеленоватый, к полудню — синий, на закате — почти фиолетовый у горизонта. Внизу плескались волны, и этот звук — равномерный, мягкий, без спешки — был так непохож на городской шум, что Ирина просто стояла и слушала. Ни о чём не думала. Первый раз за очень долгое время.

Ксения вышла на балкон с кружкой чая, всё ещё в пижаме, с полусонным лицом. Встала рядом. Посмотрела на воду. — Ничего себе, — сказала она тихо. — Да, — согласилась Ирина.

Они помолчали. Но это молчание было другим — не то привычное, квартирное, наполненное усталостью и взаимными претензиями, а какое-то чистое. Море умеет делать паузы незаполненными без напряжения.

Первые три дня прошли осторожно — как переговоры двух сторон, которые давно не разговаривали и забыли, с чего начинать. Они загорали рядом, но не вместе. Ели за одним столом и обменивались репликами о еде, о погоде, о других туристах — безопасные, ни к чему не обязывающие слова. Ирина не торопила. Она научилась этому в работе: иногда нужно просто дать человеку время привыкнуть к тому, что рядом с ним хотят быть.

Отель назывался «Санрайз» и оправдывал название — номер смотрел на восток.

Море было внизу — бирюзовое, спокойное, с белой каймой прибоя у берега. На пляже ещё никого. Только чайки, и лежаки рядами, и где-то вдалеке рыбацкая лодка — маленькая, едва видная.

Ирина стояла и думала, что не видела моря, наверное, года три. Всё некогда. Всё что-то важное — контракты, совещания, квартальные отчёты. А море никуда не девалось, стояло себе и ждало, пока у неё найдётся время.

За спиной — Ксения спала.

Они прилетели поздно, заселились почти в полночь. Ксения разобрала чемодан молча — аккуратно, по-своему, раскладывая вещи в ящики. Ирина смотрела и думала: «Когда она стала такой аккуратной? Раньше вещи летели куда попало». — Завтра с утра на пляж? — спросила Ирина. — Можно, — сказала Ксения. Не с энтузиазмом, но и без сопротивления. Уже что-то.

Теперь Ирина стояла на балконе, пила кофе из кофемашины в номере — плохой кофе, слишком слабый — и думала, как начать. Не разговор конкретный, а вообще — как начать что-то новое внутри старого. Как стать ближе к человеку, которого знаешь семнадцать лет и почти не знаешь.

Ксения вышла в восемь — растрёпанная, в футболке и шортах, щурясь от света. — Кофе есть? — Плохой, но есть. Ксения сделала себе чашку (кофе она пила только с молоком и двумя ложками сахара), встала рядом на балконе. Смотрела на море. — Красиво, — сказала она. Просто, без интонации. — Да, — согласилась Ирина.

Они стояли рядом и молчали. Не тяжёлое молчание — просто молчание двух людей, которые смотрят на одно и то же и не знают ещё, одинаково ли они это видят.

На пляже было хорошо.

Ирина взяла лежаки под зонтом — Ксения попросила на солнце (она всегда мёрзла), Ирина уступила. Лежала рядом и чувствовала, как жара медленно вытягивает из неё что-то напряжённое, что жило между лопатками уже много лет.

Ксения читала — что-то в телефоне (ТикТок или Telegram-каналы), потом настоящую книгу (бумажную), которую вытащила из рюкзака. Ирина покосилась: незнакомое название («1984» Оруэлла), незнакомый автор. — Что читаешь? — Роман один. Соня посоветовала. — Про что? — Про женщину, которая уехала от всего и начала жить по-другому. — Хорошо пишет? — Очень.