АТАМАН

«Земля, - говаривала мамка, - это наша жизнь, сынка, земля утешит, накормит, а как путь земной окончится, спать уложить до воскресенья...» «Какого воскресенья?» - «Для жизни вечной, Андрейка... Архангел вострубит в трубу иерихонскую, люди из гробов восстанут, пробудятся от вечного сна и вереницею в рай пойдут, а там их ангельские чины встретят и к Богу под белы рученьки подведут...» - «Все встанут? И ты? И я?» - «Все, сыночку, и я, и ты...» - «А рай это что?» - «Это? Ну... будто весна... деревья в цветах все, и плоды уж вызрели, и жито колосится... А лев рядом с агнцем идет и не задирает его...» - «А лев это кто?» - «Лев-то?.. А, навроде собаки большой...»

Тычок: «Что застыл! Опять забыл? Сначала давай!»

«Аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, живете, зело, земля, иже, и, како, люди, мыслите...»

На глаза слезы пробиваются, кинь взгляд на Тихона - тощий, борода до пояса, ряса черная, обтёрханная, поверх нее вериги, клубок по самые кустистые брови, на него и не смотрит, лестовку (четки) все перебирает, беззвучно губами шевелит – молится, а стоит остановиться, тут же тычок.

«Наш, он, покой, рцы, рцы... слово, твердо...»

«Твердо, сыночка, на земле стой. Не кланяйся никому! Сам себе будь хозяин. И не бойся ничего. Бог укроет, али Богородица. Но и сам не плошай…»

«Ну, дальше!» - Тихон.

Андрейка молчит. После «твердо» все время забывает.

«НУ!»

«А ты, отче, не понукай! Не лошадь!» - это Андрейка зря, конечно, опять на горохе стоять придется.

«Ах ты, шельма! Огрызается исчо! Дальше – Ук! Ук! Ученье, которое никак не выучишь, дурень ты этакий!»

«Пустое брюхо к ученью глухо...»: обиженно в сторону. А то и, верно, в животе-то бурчит. Это Тихону, аскету, достаточно миски постной похлебки в день, а тут - растешь.

«После что?»

Молчание.

«После У. Потом Ферт. Ферт это что, а?»

Молчание. Хлюпанье носом.

«Ферт это величие, гордость, слава. Какие еще значения ты выучил? Кси это что?»

«Вот ведь привязался, - думает Андрейка, но отвечает, иначе ж не отпустит в трапезную, - это Душа!» – подзатыльник.

«Пси это Душа, а Кси это Дух! Ох, ты горе луковое!»

Мамка тоже так его называла – горе луковое. Снова носом хлюпает.

Тихон смягчается. «Ну иди ужо. На следующий раз, чтоб все значения выучил от Твердо до Ижицы. Понял меня?»

Да понял, не дурак! Лучше выучить, чем снова в храме часы проводить.

В храме тихо, свечи горят, ладаном пахнет, окошки маленькие, сквозь них свет белый сочиться, с иконостаса глаза смотрят, и не поймешь их, чего хотят: укоряют ли, жалеют аль сердятся...

Весной и летом учиться стало тяжелей – тянуло на волю, хоть просто на улицу выйти! На улице ветер, солнце, облака, зелень, за воротами и того любопытней – город, посад, река... Вот сбежать бы на Оку скупаться в жаркий день... Хоть просто поглазеть, воздуха вольного глотнуть, чтоб без правил и окриков.

Чтоб в одиночестве про мамку подумать, вспомнить ее. Очень боялся забыть: голос, лик ее, глаза, улыбку. Думал, если забудет, то все – погибель.

Но нет, уйти нельзя, пока молитву о послушании не выучит, нельзя и из церкви уйти, не то, что за ворота. Вот и стоит, бубнит:

«Ты, Спасителю мой, Который из послушания, в продолжение тридцати лет в Назарете повиновался Матери Твоей, Преблагословенной Деве Марии, и хранителю девства Ея Иосифу, и по вступлении в дело великаго Своего служения был послушлив воле Отца Своего даже до смерти, смерти же крестной, сотвори, сотвори... – что ж там? Чешет репу… – чтобы... чтобы... чтобы и я, и я... – Как там дальше? - чтобы и я, я… по Твоему примеру… - эээ - по Твоему примеру во всем повиновался Тобою поставленным надо мною начальникам... начальникам… – и чегой-то я всем повиноваться должен, я ж не Спаситель?! - и исполнял все, в законе и Евангелии Тобою повеленное, так чтобы вся жизнь моя была непрерывным послушанием – ого! - которое соделало бы меня причастником… достойным причастником… благодати Твоей в жизни настоящей и славы Твоей в жизни будущей!»

Выучил!

Ох уж эта благодать, только и разговоров о ней, но кто видал ее?..

Как-то наблюдал, как постригали в рясофорные монахи послушников. Те на коленях к аналою ползли. Там настоятель отец Никандр руки на них возложил и волосы крестом с темечка выстриг, после облачение иноческое, рясу да камилавку, им торжественно выдал.

«Тако вот, Андрейка, и тебе надобно. - Сияет отец Тихон, редко таким его увидишь. - Станешь послушником, потом в рясофорцы... Малая, значит, схима, как у меня. Богу послужишь. Выше дела нет на земле, отрок!»

«А малая схима что значит?»

«А то и значит: отвергаться всего, что угождает телесным похотям – это раз, до смерти быть послушным всякому – это два, никогда не стремиться к стяжанию собственности - три. Для того власяницу носить как знак добровольной бедности, поверх параман - как благодать Христову, параман свяжет все страсти земные, а у тебя их гораздо, Андрейка, все о брюхе думаешь!».

Ну уж нет, как-то не радовала Андрейку эта доля.

Но пока – аз, буки, веди… ук, у, ферт, хер, омега, цы, червь, ша, ща, ер, еры, ерь, ять, ю, юс большой, я, омега, юс малый, кси, пси, фита, ижица...

И хоть кругом за пределами монастырских стен мир крутился большими событиями прям под носом у них, на ближних расстояниях, у Андрейки все «аз, буки, веди, глаголь...»

Зато теперь хоть ночью разбуди, скажет азбуку со всеми значениями!

Да и выучился читать-то. Да и писать с грехом пополам. Потом пригодилось и ни раз.

Пока Андрейка переживал свое горе, земля русская переживала смуту.

Полцарства в брожении. Будто Русь забыла, как стоять смирно: Северские и Черниговские земли отложились; что волны накатывали то одно войско, то другое, то третье; одни города вставали за тех, другие за этих; люди метались от одного знамени к другому; вчерашние союзники становились врагами быстрей, чем высыхала роса на траве; а Русь наводнилась чужаками. Народ ждал истинного царя, а его все не было. Зато одних только царевичей что грибов после дождей повыскакивало! Спор стоял нешуточный: кто ж истинный царь, за кем стоять – за Василием Шуйским иль за Димитрий Ивановичем (если жив)?!

В монастырской трапезной старец Паисий, крестясь и качая головой, шептал послушникам:

- Болотников-то под самой Москвой стоял, да не взял ее. Да-а-а… Без пушек город не одолеть. Крепость! Удумал тож! А теперь вот в Туле заперся. Говорят, сам царь Василий на осаду встал.

- Тула – близко… - боязливо жался один из послушников. – И долго ли продержится?

- Кто ж знает… - вздыхает Паисий. – Долго ли, коротко… в том ли дело. На чей стороне воинска удача. И с кем воля Божья. Порой не силой и хоробростью дело деется, порой хитростью решается. А царь-то Василий хитер. Они, Шуйские, завсегда ушлые были. Так-то, дети мои.

Паисий старый, добрый, глаза подслеповаты, колени не гнутся, робить не может, одной ногой уж на том свете, а вот любит поговорить, поделиться бывалостью своей. От него и узнавали, что за стенами деется, несмотря на запрет настоятеля.

Болотниковцы сопротивлялись отчаянно — упрямились, что лучше им помереть, а не сдаться. Садились на пороховые бочки и зажигали их под собою, выдерживали великую нужду, бились на смерть, но Тулу не сдавали. С мая держались, а уж октябрь близко. И шел к ним на выручку гетман Меховецкий от царя Димитрия. Да и сам царь объявился в Стародубе, а позже встал под Брянском, войско копил, должон был прийти.

Все ж пали болотниковцы. Взял Шуйский Тулу хитростью. Велел по наущению купца одного запруду поставить на реке Упа и затопить город. Порох, хлебные и соленые припасы, ожидания и великие страдания сидельцев - все смыло водой, все напрасно оказалось. И гетман не поспел, и царя истинного Иван Исаич с сотоварищами так и не увидал. Пришлось сдаться на милость.

Так что прав оказался Паисий.

И хоть клялся царь Василий не проливать крови вожаков и простить провинности их, но обманул: атамана Ивана Болотникова ослепили в Каргополе и через год утопили, царевича Петра (сказывали - то казак Илейка Муромец) повесили, а князя Шаховского подстригли в монахи – так-то ни капли крови не пролилось! И без крови человеку легко помереть.

- Такое вот оно, слово царское… - бормотал Паисий. – Слово-то держит, да душа темна. Как бы не прохитрить ему весь свой век…

А Тихон в ответ ему цыкал, чтоб лишнего не говорил.

Тем паче гетман Меховецкий под монастырскими стенами аккурат стоял, в Белёве. Да и ближние города - Епифань, Дедилов и Крапивна - также без боя перешли к нему.

Это ж вот, под боком, за стеной! А ты сиди и не высовывайся! Рядом жизнь кипит, а тут эти треклятые «буки», да молитвы, да посты! Так все здеся обрыдло! Тошно!

Но как уйти, како на воле будет?

Собирался Андрейка еще летом бежать, думал к Иван Исаевичу податься, уж котомку собрал. Но засекли, посадили под замок на всю ночь. И всю эту он ночь он проскулил от обиды как собачонка.

Дальше уйти невмочь стало, следили и Тихон, и настоятель, и братия. За стену не выйдешь! Колют в глаза расстригой Гришкою да карой небесной. Пугают казнями. Вот, грозливо говорил Тихон опосля в октябре: смотри, сколько воров после тульской осады споймали и всех казнили. Даже случайных людишек хватали, всех, кто мордой лица не вышел и чем-то на вора походил. До двух тысяч, сказывали, схватили! Только в Яузе сколько утопили – дубиной по голове и в речку! Тож так хочешь, на их место?! Жизни не знаешь, что деется – не понимаешь, молоко на губах не обсохло – а туда ж, воевать собрался, дурень!

Осекли.

И даже Паисий говорил: «Эээ, малец, куда ж бежишь?.. Что искать надумал? Тама мира не найдешь… Мир-то в душе, на Бога одна надея… А там-то в миру потерять себя легко… Враг-то роду человеческого не дремлет, отрок!»

Опосля таких слов Андрейка решится ни на что не может. Запал пропал, будто связан невидимой веревкой. Поднимется на колокольню, встанет и до рези в глазах всматривается вдаль - в излучину Оки, в поля, леса, луга, - и тоска такая, что мочи нет.

И тут-то судьба и у Андрейки вдругорядь перевернулась. Не своей волей, само вышло, на что сам не решался – судьба подтолкнула.

Собрался отец Тихон с тайною миссией до Ростова идти, как только от Белёва гетман отвалился с воровским войском.

Уж незнамо, с каким посланием шел, на что упование его было, но видимо дело срочное, раз хворым вышел. До того долго у игумена сидел, об чём-то беседу тяжкую имея. Вышел от него чернее тучи. Андрейка пытался подслушать, да благочинный шуганул - за ухо схватил и опять под замок.

Ну, и пришлось Тихону Андрейку с собой взять, куда еще шалопая сестриного девать, раз за ним пригляд нужен? Ну, и сопровождение какое-никакое: к четырнадцати годкам возраст уже, здоровенный лоб. Тихон подумывал, что можно после и в послушники парня определять, а там и в рясофорцы. «Такой нрав, - рассуждал он, - только молитвой в узде удержать можно».

Торопился Тихон: сперва до Калуги дня два пути, потом до Москвы, а уж оттуда до Ростова дней пять-шесть. Путь не длинный, но в ноябре дорога – не прогулка. Шли под холодными дождями, по раскисшим дорогам, где на подводе, где пешком, гонимые стылым ветром, без продыху, все бегом. Торопился Тихон, будто чуял: время его на исходе.

Так и вышло.

За Калугой свалился монах от лихоманки и помер на дороге под проливным дождем. Нет чтоб пересидеть где, подлечиться. И Бог ему не помог, и молитвы не спасли, и вериги, и аскеза. Вот так бывает.

Силился Тихон в предсмертном хрипе что-то сказать Андрейке, видно о поручении беспокоился. Но голос отказал. Оно и к лучшему.

Андрей не помнил, чтоб сильно печалился по нему. Замучил тот его своими бесконечными молениями. Просто последняя ниточка с мамкой порвалась. Но долг свой перед ним исполнил - и отпевание честь по чести заказал в сельском храме, и схоронил как полагается, и денег оставил на помин души смиренного инока и раба Божьего Тихона. Не жадобился, хоть понимал, что самому нужно. Возвращаться в монастырь намерения не было.

Но так-то растерялся поначалу: ноябрь, на пороге зима, холода, а он один, и одёжки справной зимней нету – уходили-то в путь налегке…

Да и страшно было, признаться. Так рвался на свободу, а вырвавшись – сжался, словно птенец, выпавший из гнезда до сроку…

К тому же лихоманка, что Тихона убила, подкосила и Андрейку - приболел. Валялся с седмицу на постоялом двору, натужно кашляя. Хорошо, что копейка была оплатить простой – из Тихоновых денег. Но и они таили, что апрельский снег.

Но упрямство что ли, воля уже тогда проросли в нем. Знал, что с пути не своротит.

Когда силы вернулись, понял: долго отсиживаться нельзя. Слухи доносили: царь Димитрий набирает людей, и довольствие дает, и платит. А главное – к нему берут всех, не спрашивая, кто ты и откуда. Это было важно.

Все ж декабрь исчо посидел на постоялом дворе - поймать Димитрия в его вылазках казалось непросто.

А в январе, когда царь окончательно встал в Орле (по слухам же), отправился в ставку.

Андрейка не то, чтобы так уж рвался воевать - воевать уметь надо. Так то, какой из него боец? Что он умел в ту пору? Больно щуплый, отрок еще, ни оружия, ни снаряжения, ни навыков. Вот только ум быстрый и грамоту знает.

Орел встретил адским шумом и суетой: крики, споры (а то и драки) тьмы-тьмущей мужиков, гомон множества языков, хохот и пьяные песни, лязг оружия, ржание лошадей, лай собак, сухие удары топоров и протяжный визг лучковой пилы (работали рубленники) – той пестротой вольницы, что немыслимой казалось после монастырской строгости и тишины.

И как сухая земля впитывает дождь, впитывал Андрейка новые впечатления.

Кого тут только не было! Беглые холопы, служилые, дворяне и дети боярские, остатки болотниковцев, литвины и поляки (этих особенно много и держатся особняком), казаки и с Дону, и с Запорожья – пестрядь! Кто с перьями, кто в рубище, кто в шубе, кто в рясе…

Шатры, избы, обозы, кони, кострища, хоругви такие и сякие...

В одной стороне порядка вроде больше – там большая изба, сколоченная наспех, - дворец царя, сердце ставки. У дверей – стража в польских жупанах. Подле – такие ж избы поменьше – местные Дума, Приказы. Все как у царя и должно быть, но как-то бестолково, наперекосяк.

Над всем висит едкий дым и сшибающие с ног запахи – мокрой соломы, сырых шкур, конского поту, мочи, навоза, табака…

Слежалый снег не белый, а грязный, чуть не черный.

В один из приказов его и привели, где дворянчик небрежно расспросил Андрейку, что тот умеет. Кивнул, узнав про грамотность. За это и приняли, не за иное: читать письма, помогать при счете. Пригодилась Тихонова наука! Остальное было холопьей работой.

Дали место в битком набитой избе, где дуло из-за всех щелей.

Не жаловался – приноравливался, смотрел, слушал, запоминал.

И понял, чему учиться надобно.

Воинскому делу.

Учился у всех, с кем сводила ставка.

Литвин показывал сабельный бой, служилый один сказывал про пушки и гуляй-поле, казак с Запорожья учил с лука стрелять и в седле крепко держаться. Еще один мужик гонял с копьем и рогатиной управляться – чтоб в первом бою не растеряться. Многие сидючи от безделия учили драться на кулаках: мутузили дай боже! Терпел, мотал на ус. Тело болело нещадно от ежедневных многочасовых обучений. В глазах плыло, руки дрожали, ноги подсекались – но учился. Знал, что тем и спасет свою жизнь.

Любимой же наукой стала ножички кидать. Ножевому бою учил старый казак Степан, из донских. Он же огневому бою учил, как из пищалей и пистолей стрелять. Но ножи, да чтоб с двух рук, вот за это отдельное спасибо! Пригодилось и не раз. Степан, с которым особо сдружился, без устали гонял его, чтоб навык закрепить. Весь в порезах Андрейка ходил, но упорством взял, научился основам. Потом уж сам оттачивал мастерство.

Как в явь слышит и сейчас скрипучий Степанов голос:

- Ты, паря, не торопись. Помереть завсегда успеешь. Ты противника изучи, что да как, какое слабое место у него, дождися, как откроется. Тута терпение нужно, понял? Против ножа да в умелых руках ни один силач не выстоит, Ондрейка. А коли с двух рук научишься, то разом с двумя-тремя справиться сможешь. Понял? Но помни: против пистоли нож не поможет, и против сабли - навряд ли. И на одни кулаки не полагайся. Должен все уметь, паря! И так, и этак.

- Не суетись, пусть противник суетится. Целься сюды, сюды и сюды. - Показывая. – Двигайся быстро. Поворачивайся вот так и так, следи за кистью, понял? Захват, перехват, оборот! Коли противник крупнее и выше, ты его снизу поддень, он силу распыляет, а ты силу копи, ну уж коли нападаешь, то не медли, бей на смерть, понял?

- А как быть если в переделку попаду? – спрашивает Андрейка.

- Тогда не стыдно и бежать. Мертвым ничего не надобно. А тебе жить исчо. Тело само должно знать, чё делать. Оно умнее тебя. Как навостришься, думать не надо, чуйка должна быть. Понял, Ондрейка? На рожон не лезь! И молчунов бойся. Слабый человек себя криком обличает, кто силу имеют – молчат. Человека знать надо, Ондрейка. Кажному свой подход, понял?

Понял-понял, впитал как губка.

Хороший был человек Степан, бывалый, чем-то на деда Матвея похож. Седая борода коротко стрижена, черепушка голая, и будто в вмятинах вся, один глаз слеп от старого сабельного удара, зубы тож выбиты, так-то посмотреть – скореженный человек, а опытом и навыками молодого обгонит.

А столько всего разного повидал, этот Степан! Можно было ночь у костра просидеть, заслушавшись его историй, и не заснуть. Где как люди живут. Что на Дону деется, что на окраинах, каков порядок в Речи Посполитой, что у османов как устроено… Интересно аж сердце занимается!

Впрочем, тута они все были – поляки, литвины, черкасы. Присядь к ним в круг и смотри, слушай, впитывай. Им не зазорно и побабалакать с шустрым хлопцем, и посмеяться над ним же.

Помнит, один поляк к себе пальчиком позвал, ухмыляясь и корявя язык: «Хчешь закажич, хлопуку? На, везь те файке – спробуй!» – и смеяться, когда Андрейка пополам сложился от едкого дыма – «То не ядовита! Спробуй, спробуй!» Так что и табака тогда и попробовал.

Царя тож видал. Разодетый богато, на польский манер, важный весь из себя, а говор – что у простых, нос крючком, глаз вострый, темный, бегающий, волос кучерявый. Не шибко на царя похож. Но много ли царей доводилось видеть? Думал, царь это как наибольший боярин. А этот... не, не похож. Казаки у костров говарили, что вот де таким и должен быть народный царь, свойским... Ну и что с того, что пьет, как лошадь? – то переживает об делах государства! Ну и что, что в польское платье одет и что поляки от него не выходят – ну так у него жинка полячка, и шляхта под началом, что ж... И так на все.

Хотя умные из служилых молчали. Тот же Степан. Молчали, чё уж.

И как бы ни был молод Андрей, все равно чувствовал, что что-то не так.

Понаслушавшись от Степана, да и от других, про казацкую вольницу, загорелся Андрейка, замечтался – уйти на вольную жизнь, никого над собой не иметь. Вот, думал, поставим своего царя, и уйдет к казакам на Дон…

И навроде все было хорошо. Перезимовал, подучился многому, сдружился вон. Андрейка всегда ушлым был, умом быстрый, все схватывал на лету. Сейчас все пригодилось и обеспечило ему место атамана.

Но хорошего всегда помалу в его жизни было.

Приключилась одна история… Пришлось бежать на Дон до срока, аккурат как в ставке пожар приключился. Весна уж была…

***

Что вот теперь-то вспоминать?! До того ли?

Нужно подумать о насущном. Второй день здеся! А что дальше делать – не знает. Раньше само как-то всё придумывалось да решалось: хорошо ли, худо ли…

Проклятая лихоманка, будь она неладна, да не вовремя как! А ведь завтрева, до крайности через день, ему на ногах нужно быть во что бы то ни стало! Сильным и злым быть, а он тут тоске предается, старые раны ковыряет. Ненужные эти воспоминания…

Об настоящем думать нужно, а не об прошедшем!

Мысли потекли в другую сторону – что он скажет на кругу.

Что, что...

Что межеумки они все!

Да ничего не скажет!

Вещи соберет, залезет в пару своих схронов и...

Что за «и», дурачина?! Какое такое «и»?! Куда ему дальше-то?! Некуда идти… не к кому... не за чем…

Черт, Русь громадна, как же некуда?! На Дон пойдет, как когда-то хотел. Шел-шел-не дошел, об камень споткнулся, лоб расшиб, шишку набил, теперь вот здеся прохлаждается…

Так, уговорами-приговорами заставил себя собраться с силами, как раз пескарик в ловушку его зашел. Горячего надо, силу откуда-то взять.

Приготовил ушицы на костре и уж собрался трапезничать, как различил чутким слухом своим какой-то шорох подле укрытия. Схватился за нож – кого это нелегкая принесла? - но это оказался все тот же Никитка Кожедуб.

Когда тот вышел из-за кустов, Андрей ясно осознал, что хотел бы видеть сейчас на его месте другого человека. Хотел бы и не хотел, даже боялся, и прежняя тугая горячая обида захлестнула сердце.

Он отвернулся, скрывая ее, буркнул:

- Чего тебе?

Язык плохо ворочился в глотке, будто он разучился говорить.

Никитка присел рядом, улыбнувшись:

- И тебе здрав будь, атаман!

- Я ж сказывал так не называть, - недовольно буркнул в ответ, попробовав ушицы и, поперхнувшись, зашелся натужным кашлем.

Никитка поглядел на Андрея внимательно, но недолго – знал, что атаману не понравится, что его рассматривают. Но успел заметить и бледность лица, и усталость погасших глаз, и расцветший фингал над скулою, и общий унылый вид атамана (все равно пока что атамана!). Но оно и немудрено – схватка его с Рыжим была устрашающей, и покойный, не к ночи будет помянут, слыл сильным соперником - видать, досталось атаману крепко.

Андрей нравился Никитке, хотя тот и впрямь чудил временами по-черному, и правы были ватажники, что закон ему не писан. Никакой закон. Но Никитка видел, сколько тот тратит сил, чтобы и ватагу в кулаке держать, и добычу находить, да еще справляться с собственными бесами. Хотя… насчет последнего… скорее это они с ним… того. Но он считал Андрея справедливым атаманом, истинным вожаком и уж точно никого больше над собой не хотел. И пришел не только как ватажник, но и как друг.

Хотя можно ли было говорить о дружбе с тем, кто никого к себе не подпускает, окромя Кирюшки своего, да и того по старой, поди, памяти!

- Вот, хлеба принес, Марфута только утром спекла.

- А медовухи? – ну вот, кажись, ожил.

- И медовухи… – спокойно подтвердил Никитка, зная, что угодит атаману.

Тот кивнул, то ли благодарил, то ли указывал, куда класть. Но руки его чуть выдали дрожь – видать, совсем худо атаману.

Отрезал от каравая, снова кивнул Никитке:

- Будешь ухи? Наливай себе...

Налил, постучали деревянными ложками об миски. Молчали. Разговор потом будет, сейчас зачем портить трапезу?

Хриплым кашлем атаман снова содрогнулся, когда налил себе чарку, но ни капли не расплескал. Опрокинул горячительное в себя и, наконец, слабо улыбнулся.

Никитка понял – вот теперя можно и поговорить: атаман сыт, спокоен, и не взорвется порохом.

- Ватага шумит... – начал он. - У Рыжего-то нашли кое-что, не все, но нашли... Спорят с утра до вечера, но большинство за тебя, Андрей, чтоб остался ты…

Тот пожал плечами – ожидаемо, но для него неинтересно.

- Я скажу тебе, кто против, - жарко зашептал Никитка, и начал называть имена.

Лицо атамана оставалось непроницаемым. Выслушав, подумал: «Ну что ж... то горлопаны… а за ними другой кто-то стоит, кто умнее и молча направляет… Федор? Не похоже на старого ворчуна... а ежели и он, то от него так просто не избавиться, как от Рыжего. Тут нужно доказать его вину. Да и какова она? – то, что дураков на него подбивает?..»

Андрей скривился, поймав себя на мысли, что снова думает о делах ватаги, будто она все еще его, тогда как он вроде принял решение уйти.

Все же не выдержал, спросил, не поднимая головы:

- Что же... остальные?

Никитка догадывался, о каких остальных тот спрашивает.

- Так... Ну, Кирка, есаул твой, сидит в избе как сыч, ни с кем не говорит. Раз только крикнул особливо громким, чтоб заткнулись и бред не несли... что ты де не брал их схронов... что никогда б у своих не взял... и что Рыжий по заслугам получил... – Никитка помолчал, ожидая реакции атамана, но той не последовало, и он продолжил: - Федор молчит тож, но на сборы ходит. Иногда и скажет что-то - вроде он и не супротив тебя, но вроде как и супротив... Вот давеча предложил, коль останешься ты атаманом, уменьшить твою долю вдвое... де так по уставу… – Никитка пожал плечами, а Андрей вдруг резко и громко захохотал, ударив себя по бедрам, но тут же снова зашелся дробным надсадным кашлем.