Полная версия
Виктор Вырва
Последняя любовь профессора Бородина
Все герои реальны, все события вымышлены
ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ ПРОФЕССОРА БОРОДИНА
Часть первая ДИРЕКТОР
Глава 1
У Директора Галереи была жуткая аллергия на авангардную живопись. Этот нездоровый ажиотаж вокруг неё, скандальную популярность и непомерный апломб новых гениев. В целом, Директор был очень уверенным в себе человеком и краеугольным камнем этой уверенности был самоконтроль. Он и в самом деле самодовольно полагал себя человеком устремлённым, волевым и вообще, всего добившегося лично. Уповая лишь на силу своего характера и интеллекта. Он не считал себя ханжой и консерватором. Не боготворил великих голландцев, мастеров русской школы или гениев эпохи возрождения, полагая, что таких живописцев нет, и уже не будет среди современного поколения.
Напротив, он с живым интересом следил за новыми направлениями в живописи, новыми именами. Хотя и была у него одна, но пламенная страсть - импрессионисты! Ах, как давно это было.
Он молод, да что там, неприлично юн, и он в Париже! И эта знаменитая выставка. Он был потрясён, нет, просто раздавлен. Казалось, вдруг набрал полную грудь воздуха и забыл выдохнуть — время остановилось. И в это мгновенье на холстах зашевелились тени в кронах деревьев Булонского леса, замерцали блики света на водной глади прудов. Ему даже почудился шёпот листвы, неясные голоса и лёгкий всплеск далёкого женского смеха. Наверное, это наваждение длилось одну-две секунды, но в его душе оно, осталось, навсегда.
А тут. Они шли мимо так «называемых»…а как называемых? Что вообще ЭТО и как ЭТО назвать? А этот Малевич, краснобай и баламут. Глядя на его картины, понимаешь, что оказывается, основным инструментом художника может быть обыкновенная школьная линейка. Вот и этот профессор туда же: «меня интересует Малевич». Размышляя подобным образом, Директор почувствовал нарастающее раздражение и недовольно покосился на широкую спину приезжего профессора, застывшего перед очередным «шедевром».
Сегодня утром он появился в его кабинете.
— Здравствуйте! Профессор Спроге Геннадий Генрихович —несколько чопорно представился гость, и тут же, шагнул к столу Директора, с широкой улыбкой, протягивая руку.
—Я из Риги. А привело меня сюда дело, профессор, решить которое можно только у вас.
Директор некоторое время разглядывал утреннего визитёра. Примерно того же возраста, что и он сам. Отличный костюм, модный галстук, густые, чуть длиннее обычного волосы, зачёсанные назад, тронуты сединой. Дополняли образ элегантные очки в дорогой оправе. Директор, и сам считавший себя в меру элегантным, заметил у рижанина лёгкий налёт богемности, но утончённой, а не вульгарной. Так что первое впечатление от знакомства было приятным, что он и озвучил, пожимая руку:
— Очень приятно. Бородин Сергей Петрович. Присаживайтесь, пожалуйста, - добавил Директор, кивнув на стул.
— Сергей Петрович! — Спроге всё ещё широко улыбаясь, смотрел на Директора. — Не представляете, какой восторг охватывает, когда я иногда оказываюсь в этих стенах! В этом храме искусства! Поверьте, здесь нет никакой дешевой патетики – это от переполненного сердца. – Рижанин чуть наклонился и доверительно добавил. — Тем более что ещё приятней, мой московский вояж хорошо оплачен. Настолько хорошо, что можно неплохо и со вкусом отдохнуть.
Директор слегка напрягся, нет ли тут какого подвоха? Вроде нет. Рижанин улыбается щедро и открыто, а глаза за стёклами очков озорно поблёскивают, казалось, вот-вот и он заговорщицки подмигнёт.
«Да-а, однако, этот профессор гульнуть не прочь» — неожиданно подумал Директор.
— Ну, так что за дело привело вас сюда, уважаемый Геннадий Генрихович? — этим вопросом Директор слегка пригасил некоторую игривость ситуации. Спроге непринуждённо убрал с лица улыбку.
— Меня интересует исключительно Малевич, и не, потому что являюсь его поклонником, — словно уловив лёгкое напряжение собеседника, он чуть приподнял ладонь над столом. — Видите ли, — доверительно продолжил Геннадий Генрихович — одно очень известное, очень солидное и, соответственно, очень богатое американское издание, заказало мне статью, скорее даже исследование этого, скажем так, феномена. Для изучения и популяризации. Так они объяснили свой интерес. Вы ведь знаете, какое внимание на западе сегодня приковано к русскому авангарду.
— Да уж наслышан — несколько желчно отозвался Директор, и тут же неприятно осознал, что гость мгновенно уловил его раздражение.
Теперь, пока они брели по залам современного искусства, это раздражение нарастало, как ни старался погасить его Директор. Наконец они остановились возле Черного Квадрата. Он был расположен не прямо на стене, как обычно располагаются полотна, а в так называемом «красном углу». Так вывешиваются иконы в крестьянских избах. Они остановились перед картиной. Наступило религиозное молчание.
— Ну, дорогой коллега, — обратился Директор к Геннадию Генриховичу, нарушив фальшивое благоговение. — Вы, профессор, получивший блестящее образование, видевший немало подлинных шедевров, изучивший по этому поводу множество исследований и прочее, и прочее. Что вы можете сказать, глядя на ЭТО, только честно?
— Честно? — Спроге покосился на набычившегося Директора. — Видите ли, коллега, — доверительно начал он, вновь возведя очи к Чёрному Квадрату. — Есть люди, которые считают, что истинной ценностью какого-либо произведения искусства, скажем картины, является не только и не столько его художественная составляющая. Скажу больше, они вообще не придают этой составляющей никакого значения. Для них важнее то, сколько людей в мире будут просто знать об этом произведении и его авторе. Понимаете, не всестороннее изучение его творчества и даже не поверхностное знакомство. А просто знать наизусть название произведения и его автора. Хотя, впрочем, достаточно чего-то одного. — Спроге замолчал, поглядывая сбоку на Директора. Тот тоже молчал, видимо обдумывая услышанное. Тогда рижанин, как бы подводя итог, добавил:
— Просто миллионы людей должны запомнить название произведения и имя автора.
— Так как же добиться от совершенно разных людей такого единодушного запоминания, как вы выразились? — воскликнул Директор, не понимая, куда клонит рижанин.
— Скандал, — коротко и веско произнёс тот. — На фоне уже заранее искусственно созданного и подогретого интереса нужен скандал. Он-то и помогает такому запоминанию. И уже не важно, из-за чего скандал и что изображено на картине, а если не важно, то пусть это будет Чёрный Квадрат.
Директор с удивлением уставился на странного профессора. Тот непринуждённо стоял напротив холста, чуть расставив ноги и сцепив руки за спиной. Слегка закинув голову он, казалось, внимательно разглядывал скорее раму, чем сам холст.
— А это подлинник? — поинтересовался Геннадий Генрихович.
— Разумеется, — сухо ответил Директор и замолчал, подчёркивая, что комментариев не будет. Но Спроге уже широко улыбается, повернувшись к нему.
— Что вы, что вы! Это ведь простое любопытство. Ну как же, такой шедевр, и я перед ним! — Спроге уже откровенно смеялся, но не злорадно, а весело и заразительно. — Будет, что рассказать жене и коллегам. А что касается этого, — профессор небрежно махнул рукой в сторону картины –то, не стоит забивать себе голову в поисках какого-либо смысла, где нет и быть не может каких-то смыслов по определению. Но вот интерес к нему есть и за это некоторые готовы заплатить. Вот в этом и весь смысл. Так что пойдёмте, дорогой Сергей Петрович. Мне нужны от вас некоторые сведения уже сегодня. Надо же отрабатывать гонорар, а вечером приглашаю вас с супругой посидеть в каком-нибудь ресторанчике с приличной кухней.
— Прошу меня извинить, но сегодняшний вечер у меня решительно занят, да, к тому же, и жена в отъезде, — вежливо, но категорично отказал Директор, и добавил - пройдёмте для начала в архив, начнём оттуда.
Ему уже стала порядком надоедать эта особенность поведения профессора: некая смесь лёгкой насмешливости и, почти неуловимой, развязности.
— Но ничего сможете в другой раз, — беспечно откликнулся рижанин — я здесь не на один день.
Спроге неожиданно оказался энергичным и вдумчивым в работе. Ни одного лишнего слова, каждый вопрос выверен и к месту. Когда подошло время обеда, работа, запланированная на сегодняшний день, по словам Спроге, была выполнена. Он собирался до вечера ещё поработать в отеле с материалом и посему откланялся, напомнив, что непременно явиться завтра.
Глава 2
Тут надо сказать, что была у Сергея Петровича маленькая и тайная страстишка, которую он сам так бы не назвал никогда. Очень любил Сергей Петрович сыграть в карты и сыграть непременно на деньги, потому как, по его глубокому убеждению, именно ставка на звонкую монету, придавала азарту игры особую напряжённость и драматизм.
Как человек высококультурный, с отменным художественным вкусом, воспитанным с детства и отшлифованным блестящим образованием, Сергей Петрович не мог не понимать всей вульгарности и низменности страстей, побуждающих его снова и снова брать в руки карты. Но и устоять перед накалом первобытных чувств он не мог. А как человек умный, Сергей Петрович, проанализировав ситуацию, пришёл к выводу, что если неукоснительно соблюдать определенные правила, то можно иногда отдаваться этой страсти и не потерять при этом лица и состояния. А далее всё как у старика Хайяма — закон игры, обязанный для всех: где, с кем играть и на какие ставки, ну и так далее.
Конечно же, Хайям говорил о страсти потребления вина, но Сергей Петрович справедливо провёл здесь аналогию со страстью к карточной игре и свято соблюдал «все эти оговорки». Ключевым же моментом для него являлось — с кем играть.
Постепенно, как-то само собой, образовался их кружок единомышленников. Для себя они скромно именовали свою компанию клубом. Все мужчины, всем за сорок, все прекрасно образованы, имеющие солидное положение и достаток. Число этих лиц было невелико и со временем менялось совсем незначительно. Кто-то уезжал, кто-то, и того хуже, случалось, «уходил», так что изредка в клубе появлялся новичок. Естественно по рекомендации одного из членов клуба и естественно соответствующий, как кандидат, всем вышеописанным клубным требованиям.
Клуб не имел постоянного места для собраний, и это одобрялось всеми членами клуба. Важны были уединённость и комфорт, соответствующий их положению. В выборе игры все были демократичны и не делили их на плебейские и элитарные, ведь каждый понимал, что суть и азарт игры не в названии и не в правилах. Но все дружно презирали преферанс, и кто-то метко окрестил его игрой для евнухов.
Сами вечера случались нечасто и нерегулярно, так, как уже упоминалось, положение и должности членов были солидны, и, соответственно положению была и их занятость. Играли хоть и крупно, но имелся предел от 100 до 200 тысяч. Конкретная сумма высшей ставки назначалась перед игрой, и играли только на наличные.
Но если случится, что в ходе игры оставалось двое, банкомёт и игрок, и ход за игроком, а в банке предельно допустимая сумма, то игрок имеет право нарушить правило и превысить предел. Таково было исключение, и сделать его позволялось игроку лишь единожды. После этого полагалось вскрыть карты. Но такое случалось очень редко.
В их среде, конечно, принимался и блеф, как тактический элемент игры, но отвергался блеф наглый и необоснованный. Потому и немудрено, что если и случался такой экстраординарный случай, то оба участника подходили к такому финалу с очень сильным подбором карт.
Тут надо добавить, что допускалось ещё одно исключение. Если у финалиста к этому моменту заканчивалась наличность, он имел право выписать чек на необходимую сумму или написать расписку, обязуясь погасить долг не позднее третьего дня. Опять же, подразумевался крайний слуцай.
В тот знаменательный вечер как раз и намечалось собрание клуба, и Сергей Петрович с утра находился в приподнятом настроении, которое надо признать, несколько омрачил визит этого Спроге с его Малевичем. Так что Сергей Петрович был рад, что отделался от профессора, который так раздражал и привлекал его одновременно.
На этот раз собрание клуба происходило в охотничьем домике за городом. Когда он подъехал к месту сбора, то уже забыл и о Спроге, и о Малевиче, с его «чёртовым квадратом». Тут надо сказать, что не так давно, где-то с полгода, в их клубе появился новый член. Разумеется, по рекомендации, разумеется, отвечающим всем клубным требованиям и, разумеется, при почти единодушном одобрении его членов. Почти, потому что сам Сергей Петрович не принял совсем уж полностью, Алексея Ивановича. Глубоко в душе, что-то в нём было совершенно неприемлемым для Сергея Петровича.
Нет, Алексей Иванович, конечно, полностью соответствовал всем канонам клубной этики: был сдержан и не давал ходу эмоциям, даже выпив коньяку (употребление спиртного в клубе не поощрялось, но и не возбранялось, сам Сергей Петрович предпочитал виски) не злословил по чьему-либо поводу и не вёл пустых разговоров. Напротив, Алексей Иванович был учтив и приветлив. И всё же… ну не принимал его нутром Сергей Петрович! То ли эта его раскрепощённость, смахивающая, скорее, на развязность, то ли его, не то чтобы показное, но заметное выставление богатства (один перстень чего стоит). Как же, сынок самого товарища П. — члена политбюро!
Хотя среди них было не принято распространяться о делах и связях вне клуба, все знали друг о друге, всё, и этим довольствовались. Конечно, все знали, чей Алексей Иванович сын. Знали и то, что он единственный в их знатной семейке. Как водится, баловень, и то, что в молодости он изрядно покутил, да так, что отец даже чуть из дому его не выставил, но сейчас он давно остепенился и делает блестящую карьеру по внешнеэкономическим связям.
Мне лично думается, что Сергей Петрович просто инстинктивно недолюбливал этаких вот «маменькиных» и «папенькиных» сынков, которые получили в жизни всё, просто так, на блюдечке, не приложив к этому никаких усилий. Просто так им далось прекрасное образование, учёная степень, солидная должность, положение в обществе. Всё это они получили просто так, лишь в силу своего положения.
А вот Сергей Петрович всего добивался лично, своим умом, талантом и трудолюбием, отказывая себе с ранней юности буквально во всём. Так что Сергей Петрович испытывал к таким людям лёгкое, но искреннее презрение, и вполне отдавал себе в этом отчёт. На самом деле это глубинное чувство было самой, что, ни на есть классовой ненавистью. Но в этом Сергей Петрович, ни за что бы, ни признался, даже себе самому.
В тот вечер, кажется, ничего не предвещало беды. Никаких предчувствий, либо, знаков. Ничего. Напротив, собираясь в клуб, он ощущал будоражащее предвкушение азарта, риска, и жажда приключений требовала скорейшего утоления. Это было столь необычно, что он задумался ненадолго о том, что, пожалуй, похожее чувство он испытывал много лет назад. Тогда откуда оно возникло именно сегодня? Он вспомнил, что именно такой силы было его предвкушение игры этак лет шесть-семь тому назад, и тогда, он не находил в этом возбуждении ничего необычного. Просто тогда он был моложе. Просто теперь он стал старше и скучнее.
Глава 3
Настроение не исчезло, и в назначенное время он бодро взбежал по лестнице, помолодевший на несколько лет. В большом полукруглом зале, стояли мягкие кресла, несколько невысоких широких столиков для напитков, а стены и проёмы меж высоких окон, украшали чучела птиц и рептилий. Все были уже в сборе.
Сергей Петрович, стараясь не привлекать внимания, плеснул себе в стакан виски, с лёгким неудовольствием отметив при этом некоторую поспешность. Непосредственно к самой игре приступали далеко не сразу. Все ведь здесь люди значительные и принято было для начала поговорить, побеседовать, так сказать, солидно и обстоятельно на какие-нибудь, опять же, солидные темы, удобно устроившись в кожаных глубинах огромных кресел, созданных специально для таких солидных задниц. Тут въедливый читатель может заподозрить — а не заносит ли автора в сторону субъективного морального обличения? Нет, и ещё раз нет. Это не мысли автора. Просто именно такими, видело своих коллег по клубу «второе глубинное Я» Сергея Петровича: косных и самодовольных. Видело их насквозь, безо всяких слов, точно зная истинную цену каждого. Такое точное и мгновенное знание без слов, надо сказать, было совершенно естественно для глубинного двойника. И такая его точная оценка обычно холодна и беспристрастна.
«Второе Я» Сергея Петровича также всё Видело, и всё Знало, но было далеко не беспристрастно и смотрело на всех глазами полными лютой ненависти. И в этом нет ничего удивительного. Ведь «первое Я» Сергея Петровича даже не подозревало о существовании «второго глубинного Я». И пока, в силу этого незнания, «Я первое» упивалось своим безграничным эгоизмом, «второе Я» Сергея Петровича оказалось в таких глубинах подсознания, что глубже и некуда. Так что имей оно даже реальный голос, ему было ни за что не докричаться до его «первого Я», сияющего в блеске высокого положения и без остатка, поглощенного сиянием собственной значимости.
Ну, а пока «второе Я» пребывало в мрачных глубинах безвестности, «Я первое» в самодовольной уверенности своей уникальности, готовилось приятно провести вечер.
Обычно Сергей Петрович активного участия в пространных беседах, предваряющих игру, не принимал. Он просто сидел, как бы даже немного отдельно от всех и внимательно следил за разговором, то посмеиваясь где надо, то недоумённо вздёргивая брови, если понадобиться. Даже если речь заходила о живописи, Сергей Петрович отделывался обычно общими фразами, потому что поводом служил, как правило, какой-нибудь знаменитый аукцион с его очередным рекордным лотом. И все обычно говорили не об уникальности и художественной ценности приобретения, а о том, кто же этот таинственный мистер Х, приобрётший шедевр. Банкир при этом делал, как правило, своё дежурное замечание, мол, какова будет прибыль с этого приобретения лет, этак, через 20 и будет ли вообще, и заканчивал тем, что подобное капиталовложение достаточно рискованно. Тут все с ним соглашались и меняли тему. Кроме живописи любили поговорить и вообще об искусстве. И тут две темы были вне конкуренции: современный театр и кинематограф.
Сергей Петрович присоединился к компании, как обычно, после всех, и чуть повернув своё кресло к камину, приготовился расслабиться в его кожаном чреве, потягивая виски, и рассеяно следя за разговором.
В тот вечер градус возбуждения у почтенного собрания явно превышал норму.
— А, вот и Сергей Петрович, наконец-то! — оживлённо обратился к нему моложавый генерал-штабист. — Наш молодой товарищ, любезный Алексей Иванович, просто ввёл нас в прострацию, своими рассуждениями. Алексей Иванович, кстати, три дня, как из Америки и рассказывает, какое на западе превалирует отношение к искусству вообще и к живописи в частности. Ну же, Алексей Иванович, повторите всё для нашего эксперта.
Алексей Иванович сидел прямо, и как бы возвышаясь над остальными. Вид он имел безучастный.
— Ну да, — невозмутимо заговорил он — там считают, и я полагаю, совершенно справедливо, что искусство является лишь частью рынка, пусть прекрасной и возвышенной, но частью. У них нет и в помине никакого особенного благоговения и преклонения перед чистым искусством. Нет никакого интереса к замыслу и технике, тончайших нюансов и прочей субъективной ерунды. Всё это серьёзно мешает бизнесу, так у них говорят. Картины - это товар, пусть особенный, но товар. Ценность какого-либо полотна определяет её денежный эквивалент. Художественную составляющую в расчёт не берут.
— Ну вот, видите, товарищи, вот она — буржуазная бездуховность во всей красе! — воскликнул Генерал, картинно разводя руками. — Да, пусть они пока богаче нас будут, но не просвещённее! Загонять культуру в жёсткие рамки рынка, это варварство! Так что запад загнивает: банально, но точнее не скажешь!
Все с изумлением смотрели на Генерала. Этот возбуждённый тон, покрасневшее лицо и сверкающие глаза. Такого накала страстей никак не допускалось и при крупной игре, и уж тем более в простой беседе. Тем неожиданней было услышать всё это от Генерала. Всё-таки офицер. Даже Банкир вынул изо рта неизменную сигару, забыв при этом закрыть рот.
Сергей Петрович отлично понимал, откуда у Генерала столько возмущённой патетики. «Видимо опять с женой поругался» - подумал он, разглядывая красное лицо Генерала. Дело было в том, что генеральша, известная театральная актриса, женщина, безусловно, красивая, несколько лет назад всерьёз увлеклась современной живописью. Что ж, прекрасно, казалось бы. Посещай выставки, выписывай журналы. Но она твёрдо решила собирать личную коллекцию. Но если вначале её увлечение носило невинный характер, то с некоторых пор Генералу всё это стало влетать в копеечку. Хотя, скорее всего, Генерал заподозрил, что её увлечение живописью имеет и другие причины. Дело в том, что на горизонте возник молодой гений-авангардист, которому прочили блестящее будущее, и чьё творчество всё сильнее воздействовало на его красавицу жену.
Сергею Петровичу вдруг захотелось в кои-то веки вступить в дискуссию. И даже очень захотелось дать достойный отпор Алексею Ивановичу, этому «отпрыску номенклатуры».
— Ну, ну, успокойтесь, дорогой Всеволод Андреевич. Вы сами для нас, как живой пример нашего, прежде всего, культурного превосходства, над их бездуховностью. Казалось бы, военная косточка, суровый быт, скупые чувства. Ан, нет! Вы знаток, и хороший знаток живописи, хоть стараетесь этого не афишировать. Много ли у них (опять же, отсылка к «прогнившему западу») найдётся таких генералов?
Сергей Петрович произнёс всё это размеренным и слегка снисходительным тоном. Спокойный голос на самом деле скрывал нарастающую холодную ярость. Он почему-то решил сегодня отпустить поводья своей сдержанности.
Генерал как-то сразу обмяк в своём кресле и растеряно посмотрел на Сергея Петровича, ощутив видимо в добродушной и даже хвалебной защите и долю совсем не добродушной иронии.
Все молчали и смотрели на Сергея Петровича уже не как на партнёра по игре, а как на профессора искусствоведения. Профессор, между тем, выдержал эффектную паузу, оглядывая партнёров, словно притихшую студенческую аудиторию.
— Всё это конечно, так, дорогой Алексей Иванович, — продолжил он, наконец, смотря на него, но на самом деле обращаясь ко всем. - Всё это, безусловно, имеет место в современном мире: и рынок живописи, и лавина абсурдности, называемая современным искусством. Шумиха и скандалы, вообще характерны для любого рынка. Я тоже не нахожу в этом, как и вы, Всеволод Андреевич, - опять легкий поклон в сторону помрачневшего Генерала - ничего от искусства и культуры. Я признаю это как свершившийся факт, как некий исторический отрезок. Скажу даже больше – я не только признаю само существование этого явления, но и то, что оно имеет своё место в мире и полное право на существование.
Сергей Петрович с удовлетворением отметил некоторое недоумение, появившееся на лицах слушателей. Даже Банкир позволил себе слегка приподнять одну бровь.
— И не ждите сейчас от меня разоблачений и вскрытия язв. — Опять повисла пауза.
— Товарищи, - продолжил Сергей Петрович — я повторяю: признавая сиё явление и даже соглашаясь, на право, его существования, я вовсе не презираю его. Мой художественный вкус не оскорблён, а разум не кипит от возмущения. Опять следует интригующая пауза.
—Я отношусь ко всему этому безразлично. Для меня это явление - ноль, пустота, Чёрный Квадрат, если хотите. Да, друзья мои, несмотря на шумиху и большие деньги, для меня всё это - пустое место.
Тут Сергей Петрович, надо сказать, изрядно лукавил, ибо его опыт, образование и тонкий вкус были оскорблены, и оскорблены смертельно, а его безразличие было лишь маской. Но в этот миг эта маска холодного безразличия была как никогда безукоризненна и сияла почти космической отрешённостью.
—Я хочу закончить, и надеюсь, что не слишком утомил вас. Я постарался быть как убедителен, так и краток, для такой обширной темы.
Так вот друзья, — Сергей Петрович теперь смотрел и обращался, именно к Алексею Ивановичу. Тот сидел всё это время спокойно и не выглядел обескураженным. Всё это время он внимательно слушал, глядя на Сергея Петровича, не пытаясь даже что-то вставить в одной из его многочисленных пауз. Профессор вдруг почувствовал лёгкое беспокойство. И тут же отбросив всю эту лирику, не отводя от Алексея Ивановича взгляда, закончил: