Последняя любовь профессора Бородина

— Я вижу, что-то произошло вчера с вами, может, поделитесь? – Спросил, как бы между делом, Геннадий Генрихович, отпив глоток холодной воды. Сергей Петрович в ответ вяло махнул рукой. Жест неопределённый и даже невежливый. Он решил отбросить правила этикета, и вести себя, совершенно не задумываясь о чужом мнении. Принесли живописный салат, мясную нарезку и запотевший графинчик с водкой.

— Это дело поправимо, иначе для чего мы сюда пришли? – легкомысленно заметил Геннадий Генрихович и даже подмигнул. «Наверное, напрасно я согласился составить ему кампанию», — с вялым раскаянием подумал Бородин, — а впрочем, всё уже решено, он уже, фактически, договорился с Ювелиром. Пусть эта договорённость была по телефону и носила предварительный характер, он считал сделку практически решённой – Ювелир знал цену каждому слову в таких случаях, даже, сказанному по телефону.

Между тем Спроге разлил водку, поднял свою рюмку и сказал с улыбкой:

— Вы, русские, совершенно несправедливо полагаете, что снятие стресса выпивкой – ваша национальная черта. Вовсе нет. Испокон веков у всех народов главный повод хорошо выпить, это снять напряжение и выговориться. Поплакаться в жилетку, так сказать. За это и выпьем.

Он торжественно отсалютовал Бородину рюмкой и лихо выпил, не дожидаясь его. Сергей Петрович также поднял рюмку и осушил её одним глотком. Водка обожгла горло, внутри что-то обмякло, и он почувствовал, что здорово проголодался. Геннадий Генрихович не стал докучать разговорами, а налил ещё по одной. Со стороны могло показаться, что два старых приятеля ведут задушевную беседу. Хотя, если приглядеться, в основном говорил один, а другой сумрачно внимал, глядя поочередно, то в тарелку, то в рюмку.

Когда показалось дно у графинчика, Сергей Петрович, вдруг, словно очнулся. Он поднял голову и впился в рижанина таким взглядом, что тот споткнулся на полу слове. А Бородин, вперив трагический взор в левый глаз профессора, заявил, торжественно и трагически:

— А ведь мне, Геннадий Генрихович, предстоит сделать уже завтра важный выбор. Понимаете? Если добавить пафоса, то можно сказать, роковой выбор! – Бородин хотел добавить, что-то о смерти и бесчестии, но передумал. Взгляд его затуманился, и дрогнули уголки губ

Зачем он это говорит, едва знакомому и, по сути, чужому человеку? Да ещё преподносит всё в этаком помпезном стиле? Но, Бородин и в самом деле мыслил тогда подобными категориями. Он прекрасно сознавал, что сейчас в нём говорит водка, но было уже всё равно. Вдруг его пронзило до самого сердца холодное безразличие этих простых слов. ВСЁ - РАВНО. Чёрное и белое, старое и новое, великое и смешное – ВСЁ РАВНО. Даже жизнь и смерть. Ему вдруг стало легко и холодно, и он уже совершенно по-иному посмотрел на новый графинчик, появившийся на столе. Всё – равно. А если так, то почему бы не исповедаться приятному и достойному человеку?

— А знаете, дорогой Геннадий Генрихович, — заговорил Бородин, решив начать с интригующего заявления. Он, поставив на стол осушенную рюмку и, некоторое время, смотрел, не отрываясь в лицо собутыльника, потом опустил взгляд и тяжко вздохнул. – Перед вами самый безрассудный и безответственный человек в этом городе. Да, да, вот он… — Он некоторое время смотрел вдаль, потом вздохнул тяжко и продолжил. — Я, профессор, уважаемый человек, позволил себе непростительную слабость и не успел оглянуться, как оказался на самом краю пропасти, вы уж простите, который раз, мою выспренность.

Он вздохнул, задумался на секунду, затем поднял глаза и испытующе уставился на коллегу и собутыльника.

— Геннадий Генрихович, вам приходилось когда-нибудь делать ставки на скачках, играть на бирже, или, не дай бог, играть в карты на деньги?

Рижанин к этому неожиданному вопросу отнесся внимательно и серьёзно, как будто давно его ожидал. Он достал свои ароматные коричневые сигареты, окутался дымом, а потом сказал:

— Честно признаться, случалось, и мне поигрывать. И как-то раз, я даже проигрался и довольно крупно. И именно в карты. Впрочем, это давняя история.

— Ну, тогда мне будет много проще поведать вам свою историю, – Сергей Петрович вздохнул с облегчением, и уже сам разлил водку. – А вам проще будет меня понять.

Рижанин понимающе кивнул, и поднял свою рюмку. Они выпили, и Бородин продолжил:

— Совсем недавно, буквально вчера в моей жизни случился фатальный поворот. И это связано именно с игрой…

И Сергей Петрович поведал рижскому профессору свою историю. Поведал как на духу, страстно и образно. Он выплеснул всё, без остатка, и замер, уставившись пустым взглядом в пространство. Потом вздохнул, словно очнувшись, и потянулся к графину.

Спроге всё это время молчал, задумчиво покуривая очередную сигарету. Бородин, честно говоря, не ждал от него ни понимания, ни каких-либо слов утешения. Он вообще не ждал ничего. Просто необходимо было снять хоть каплю душевного груза. Рижанин продолжал курить и казался, совершенно отрешённым. Сергей Петрович некоторое время внимательно разглядывал его, а затем его охватило пьяное раскаяние. Он уже пожалел, что проявил минутную слабость. «Искренность, это опасно. Много искренности - смертельно опасно. Примерно так высказался как-то остроумнейший Оскар Уайльд, а может и не он вовсе… ВСЁ РАВНО…» — подумал Бородин и горько усмехнулся, – сейчас, в его положении, думать о потере лица глупо, чем же он рискует? Конечно этот рижский профессор, в сущности, ему никто, так, случайный попутчик в вагонном купе поезда, под названием жизнь. Зачем тогда всё это? Ведь никакого облегчения не наступило.

Геннадий Генрихович тщательно потушил сигарету, взял графинчик и наполнил очередную пару. Они привычно отсалютовали друг другу и выпили. И тут рижанин заговорил:

— Да, положение ваше серьёзно. И что вы намерены предпринять? — Бородин лишь кисло усмехнулся, ковыряясь вилкой в остатках нарезки. Последняя стопка накрыла его сентиментальной волной. Ему вдруг послышалась нотка участия, в сущности, дежурном вопросе, и он со вздохом произнёс:

— Есть два выхода – простой и сложный. И оба они ведут в никуда. Я могу заложить бриллианты жены, а потом пустить пулю в лоб, либо бриллианты не трогать, но пулю всё равно пустить придётся. Теперь для меня главное сохранить честь, это лучшее, что я могу сделать сейчас. «О, боже, — тут же мысленно застонал Сергей Петрович – как всё это пошло, и неужели пошлость может быть трагичной. Скорее – трагикомичной. Надо взять себя в руки, и вообще пора и честь знать, как говорится. Домой».

Он длинно вздохнул, так, наверное, вздыхает жертвенный баран, глядя на солнце в последний раз. «Для чего это человек стремиться, временами, поведать что-то важное и личное, другому, совсем незнакомому, постороннему человеку? А может в этом-то всё и дело? Может ему это сейчас необходимо, по высшему определению. Это, по сути всё, что он может себе позволить, на данный момент. Всё. И ничего более. Он даже не может оставить завещание, потому что не имеет смысла завещать официально долги. Он не может даже проститься с родными, не потому что их у него нет, а потому, что они, в сущности, чужие друг другу люди. И получается, что вся его жизнь, положение в обществе, образование, воспитание, интеллект, всё к чёрту. Всё в жизни пустая возня и всё, воистину – суета сует. Ну, довольно, действительно пора прощаться». Бородин встал, и его заметно качнуло в сторону. И в это время Спроге мягко, но настойчиво придержал его за руку.

— Погодите, задержитесь ещё на минуту, – попросил он, и Бородин снова плюхнулся на стул.

— Я хочу сделать вам предложение, пожалуйста, не перебивайте меня, — внятно и раздельно заговорил он, а Сергей Петрович постарался сосредоточиться. – Предложение неожиданное, и если вы его примите, то ваши проблемы будут решены легко и главное вовремя.