АТАМАН

И вишь как…. ентот.. чернявый... разбойником оказался! Почуяла сразу, значит. Что ж – сердце вещее у нее!

Слава Богу, Богородице и всем заступникам небесным, что не обыскивали все постройки, а так – по-быстрому обчистили купца, в телегу побросали награбленное и умчали в ночь.

Дома в церкви пошла свечку поставила Спасу Нерукотворному и Пресвятой Богородице – спасибо, что уберегли, что миновала беда.

Ан нет, не миновала.

Седмица минула, как новая встреча.

Рано радовалась. Нечистый дернул по воду идти к речке да вечером! Уж и тени легли и прохлада пала. Это все тетка-злыдня! Иди, мол, чё без дела сидишь, вода вся кончилась. Сама воду на себя извела, а ей кольнула.

Как раз нарядилась с подружками на гульбище – сколько гулять-то осталось невестою-славницей?! Пришлось подхватить коромысло.

Только воды в ведра зачерпнула, а тут ентот...

Стоит, конный, и смотрит на нее так...

Ох, жарко прям стало, хоть холодом с реки тянуло.

- Доброго вечора, девица-красавица! - сказал ласково. – Не поздно ли по воду пришла?

Хоть и испугалась, но буркнула:

- Тебя не спросилася, барин! - и дернул же нечистый дерзить. Тетка зря что ли всю жизнь обещала подкоротить язычок!

Но он усмехнулся, ближе подъехал. Снова спрашивает:

- Что ж не на гульбище? Али жениха нету? Миловаться не с кем?

Вот ведь привязался.

Вскинула голову, глазами стрельнула, не видит, что ли, в каком уборе ныне?!

- У меня, мил человек, женихов, что листьев на березе! - важно ответила, поджимая губы: может, отвяжется тепереча?

А он смеяться.

- Что ж, - говорит, - поедем посчитаем, сколько листьев на березе в енту пору!

И как подхватит ее и на коня. Она прямо сама не своя сделалась. А руки такие его… сильные... И помчал куда-то, что бешеный!

Ну, все, подумала, прощайте, родненькие - подруженьки, березоньки, деревенька, приютившая ее, сиротку, и не поминайте лихом - кажись боле не свидимся! И горько сделалось ей, что жизнь её, будто скошенный цветок на лугу, пропадет ни за что ни про что...

Мчали через поле и пролесок, аж ветер в ушах свистел. Потом на горке встали. Смотрят.

Солнце румяным пирожком за лес катится, долина под пригорком туманом застилается. Посеребрённые травы в сумерках полегли, склонив головки и метелки, не шелестят, застыли. А тени из лесу выползают все длиннее и чернее. И тишина стоит: ни птички, ни зверя не слышно, лист какой скользнет, и то - шорох. Лесовки и те, небось, заснули, спрятались под кусточками. А лес еще держится в своем убранстве золотом царском, белеет стволами березок, малиновое солнце роняет на них свет мягкий, ласковый, а они стоят свечечками, тают.

Заворожилась красотой этакой. Сидит на лошади, не шелохнется, даже бояться перестала.

И ентот сидит, тож не шевелится, только крепко к себе прижимает.

И гулко сердечко у нее бьется.

Луч последний погас - дернулась, вернулась к страху: ну-ка - с кем она! и от дома как далече!

И ентот ожил, крепче к себе прижал, целоваться полез, слова ласковые шептать... Поцелуи его горячие, руки крепкие, глаза окаянные...

И пьян. Тут только и поняла, что хмельной он. Может, это помогло.

- Что, - спрашивает хрипло, - замуж пойдешь за меня?

И еще крепче обнимать, отчего и вовсе сердце заходится, словно спойманная птица.

Дернулась от него, сердито ответила, уворачиваясь:

- Ишь чего захотел! Не бывать тому! Пусти, охальник!

- А чего так, красавица? Аль не люб?

Не ответила. Покачал головой, за руку взял, в глаза заглянул. Смотрит что жжет. И если б не знала, кто он…

Очнулась, снова толкнула, шустро с коня спрыгнула и прочь побежала. Он за ней, спешившись. Идет смеется:

- Куда ж ты от меня, красавица, денешься? В моем лесу куда побежишь? Не боись, не трону… Зла тебе не сделаю! Полюбовно хочу...

Догнал. Упала, споткнувшись об корягу в темноте, потому и догнал. А как догнал, снова полез с поцелуями. Обнимает, шепчет:

- Жди сватов, девка! И только спробуй меня не дождаться!

- Так уж просватана! Не лезь ко мне, пусти, охальник! Домой пойду! - отбивается.

- Как же просватана? – отшатывается, в глазах что-то мелькает, будто растерянность. И хватку ослабевает.

- Пусти! Домой пойду! Тетка заругает! – дергается она снова.

- Что ж, - шепчет, опять к себе тянет, руками шарит, - пешком что ли пойдешь? Далече... Не трону, сказал же, не боись...

Сердечко бьется. Ну-ка, привязался! Что делать - не знает!

Тут повезло - под руку камень попался, ну и приложила по башке его непутевой тем камнем.

А после бежала. А как бежала, как дорогу нашла – ох, не помнит. Бежала – не плакала, а добежала до деревни – разрыдалась. Ничего тетке толком не сказала, только что лихой человек силой чуть не увез. Тетка руками всплескивать, охать и ахать, и ее же попрекать, что дескать вырядилась, вот и приметили тебя, гулёну! Смотри, Мишке не сказывай!

Что же, до Покрова десять дён оставалось, там уж мужнина жена. Никуда более дальше околицы не пойду - решила про себя!

Да только все пошло не так. Мишка, жених, кудай-то пропал. Ушел в лес силки проверить, и пропал. Намечалась свадебка, а тепереча чуть не похороны! Вся деревня ходила искать Мишку – а как сгинул! Решили – леший забрал. Одна Алена догадывалась, в чем тут дело. А как сказать, и что делать-то?.. Уж сколько слез пролито об горькой судьбе-судьбинушке, а чуяла, самое страшенное еще впереди…

Девки одногодки все замуж повыскакивали, она одна – невеста без жениха. Позор какой, люди косились. Тетка плевалась, и так поедом ела, тут вообще распустилась.

Зима настала. К Иванову дню гости в ночи, двое. Ентот, что приставал, и еще один. Ввались в избу, собаку во дворе пхнули, чтоб лаем деревню не подняла. Ентот уселся под образа. Разодетый, что боярин. Тетка даже кудахтать забыла как.

- Купцы к тобе заехали, тетка! – сказал важно. – У тебя товар, что нам надобен.

- Какой такой товар? – не поняла.

- Да вот она, - ткнул в Аленку пальцем. – Красовита, и в возраст вошла, и по нраву мне. Возьму за себя в жены. И приданного не надо. Приплачу сам за нее! - и ну как высыпал на стол серебряных монет.

А второй, что молчал, молодой тож, русый, достал с мешка жемчуга полную чашу, да связку шкурок разных, да отрез ткани атласной. Все молча. От такого богачества у тетки глаза разбежались.

Тут Аленка поняла – беда! Кинулась тетке в ноги:

- Тетушка, - закричала, - не отдавайте меня! То тати, лихие люди! Погубит меня находальник! Он и Мишку сгубил!

Нахмурился:

- Не говори, девка, об чем не знаешь.

Тетка глаза переводит со стола на нее, с нее на него.

Видя сомнения ее, усмехнулся:

- Не благословишь, я так ее заберу. Хотел по-хорошему.

Тетка к ней:

- Такая доля твоя, Аленка. Куды тебе деваться? Мишка пропал, возраст соромный, в бобылках останешься что ли?

- Тетенька, - заплакала, - отдай в монастырь, коли так! Как за татя пойду?! Что ж ты делаешь! Сердца у тебя нет!

Встал, осерчав.

- Ну-ка, кончай слезы лить! Не на плаху веду. Замуж беру. В шелках, жемчугах будешь ходить, как боярышня! Не обижу, сказал же! - и кивнул тетке, чтоб подсуетилась.