АТАМАН

- Вот ведь хитрый лис! Законник, лишь бы по уставу все! Где он устав у татей видал?! - проговорил после. - Ну вот что, Никитка. Скажешь им, что ежели я и вернусь, то чтоб всё, как прежде, было. А нет, так и нет – мне резона бодаться с баранами нету. Решения своего менять не хочу. И еще скажешь, то завтрева я не приду...

- Ждать же будут...

- Пусть... – потом помолчал, проговорился: - Хвор я, в таком виде тяжко разговоры вести, ты ж видишь.

- Может, тебе что нужно? – встрепенулся Никитка.

- Ну... коль еще медовухи принесешь да хлеба – буду благодарен... – поднял глаза, ошпарил взглядом. - Токмо... смотри не говори там... где я и что...

- Ты чё, атаман?! Я на твоей стороне! Веришь?! – возмутился Никитка.

Но верил ли ему атаман – не знал.

Помолчали.

- Ну а с тем что? – задал еще один мучивший его вопрос атаман. - Похоронили?

- А как же! Прикопали, куды и всех... Собаке собачья смерть, не жалко! Хоть тож – человеческая душа...

- Как хоть звали его, не припомню? А то все по кличке...

- Гришкою, кажись. Да ты не тревожься, Андрейко, он по заслугам получил. Теперь ватажники тебя еще больше зауважают.

- Видал я их уважение! Спасибо, наелся каши ентой! Иди-ка ты, Никитка, до двора, устал я тут лясы точить с тобою! – атаман поднялся резко, показав, что разговор окончив, выпроваживая хмурным взглядом.

Вот как, выгоняет, туды-сюды, и пшел вон! Ох, была доля правды в обвинениях Рыжего! Из воздуха Андрейка себе врага слепит окриками своими и гордыней окаянной!

Тоже встал Никитка, разозлившись.

- Ты енто, атаман, кончай дурить! Горячку не пори! Умом пораскинь: куда идтить-то тебе в такую пору?! Один пойдешь, тут же стрельцы схватят и в Разбойный приказ! И поминай как звали! Против силы не попрёшь. Воевода так и ждет подарка! Сам знаешь... А тут – надежно, за болотами сиди, чужие не придут!

Нахмурился, кулаки сжал, стрельнул взглядом, зубы аж крошатся:

- Не твое дело, Никитка, куды пойду! Русь велика! Что ж - прикажешь остаться? Ентим кланяться? Челом им бить? Простите за ради бога, разбойнички-находальники, шиши лесовые, подвел вас, ага, кошель с ефимками не отдал, подельника вашего убил, схроны ваши не уберег! Звиняйте!

- А ты сам, сам почем им не сказал, на что ефимки пошли?! Что на подкуп отдал, чё не сказал? Знаешь, Андрейко, люди-то простые, им объяснять надобно, а ты все по-тихому, не снизойдешь...

- Никому ничего я не должон! Буду распинаться тут! Они меня бабой моей попрекнули, положением моим… Ну пусть другой с тем же справится! Мне надоело, окончен разговор.

Отвернулся, насупившись.

- Про Аленку не думай… Один только брякнул… Люди видят любовь твою злую...

Андрей резко втянул воздух, будто его ударили под дых. На миг даже не смог ответить – только сжал пальцы в кулак, и взорвался хриплым криком:

- Иди ужо отседова, Никитка! – и опять раскашлялся, за горло себя схватил.

- Уйду. Завтрева жди. – Никитка еще потоптался. Мысли разные и много слов теснилось в голове, так и рвались с души. Но как с опаленным этим человеком говорить?? Все же за собой оставил последнее слово: - Уйми гордыню, атаман, обуздай страсти свои. Люди на твоей стороне, а тех, что нет, выгоним. Думай.

Махнул чернявой головой в ответ, снова кашляя. И бок зажимая. Видать, болело.

Ох, лихо, подумал Никитка, споткнувшись об это каменное лицо атамана с напряженно сжатыми губами, туточки по-другому действовать надо.

Ушел. И долго еще сидел атаман, уставившись пустым взглядом в пляшущее пламя костра…

Думал.

3. Кирюшка.

Ладно. Подумать… Ишь, указал…

Ладно, подумает.

Подбрасывая дровишки в костерок и по-тихому напиваясь медовухи, отпустит себя. Отпустит злость, обиду, умерит гордыню. Будто поплывет, скорее потонет. Воды глубоки, холодны, разгоряченную душу успокоят, мысли расплетутся и сплетутся в новый узор. Что-то из прошедшего, что-то с нынешнего. Вопросы. Ответы. Была бы нитка, дойдем и до клубка.

Рыжий – и с чего это об нём спросил? Какое ему дело, где прикопали паскудника? Что-то тут есть… Вспомнил, как тот появился у них - высокий, молодой, веселый, лихой. Кажись, года два назад. Кажись, холоп княжев. Кажись, девку какую-то ссильничал, а та непростая была, дочка дворянская что ли – едва убег от наказания. Ватажникам враз приглянулся: шутейный, легкий, всё ему ни по чём, всё как с гуся вода. В схватках скор на расправу, человечка прибить, что муху прихлопнуть. Хороший боец. Бесстрашный. Кто ж привел? Так Федор и привел.

Вот оно. Замену, значица, ему искал и нашел. Ай-да, Федор Никитич, ну и хитер ты, старый пень. Чем же я тебя не устроил? Долю ты хорошую имеешь, место есаула, в дело не ходишь особливо, все больше на хозяйстве, как и хотел. Сам же атаманить не хошь, отказывался не раз. Чё тогда?!

Думал, побьет меня Рыжий. Оно и побил. Вона раны ноют, бока отбил, плечо саднит, глаз только-только открываться начал. Молодец, что и говорить. Видать, не знал только, что я Степанову науку давно уж превзошел. Брыдлый межеумок твой Рыжий!

Черт с ним. Верно Никитка сказал: собаке собачья смерть!

За Федором приглядеться надо, отчего он воду мутит.

Ватажники. Черт побрал бы их! Можно было бы натянуть вожжи атаманства, почикать наиболее ретивых, горлопанов выгнать. Нет, лучше тоже прикопать. А еще лучше, пусть сами разберутся друг с дружкой. А он поможет. Если останется. Заразу эту в корне выжечь. Чтоб неповадно было. Чтоб впредь остерегались бунтовать против. Лучше б меньшим числом ватага, да верные чтоб человечки. Ну-ка, попрекали его! Глаза кололи, то не то, это не то! Касымку выгонит, пусть идет себе ханум искать подобру-поздорову. Илейку тож. Пока им кровь не пустишь, не усмиришь. Стояли, глянь-ко, подначивали, «врежь ему!» кричали, радовались, что Рыжий атамана бьет! Ну вот и повеселимся! Дождутся, огурялы!

Стоит ли возвращаться?

Еще не решил. Обрыдли все. Стараешься за ради них, печёшься об них, а они нос воротят!

Шубу взял! Кто попрекнул, вспомнить бы... Ничё, всем припомню. И шубу то ж. И про ефимки. И про бабу мою.

Объясняй им, как же. Объяснять божедурью ентому!

Но идтить… ныне… в дальнюю дорогу... Так-то да, тут прав Никитка. Воевода больно обозлен, ищет со стрельцами, оттого в последние месяцы не ходит атаман с ватагой на дело, затаился.

И зима в глаза катит.

Да, мальцом мечталось на Дон. С тех пор воды утекло сколько. С тех пор на многое глаза открылись.

Нету нигде счастливой и свободной жизни. Нету рая, а ад внутри, с собою носишь. Куды не пойдешь, все одно будет. Пламя, что точит изнутри и сжирает, не даст покою нигде.

Они этого не поймут.

Ну, а главное. Как один пойдет?

Встал, походил, вперив взгляд в темнеющее хмурое небо.

Как же он - Кирка, Кирюшка, братка названный, дружок закадычный?

Баба то ж, не оставить. Любовь его горькая. Хоть и не венчаны.

Марфуту тоже привел… как мать ему… не бросать же…

И опять же Кирюшка…

Вот оно больное!

Даже Никитка пришел, беспокоясь.

А этот где? Не волнуется, видать, плевать ему, видать, глаза опустил, испужался, иль завинился, не поймешь. Паскудник.

Вернулся к костру, подкинул валежника. Искры взметнулись столбом. Крикнула птица. В сумраке будто кто-то рядом шумно вздыхал и жевал. Андрей тоже вздохнул.

Это-то и царапает сердце. Что все так повернулось. Даже дружба их вкривь пошла. А думал, это уж надежнее всего. Пуд соли вместе съели, столько дорог прошли, столько испытали. Выручали друг дружку не раз. Под сверкающими Стожарами, кровь с ладоней пустив, клялись в вечном братстве. А теперь глаз не кажит!

Стыдится что ли? Теперь они ругаются, не говорят друг с другом днями, будто чужие. Ужели и он отступился?

От этого худо. Ох, и худо. Может, и хужей бывало.

Как тогда, когда ранили сильно, это уже в этом лесу, три года назад, кажись. Так ранили, еле ушел. Если бы не Таир, его верный конь, до лагеря живым бы не доехал. Ночь, февраль, лютый мороз, все замело, волки воют – страсть господня… он едва на коня вскарабкался, а конь в снегах тонет, но самому не дойти – стрельнули стрельцы, когда гнались за ним. Кровью истекал. И как только выжил? В чем душа держалась…

И отчего он всегда так стремится выжить? Но тогда... тогда он прощался с жизнью. Кирка плакал. И остальные ватажники приходили, топтались, кручинясь. Ему казалось в те больные дни, они все – одна семья. В беспамятстве был, но как Таир до лагеря доехал (умный конь!), пришел в себя и подумал: «Вот он, дом! Здесь и помереть можно…»

Но не помер. Марфута выходила, она тогда уже появилась у них. Мать одного из тех, кто ушел в войско Ивана Болотникова, да и сгинул под Калугой. Травница - Марфута. Как Настасья. На этом сходство заканчивалось. Суровая старуха, неулыбчивая вовсе, может, и правда ведунья. Хотя ведунья не назвала б его богохульником. Он давно уже в Боге разуверился, давно расхристан – чему они все удивляются?

Ну не сдох тады. Так-то был бы ужо у сатоны в гостях.

Вот странно, в Бога он особо не верил, а в сатону очень даже. Но не боялся его, нет. Нет хужей зверя на свете, чем человек. А черт, даже наибольший, лишь есаул у человека на подхвате – так считал.

Андрей пнул братину с медовухой, пошевелил огонь палкой, чтоб взметнуть искры вверх, усмехнулся про себя.

Вот они упрекают его, что он много пьет хмельного. Что он жесток не в меру. Что несправедлив. Некоторые говорят, что он чуть не одержимый, страшенный, отчаянный, опаленный человек. Тартыга. Убивец. Тать. Что видит он свой путь в сумрачной мгле. Что сгинет в этой мгле, и поминай как звали. Испужали черта адом, а ежа голым задом.

«Они» - это те, кто рискует говорить с ним. Ближний круг. Кирюшка. Марфута. Никитка иногда. Еще парочка смельчаков. Аленка то ж. Но они не знают. Ничего не знают. Истинно ничего об нём не знают! О том, как всё в нем сгорело в те прежние дни, и продолжает сгорать сейчас, и ему уже не остановиться, не спастись. И да, может, он и много пьет, но хотя бы может выспаться, когда пьет.

Так что бутыль, принесенная Никиткой, была опустошена в тот же день. Зато ночь прошла без сновидений, без мыслей, без воспоминаний, без сожалений.

Утром проснулся уже более окрепшим. Выполз из землянки с мыслию, что может и останется атаманом, если попросят хорошенько. Если по-своему всё сделает.

В силок попал заяц - вот удача. Сварит горячего, отоспится еще день, завтрева глаз совсем откроется, кашель на спад вроде идет. Завтрева говорить можно.

Простыми делами себя занимал. Прислушивался. Должон вскорости Никитка прийти.

Все равно пропустил. Дождь моросил, костер на улице никак не разгорался. Потом уж ожило пламя. Собрался котелок ставить да оступился на мокрой траве и опрокинул ведро с водой. Пришлось до ручья идти.

Не успел дойти, как шорох, ветка треснула под ногой. Рука, конечно, сызнова от лихого к ножу на поясе потянулась. Никитка ли?

И... не ожидал, и отступился даже, как увидел.

Кирюшка.

Стоит, смотрит, руки в кулаках сжимает-разжимает, светлые волосы вымокли из-за дождя, серые глаза смотрят будто... а, пустое!..

С минуту молчали, глядя друг на дружку. Андрейка отвернулся, скрывая изменившееся выражение лица, и молча все же дошел до ручья.

- Андрей... – тихо позвал Кирка, и видя молчание его, снова: - Андрейка... Я... – осекся. – Медовухи, хлеба принес... Никитка сказал, что ты болеешь...

- Отрежу язык болтуну! – зло вырвалось.

- Ты что! Я сам его выпытал! – Кирка такой пылкий, когда кого-то от него защищает. Но не когда нужна защита брату (брату ли?).

Андрей резко повернулся. Усмехнулся:

- Ты что ж – и правда думаешь, что я могу другу язык вырезать?

- Другу? Нет, не думаю... – осекся.

- Вот врешь же, Кирка! – Андрей скривился. - Опять врешь! И да, Никитка – вроде друг. И може, у меня друзей-то боле и нет?.. – он склонил голову, искоса взглянув на Кирюшку. Не собирался этого говорить, но выскочило.

Не стал ждать ответа, отвернулся, черпнул воды в ведро и прошел мимо Кирки, более ни слова не говоря, но чувствуя, как внутри вскипает гнев и плещется обида.

- Разве ж я тебе не друг? – тихо спросил Кирка в спину.

- А разве тебе у меня нужно спрашивать? – спокойно, уже собравшись, ответил, не поворачиваясь, делая свои дела.

А дела были такие – зайца разделать, хоть мяса пожрет.

Слабость прошедших дней давала знать. Он глухо закашлялся. Проклятье.

- Лихоманка? - спросил Кирюшка, чтобы хоть чем-то нарушить давящую тишину меж ними.

На самом деле Никитка сказал ему о лихоманке. Кирюшка как увидел, что тот прихватил хлеба, медовухи, сразу смекнул, кому всё. Вот и спытал его словом. Просил сказать. Ведь тайком он уже исходил несколько известных ему схронов Андрейки, но нигде не нашел его. Про эту землянку он не знал.

Вроде в чем его вина?

Но теперь видя перед собой колючего, холодного друга, молчаливого и язвительного, понимал, что виноват.

Виноват, что не кинулся к нему, когда его несправедливо обвиняли. Когда его бил смертным боем Рыжий. Когда он увидел эти отчаянные глаза, выискивающие его, на залитом кровью лице. И что не побежал вслед за ним, стремительно покидавшем лагерь. Раненым, между прочим.

Почему? Вот почему?

Потому ли, что они поругались накануне?

Нет, конечно.

Да, поругались. На этот раз из-за бесова сына, нового ватажника, Яшки по кличке Кат. Кат он и есть кат, палач первостепенный. И зачем только Андрейка его в ватагу принял?! Уж год почти как. И они там в палаческой такое вытворяют, Андрей сам не свой оттудова выходит. И так худо было, теперь хужей некуда.

Но не из-за этого он за ним не пошел. Положа руку на сердце. Если уж честно хотя б пред собой.

Новое, новое в Андрейке... Кирка уже многое чего видел с ним, но это было... еще один шаг туда, в тьму...

И все из-за этого Яшки! Его влияние.

Андрейка дрался с Рыжим ну, как всегда дрался, – остервенело, жестоко, но не теряя головы, и так-то Кирка не сомневался, что схватку он выиграет. Многие недооценивали атамана, обманываясь невысоким ростом и худобой. И даже те, кто видел его в битвах, все равно недооценивал, пока не пробовал на себе. Андрей всегда знал, будто чуял, у кого, где, какие слабые места, и всегда выбирал верную тактику, чтобы в нужный момент вцепиться в противника волчьей хваткой. Он убивал легко, безжалостно, стремительно. Его не пугали реки крови. Его ничто не пугало, даже собственная смерть.

Но в этот раз с Рыжим было все хуже.

На самом деле вначале Кирка думал, что атаман отпустит своего лучшего ватажника. Может, попытает, чтобы выяснить, кто его подбил на бунт, но отпустит дурака. Ведь раньше они даже вроде приятельствовали. Может, выгонит из ватаги, но...

Андрей убил его с предельной жестокостью, Кирка до сих будто ощущает запах паленной плоти (когда Андрей держал руку Рыжего в костре, страшно так улыбаясь на его крики), и видит это его лицо, эти его черные торжествующие глаза, которые смотрят на него холодно, безжалостно, глаза истинного убивца.

Нет, Кирюшка тоже убивал, а как же, он же разбойничает вместе с ним, с Андрейкой, но убивал не так... не испытывая от этого радости...

Что его не пустило пойти за Андреем в тот день? Оцепенение, морок какой-то. Тот ли это Андрейка, с которым они братались, который...

Господи, да что он такое думает! Это все равно он!

- Андрей, - снова тихо позвал, наблюдая, как тот разделывает зайца, - Андрейка, ты... прости меня... я... растерялся в тот день...

Тот и глазом не повел. Разве что нож в его руке замелькал с удвоенной силой.

- Я знаю, что ты не виноват… Что схроны их не трогал и тебя подставили... Кто-то нашептал им, подначивал... Я бы никогда не подумал, что ты... – тянул, мямлил, но вдруг, резко, сам себя оборвал. - Неужто ты и впрямь хочешь уйти из ватаги?!

Андрей долго молчал, только руки скоро двигались в работе. Наконец, буркнул, не поднимая лица:

- Тебе что до того?

- Я с тобой пойду!

- Зачем? – спокойно, почти спокойно спросил и посмотрел (глаза вмиг полыхнули), - ты ж сторонишься меня как огня... Наши дороги, почитай, разошлись... Были други да названные братья, а стали так... Вот и не цепляйся ко мне более, Кирюшка...

Вот ведь новость – такие речи от него слышать! Кирка тоже полыхнул, кинул:

- Что, с Яшкой своим пойдешь?!

- Тебе-то что? – снова повторил, нехорошо улыбнувшись.

- Да то! Не друг он тебе вовсе! Использует тебя! Тешится рядом! Кат он, истый душегубец!

- Как и я, - снова спокойно ответил.

- Нет.

- Да.

- Не такой ты!

- Такой.

- Я знаю тебя столько лет, Андрейка!

- Так прежнего ж меня и нет, Кирюшка, сгинул давно, а ты и не понял что ли? – изогнул бровь.

Кирка покачал головой, закрывая глаза. Он и сам так частенько думал, что прежнего Андрейки нет. Что-то с ним произошло такое, что-то очень его изменило.

И все равно.

- Не отпущу тебя одного, - прошептал, - как знаешь... хоть убей меня...

- Как дитё ты, право... – усмехнулся, рывком встал и ушел в землянку. Зайца своего бросил. Будто разговор окончен. Будто убежал.

Но нет уж, не окончен! И Кирка решительно пошел следом.

В землянке топором висел спёртый дух. Стоял котелок с какой-то травой, две немытых миски, еще котелок, кружка, пустая бутыль из-под медовухи, лежала четверть каравая. На полатях в беспорядке валялись пара-другая волчьих шкур. Но было темно, лучина погасла, и очертания предметов скорее угадывались привычным глазом. Печка давно потухла, и было зябко.

Кирка открыл дверь, впустил света и воздуха.

Андрейка сидел на лавке, уставившись на свои руки.

Взглянул на вошедшего, но ничего не сказал.

Выглядело это так… будто он прежний, и просит об чём-то. Молча и отчаянно просит, но и не ждет ничего в ответ. Сердце дрогнуло. Кирюшка сел рядом, приобнял друга (и тот даже не стал сопротивляться) и прошептал:

- Не пущу... что хошь делай, но не пущу одного...

Не пошевелился в ответ, но и не вырвался. Вроде хотел ответить, но слов не нашел.

Посидели так молча, каждый об своих думках, пока замерзать не начали – все ж скоро осенняя пора.

- Давай-ка я зайчатины сготовлю! – бодро произнес Кирка. - А то что-то жрать охота!

И он и вправду принялся хлопотать. Андрей смолчал, посмотрел на него, но смолчал. И взгляд его, что Кирка на себе ловил, был и тяжелым, и задумчивым, но в конце концов, он проговорил, вздохнув:

- Дай медовухи, Кирка, ты ж принес...

Кирюшка мотнул головой:

- После, как сготовлю... Ты прилег бы... коли хочешь с ватагой скоро говорить, в силе следует быть… А ты не здоров еще. Лезь на полати, печь растоплю счас.

- Я ужо здоров, - буркнул, но на полати полез.

И вот ведь – в тепле разморило, заснул и скоро так заснул.

И снилась ему река, холодная, в пупырышках мелких волн, - неширокая, но глубокая осенняя река. Будто он в ней тонет. Руки-ноги так заледенели, что не пошевелиться… Вода, как в омутах, тянет вниз, он захлебывается, теряет силы... И бросает последний взгляд в небо... А небо - серое, неприветливое, скучное. И меж ним, тонущим, и тяжелыми тучами - лишь злой ветер гуляет, а за ветер никак не ухватиться... И уж все равно: может, и не стоит больше бороться?.. Странно лишь, что кто-то настойчиво тормошит его, зовет... Он делает вздох, ледяная вода врывается в глотку, внутренности разрывает мгновенная боль... Он кричит и просыпается с бешено колотящимся сердцем.

Сон. Всего лишь сон. И встревоженный Кирка рядом с кружкой воды в руке.

- Опять сны? – с беспокойством спрашивает.

Да пошел он к черту со своей заботой!

- Медовухи дай, черт тебя дери, не воды! – резко отвечает, стаскивая себя с полатей.

Но... этот... неумолим, качает головой и приходится пить воду.

Зовет есть.

И они молча трапезничают, как вчерась с Никитой.

Андрей оглядывается. Замечает, что в землянке прибрано. Лучина горит. Гляди-ка, воды нанес, дров, сготовил жратвы, заварил трав… Заботливый, черт! И снова нехорошо от этой заботы.

- Ну что ты хочешь от меня, Кирка? – спрашивает, наконец, устало.

- Вернись в ватагу, а ежели упёрся – уйдем вместе. Не гони меня от себя, Андрейка…

Отворачивается:

- Так это не я гоню, это ты сам бежишь...

- Не от тебя... а от того, кем ты хочешь стать...

- И кем же?

- Катом, как этот твой... – кривится и отворачивается, потому что не хочет опять ссориться, но потом дотрагивается до его руки, шепчет:

- Помнишь, как мы в реке купались летом? Ты меня плавать учил... Как весело было... И ты хорошо учил, но я все равно испугался и нахлебался воды, чуть не к дну пошел, а ты меня подхватил и на берег потащил... А потом как обогрелись, снова в воду загнал... Ты сказал, что так надо, чтобы выгнать страх... Помнишь?

- И что? – буркнул, но голос дрогнул.

- Ты всегда учил меня этому: чтоб поперек страха, супротив боли, чтоб силу внутри растить. Сейчас ты тоже не должен сдаваться. Докажи им, что ты атаман, что правда за тобой. А потом ты решишь – уйтить или остаться. А я буду с тобой, и не думай гнать меня прочь!

Андрей хмыкнул:

- И это говоришь ты? Который завсегда против…

- Не завсегда! – прервал. - И не тогда, когда ты прав!

- Что-то я не видел, чтоб ты мою правду поддерживал! Когда Рыжий обвинял! И другие… Когда колошматил он меня… А уж когда я побил Рыжего, и вовсе... Не пойму тебя, Кирюшка, чего ты хошь от меня? Чтоб я кем был? Чтоб атаманом в разбойной ватаге быть, сам знаешь, это как с волками...

- Я... не хотел вмешиваться... Ты ж всегда злишься, когда я лезу! Но сейчас всё бросить – дать им думку думать, будто ты виноват в пропажах, снова обвинители полезут! Кто-то же их науськивает. А я... знал, что ты Рыжего побьешь... Но разумнее было его в живых оставить, чтоб попытать, кто научил его бунту ентому... – Кирюшка отвел глаза. Вот она правда, половина от правды.

- Разумнее? – Андрейка вдруг рассмеялся. - Да, там в круге, после схватки да с таким бойцом, как Рыжий, прямо шибко разумные решения приходят! Я предлагал ему жизнь – он отказался!

- Я не виню тебя, просто… теперь сложнее выведать…

Помолчали.

Высказал еще одно.

- Чего ж не пришел опосля? Никитка и тот пришел...

- Как бы я знал этот схрон! Я думаешь, все твои убежища знаю?! Сам не показал! Никитке показал, мне ж... Пока его не засек да не спытал, все прочие обегал, искал тебя…

- Охотились мы как-то с ним, тута ночевали... Ты тогда не пошел... – пояснил Андрей примиряюще.

Молчанье повисло в землянке. Невысказанные слова, невысказанные из опасения вовсе рассорится, тогда, когда навроде мир. Худой мир, но мир. И ничего никуда не делось, ни скрытая обида, ни погашенный гнев, ни отчаянье последних дней.

Но решать все же надо, что делать. И Андрей кивнул:

- Ну, хоть в одном верно: если уйти сейчас, то подумают, что бегу, да еще с их добром - как расписаться, что Рыжий был прав…

- Значит, вернешься?

Кинул в ответ долгий взгляд, и в темноте не понять было, об чем этот взгляд, тихо ответил:

- Погляжу завтрева… Ты это... плечо перевяжешь мне? Самому несподручно...

Рана не опасная, но все равно. Перевязал.

Уже темнело.

Кирюшка милостиво оставлен на ночь, чё через лес в ночь переть.

Дружно — не грузно, а врозь — хоть брось: такая вот их история.

Спать на узких полатях едва уложились. Медовуха помогла забыться, но ночью разобрал кашель. После сон не шел. Думал.

Вот Кирюшка посасывает рядом. Сколько таких ночей провели подле друг дружки. Ссориться стали часто, не понимают более один другого браты названные, сомнения замучили, разногласия, расходятся пути-дорожки, но все ж пока мирятся… Все ж он снова пришел, хлопотал тут, под боком сопит.

Без него как? Не видел как. Не мог и представить. Хоть злись тут, хоть что.

Когда-то было по-другому меж ними.

Кирюшка, охальник этакий, как ты можешь так? Ведь я ж люблю тебя, мало кого люблю, все больше лютой ненавистью ненавижу, а тебя люблю…

Глава 4. Братья.

Встреча их была что луч солнца из хмурого неба.

Было так.

Пришлось Андрейке тикать из ставки Димитрия неожиданно и скоро для самого себя. Апрель уж в правах встал.

Поругался крепко с шляхтичем одним - наемником под командой гетмана Рожинского. Да исчо гусаром, из тех, у кого перья на раме. Шляхтичи и так гордые и важные, считают одно лишь дело благородным – воинское, а все прочее - пусть русские холопы пашут. А гусары ихние и того пуще нос задирают! Так вот, ентот прицепился к нему: то сапоги почисти, то коня обиходь, то стирай за ним. Нашел холопа! И все с подковыркой, с наглой рожей. Позовет: «Хей, цыганэ, идзь тутай!» Сто раз в ответ буркал, что не цыган он. Да и были в ставке цыгане, в ярких разноцветных тряпках, свои дела у них – с лошадьми. Он-то при чем? Но шляхтичу плевать. Видит, что хлопец злится, и того пуще задирает.