Недописанная книга

– Доброе утро, миссис Стерлинг, – поздоровалась Луиза, стараясь звучать естественно.

– Утро, – бесцветно подтвердила та. – Надеюсь, вы провели спокойную ночь. Номер 217 вас не беспокоил?

Вопрос был задан слишком прямо, чтобы быть просто вежливостью.

– Вполне спокойно, – соврала Луиза. – Очень тихо.

На губах миссис Стерлинг дрогнуло что-то, похожее на намёк усмешки.

– Рада слышать. Иногда он бывает… разговорчив. Для тех, кто умеет слушать. Бенсон!

Мальчик, словно вырастающий из-за огромного кадка с сухолюбом, появился так же внезапно, как и вчера. На нём был тот же великоватый костюм.

– Подай завтрак для мисс Браун. Стандартный набор.

Бенсон исчез и вернулся с подносом: слабый чай, кусок чёрствого хлеба, крошечный кусочек масла и два варёных яйца, уже остывших. Пища аскетов или узников.

Луиза выбрала столик подальше от управляющей, но чувствовала её взгляд на себе. Она заставила себя есть, хотя есть не хотелось. Тишина становилась невыносимой.

– Вы давно управляете отелем, миссис Стерлинг? – спросила Луиза, ломая молчание.

– Достаточно долго, чтобы считать его своим, – последовал уклончивый ответ. – «Амбер» это не бизнес. Это наследие.

– Наследие вашей семьи?

Водянистые глаза сузились.

– В некотором роде. Мы все – его хранители. Те, кто понимает его истинную ценность. – Она отпила из уже пустой чашки, чисто символически. – А вы, мисс Браун? Вы приехали за вдохновением. Находите?

Луиза вспомнила вчерашний поток слов.

– Пока – да. Место… обладает характером.

– Характером, – миссис Стерлинг повторила слово, растягивая его, будто пробуя на вкус. – Да. Он имеет характер. И память. Долгую память. Он помнит каждого гостя. Особенно тех, кто пытается заглянуть слишком глубоко. Или написать слишком много.

Ледяной укол пробил Луизу насквозь. Это было уже не предупреждение. Это был выстрел навылет. Управляющая знала. Знала, что она пишет. Чувствовала это.

В этот момент из глубины отеля донёсся приглушённый, но отчётливый звук – тяжёлый, глухой удар, будто упала массивная дверь или что-то большое и мягкое. Миссис Стерлинг даже не повернула голову. Только её пальцы слегка сжали край стола, костяшки побелели.

– Ремонт, – сказала она ровным голосом, отвечая на немой вопрос Луизы. – В западном крыле. Вечно что-то. Старые дома. – Она поднялась. – Приятного аппетита, мисс Браун. Не стесняйтесь гулять по саду. Только будьте осторожны. Местами грунт неустойчив.

И она вышла из зимнего сада, её тёмная фигура растворилась в сумраке коридора.

Луиза выдохнула. Руки у неё дрожали. Она отпила чаю – он был горьким и холодным. Бенсон, словно тень, возник, чтобы забрать поднос миссис Стерлинг. Он бросил быстрый взгляд на Луизу, и в его глазах снова мелькнуло то самое предостережение, смешанное с жалостью.

– Бенсон, – тихо позвала она. – Что это был за звук?

Мальчик замер.

– Старые трубы, мисс. – Его голос был безжизненным, заученным. – Или ветер. В «Амбере» часто слышатся звуки. Лучше не обращать внимания.

Он скрылся с подносом, оставив Луизу одну в компании мёртвых растений и давящего чувства, что за ней наблюдают не только люди. Сам дом смотрел на неё через грязные стёкла, через покоробленные половицы, через облупившуюся штукатурку. И, кажется, остался доволен тем, что увидел: не испуганную девушку, а писательницу, в которой проснулся голод. Голод, который «Амбер» мог утолить. За определённую плату.

Она вернулась в номер 217. Ключ снова щёлкнул в замке. В комнате пахло её вчерашними духами, чернилами и стариной. Она села за стол, и едва открыла тетрадь, как слова снова хлынули на неё, как волна, смывая остатки страха и сомнений. Маргарет в её истории тоже слышала странные звуки в особняке. И тоже решала их игнорировать, увлечённая раскрытием тайны прошлого.

Луиза писала. Она писала, пока пальцы не заныли, а за окном серый свет не сменился таким же серым днём. Она была проводником. Каналом. Комната 217 была не тюрьмой. Она была коконом. И что бы ни пряталось за его стенами, оно щедро кормило её историями, чтобы она оставалась внутри. Добровольно.

День потянулся, выцветший и безликий, как туман за окном. Луиза писала, делала паузы, снова писала. Текст рос пугающими темпами. Героиня Маргарет всё глубже погружалась в тайны особняка «Чёрный Пруд», находила спрятанные письма, расшифровывала намёки в разговорах родственников, по ночам слышала плач из закрытого крыла. Сюжет был увлекательным, жутковатым, но Луизу всё больше беспокоило не это. Её беспокоила уверенность, с которой она его выписывала. Как будто не сочиняла, а вспоминала. Она знала, что в потайной нише за портретом основателя рода будет лежать не дневник, а смятая перчатка с вышитой на внутренней стороне той самой фразой – Ad Lucem per Umbras. Она знала, что садовая беседка, где героиня назначала тайные встречи, была увита не розами, а ядовитым плющом, вызывающим странные сны. Эти детали возникали в сознании готовыми, как откровения.

Однажды, описав сцену, где Маргарет находит старую детскую куклу с одним стеклянным глазом, спрятанную в дымоходе, Луиза оторвалась от бумаги с леденящим чувством. Она подошла к камину в своей комнате и, почти не раздумывая, запустила руку в сажу. Холодная, жирная копоть покрыла пальцы. Ничего, конечно, не было. Но ощущение, что должна была быть, оказалось таким сильным, что её стошнило. Она отползла к умывальнику, отдышалась, смывая чёрную грязь.

Это было уже не вдохновение. Это было одержимость. И отель поощрял её, подкармливая всё новыми порциями мрачной поэзии.

К вечеру голова гудела от переизбытка образов. Нужно было вырваться из этого плена, пусть даже на полчаса. Она решила последовать совету миссис Стерлинг и выйти в сад, несмотря на непогоду.

Надев пальто и шляпку, она спустилась в холл. За конторкой никого не было. Тиканье часов казалось теперь не сонным, а зловещим – отсчёт времени, проведённого в ловушке. Она вышла через боковую дверь, которая вела на террасу.

Сад «Амбер Отеля» был царством запустения. Скелеты деревьев простирали к свинцовому небу чёрные, скрюченные ветви. Дорожки, посыпанные тем же шлаком, что и подъездная аллея, терялись в зарослях бурьяна и мёртвого шиповника. В центре, как и на акварели в её комнате, стоял фонтан – чаша, оплетённая каменными щупальцами какого-то морского чудовища, наполненная чёрной, стоячей водой и гниющими листьями. Запах был тяжёлый и сладкий – разложение, смешанное с влажной землёй.

Луиза шла медленно, гравий хрустел под каблуками. Туман цеплялся за одежду, лепился к лицу. Она дошла до беседки – не изящной, а массивной, каменной, похожей на маленькую гробницу. И действительно, как она и «знала», её оплетали не розы, а густые заросли плюща, уже почерневшего от холода.

Она собиралась уже повернуть назад, как вдруг её взгляд упал на землю у основания одной из колонн беседки. Что-то блеснуло тускло в сером свете. Луиза наклонилась, раздвинула мокрые стебли плюща. В земле, почти вросшая в неё, лежала маленькая фарфоровая рука. Рука куклы. Грязная, с отколотым мизинцем, но с тщательно выписанными ногтями и складками на крошечных фалангах.

Луиза замерла. Ледяной ком подкатил к горлу. Она описала эту деталь всего пару часов назад. И вот она здесь. Реальная. Осязаемая. Её пальцы сами потянулись к находке, но она отдёрнула руку, будто обожглась.

Это было невозможно. Совпадение? Но совпадения такой точности не бывают. Значит, она видела эту руку раньше? Может, мельком заметила вчера и забыла, а мозг выдал это как творческую находку? Звучало безумно, но было хоть каким-то объяснением.

Она выпрямилась и резко обернулась. На мгновение ей показалось, что в одном из верхних окон отеля, том самом, что могло принадлежать её комнате или соседней, мелькнула тень. Чьё-то лицо, прижатое к стеклу. Но окно было слишком далеко, а туман слишком густ, чтобы разглядеть что-то точно.

Сердце бешено колотилось. Сюжеты сюжетами, но когда вымысел начинает материализовываться в прогулках по саду – это уже не творчество. Это симптом. Опасный симптом.

Она почти побежала назад к отелю. Ноги скользили по мокрому гравию. Задыхаясь, она ворвалась в вестибюль. Там, у камина, в кресле, сидел человек. Не миссис Стерлинг и не Бенсон. Высокий мужчина в дорогом, но старомодном костюме, с тростью, прислонённой к ручке кресла. Он читал газету, и при её появлении медленно её опустил.

Его лицо было худым, аристократичным, с высоким лбом и пронзительными глазами неопределённого светлого цвета – серо-голубых, как зимнее небо. Но холодными. Необычайно холодными и внимательными. Он смотрел на неё так, будто не просто видел взволнованную девушку, а сканировал её, оценивая каждый вздрагивающий мускул на её лице.

– Простите за беспокойство, – автоматически выпалила Луиза, пытаясь взять себя в руки.

– Никакого беспокойства, – ответил мужчина. Голос у него был низкий, бархатистый, но лишённый тепла. Как звук, идущий из глубокого колодца. – Вы, должно быть, новый гость. Луиза Браун, если не ошибаюсь?

Она кивнула, не в силах произнести ни слова. От него исходила аура абсолютного, леденящего контроля.

– Константин Михайлович, – представился он, слегка склонив голову. – Владелец этого заведения. Надеюсь, миссис Стерлинг и персонал обеспечивают вам всё необходимое?

Владелец. Материнские записи вспыхнули в памяти: «…человек с глазами льда…». Это был он.

– Всё… всё прекрасно, – прошептала Луиза.

– Рад слышать. «Амбер» – место особенное. Он помогает творческим натурам раскрыться. Но требует взамен… сосредоточенности. – Он улыбнулся. Улыбка не коснулась его глаз. – Не стоит слишком отвлекаться на внешний мир. Сад, например, в это время года… коварен. Легко споткнуться. Или набрести на что-то, что лучше бы оставалось забытым.

Его взгляд скользнул по её испачканной землёй перчатке. Он знал. Знает, что она нашла.

– Я… я пойду в свой номер, – сказала Луиза, чувствуя, как под этим взглядом её воля тает, как воск.

– Конечно. Творите, мисс Браун. – Он снова поднял газету, отрезав себя от неё этим жестом. – Ваш труд, я уверен, будет бесценен.

Луиза почти бегом поднялась по лестнице. В коридоре второго этажа было пусто и темно. Она вставила ключ в замок 217-го номера, её руки тряслись. Дверь открылась, и она ввалилась внутрь, захлопнув её за собой.

Она прислонилась спиной к дереву, закрыв глаза. В ушах стоял бархатный голос Константина Михайловича. В кармане пальто, будто раскалённый уголёк, лежала та самая фарфоровая рука. Она не помнила, как подняла её. Но она была там.

Комната ждала. Стол, заваленный исписанными листами. История, требовавшая продолжения. И теперь она понимала истинную природу своей «связи» с этим местом. Это не было вдохновение. Это был симбиоз. Отель кормил её своими кошмарами, а она, Луиза, аккуратно переписывала их, делая удобоваримыми. Она была не автором. Она была переписчиком. Секретарём призраков «Амбер Отеля». И владелец, человек с глазами льда, только что дал ей понять, что её работа его устраивает. И что с этой работы – не сойти.

Луиза стояла, прислонившись спиной к холодной двери номера 217, и пыталась отдышаться. Всё её тело дрожало – от холода, от страха, от осознания. В кармане пальто фарфоровая рука куклы лежала, как обвинение. Встреча с Константином Михайловичем в холле отпечаталась в сознании леденящим штаммом: его бархатный, безжизненный голос, пронзительный холод глаз, сама его фигура – воплощение бездушной, древней власти. Это была не случайность. Рука в саду, его слова… Отель не просто вдохновлял. Он управлял. Он подбрасывал ей детали, а она, как послушный медиум, вплетала их в свой текст, думая, что это её собственное гениальное озарение. Она была не писательницей, а инструментом. Переписчиком. И владелец, этот «человек с глазами льда», только что дал понять, что её работа ценится. И что от неё ожидают продолжения.

Она подошла к столу. Исписанные листы лежали стопкой. История Маргарет и особняка «Чёрный Пруд» была увлекательной, жуткой… и абсолютно чужой. Луиза взяла верхний лист. Её собственный почерк смотрел на неё, но слова словно принадлежали кому-то другому. Какому-то призраку, обитавшему в стенах «Амбер Отеля», который использовал её руку, чтобы рассказать свою старую, закопанную боль.

Желание писать, ещё несколько часов назад такое властное и желанное, теперь вызывало тошноту. Но вместе с тошнотой пришло и другое чувство – острый, холодный гнев. Гнев на себя, за слепоту. Гнев на этот дом и его хозяев, которые играли с ней, как кошка с мышкой.

Она не выдернула ключ из замка. Не стала его ломать или выбрасывать в окно. Вместо этого она аккуратно положила его на стол, рядом со стопкой исписанной бумаги. Пусть лежит. Пусть видит.

Потом она подошла к чемодану и достала маленький, но крепкий перочинный нож, который всегда брала в поездки. Лезвие блеснуло в тусклом свете. Это не было оружием для атаки. Это был инструмент для защиты. Для отметки.

Она вернулась к столу, взяла чистый лист и крупными, решительными буквами написала: «ЭТО НЕ МОЁ». Потом сложила лист и спрятала его на самое дно своей сумочки, под зеркальце и носовой платок. Талисман реальности. Напоминание.

Затем она подошла к двери и снова заперла её на ключ и засов. Но на этот раз не из страха перед тем, что снаружи. А для того, чтобы создать плацдарм. Номер 217 был её клеткой, но теперь она решила превратить его в кабинет следователя. Она больше не будет слепо принимать дары этого места. Она будет их изучать. Каждая строчка, которую она напишет отсюда, будет не романом, а расшифровкой. Каждый «творческий порыв» – ключом к пониманию того, что за сила держит её здесь и что она сделала с её матерью. Луиза потушила лампу и легла в кровать, не раздеваясь. В темноте комната снова задышала, наполнилась шепотом обещаний и угроз. Но теперь она слушала его не с открытой душой гостьи, а с напряжённым вниманием охотника. Или жертвы, решившей изучить повадки хищника, прежде чем он нанесёт решающий удар. Ad Lucem per Umbras. «К свету через тени». Возможно. Но сначала нужно было разобраться в природе этих теней. И Луиза Браун, переставшая быть просто писательницей, но ещё не понимавшая, кем она стала, приготовилась к этому путешествию. Первая ночь страха закончилась. Начиналась первая ночь сопротивления.

Глава 5

Первая трещина

Ночь в «Амбер Отеле» наступила не как естественная смена дня, а как падение тяжёлого, бархатного занавеса. Туман за окном слился с темнотой, превратив стекло в чёрное, непроницаемое зеркало. Луиза лежала на кровати, прислушиваясь. Но теперь она слушала не в поисках вдохновения, а как солдат в окопе – выискивая в тишине признаки угрозы

Внутри неё боролись два чувства. Первое – инстинктивный, животный страх, требующий немедленно собрать вещи, выломать дверь и бежать прочь в ночную мглу. Второе – холодная, почти безумная решимость. Она зацепилась за этот островок ярости и подозрения, как за спасательный круг. Они что-то скрывали. Что-то сделали с матерью. И использовали её, Луизу, как пассивного соучастника, заставив переписывать их старые кошмары. Бегство означало поражение. Оно означало, что материнская история так и останется погребённой здесь, а она сама навсегда останется напуганной девочкой, сбежавшей от теней.

Но остаться значило играть в их игру. Игру, правила которой она не знала.

Она не зажигала лампу. Свет делал её мишенью, уязвимой. В темноте же она могла притвориться спящей, невидящей, пока сама наблюдала. И комната в темноте была другой – лишённой уютных деталей, состоящей лишь из смутных, угрожающих масс: чёрный прямоугольник окна, более тёмное пятно камина, высокий, колонн подобный силуэт шкафа.

Первые несколько часов прошли в напряжённом, изматывающем ожидании. Но ничего не происходило. Только ветер, которого днём не было, завыл где-то в трубах, издавая звук, похожий на далёкий, протяжный стон.

Луиза начала дремать, её веки слипались от усталости и нервного истощения. Она боролась со сном, но волна непроизвольного забытья накатывала всё сильнее.

И вот, в той самой грани между сном и явью, она услышала.

Это не был ветер. Это были шаги. Чёткие, размеренные, тяжёлые шаги по коридору за дверью. Не спешащие, не крадущиеся. Идущие с неумолимой, почти ритуальной уверенностью. Тук. Тук. Тук. Каблуки (или нечто, похожее на каблуки) отбивали такт по старому паркету.

Сердце Луизы замерло, потом заколотилось так, что ей показалось, его стук слышно по всему помещению. Она зажмурилась, силясь определить направление. Шаги приближались. Прошли мимо её двери. Не остановились. Стали удаляться. Тук… тук… тук…

Она выдохнула, не осознавая, что затаила дыхание. Воображение. Конечно, воображение. Или другой постоялец, возвращающийся поздно…

Но шаги в конце коридора не смолкли. Они развернулись. И снова послышались. Теперь – по направлению к её двери. Немного быстрее. Твёрже.

Луиза приподнялась на локте, уставившись в темноту туда, где должна была быть дверь. Шаги подошли вплотную. И остановились. Прямо за тонкой преградой из дуба и железа.

Тишина, последовавшая за этим, была хуже любого звука. Гулкая, напряжённая, полная невысказанного присутствия.

И тогда, сквозь толщу двери, до неё донёсся звук. Слабый, тонкий, противоестественный в этой давящей тишине.

Детский смех.

Не весёлый, не радостный. А сдавленный, будто подавленный ладонью. И оттого – бесконечно жуткий. Смешок, который длился всего пару секунд, а затем оборвался, будто его перерезали.

Луизу бросило в холодный пот. Каждый мускул был готов к рывку, к крику, к чему угодно. Но она лежала, парализованная ужасом, вжавшись в матрас.

За дверью снова зашуршало. Послышался лёгкий, скребущий звук, будто кто-то провёл ногтем по дереву. Один раз. Сверху вниз.

Потом шаги снова зазвучали. Медленные, неспешные. Они удалились по коридору, стали тише, тише… и растворились в полной тишине.

Прошло, наверное, полчаса, прежде чем Луиза смогла пошевелиться. Она лежала, зарывшись лицом в подушку, как ребёнок, надеясь, что если не видеть, то и угроза исчезнет. Но тишина после тех шагов и того смеха была ещё страшнее. Она была активной, настороженной, будто дом затаил дыхание, наблюдая за её реакцией.

Наконец, собрав остатки воли, она сползла с кровати и на ощупь добралась до стола. Её пальцы наткнулись на коробок спичек. Первая вспыхнула и тут же погасла, выпав из дрожащих пальцев. Со второй удалось зажечь лампу. Жёлтый свет, дрожащий и неровный, вырвал из тьмы островок комнаты. Всё было на своих местах. Ничего не изменилось. И от этого становилось только хуже – будто кошмар происходил в параллельной реальности, не оставляя следов в её.

Луиза подошла к двери. Ухо к дереву – ничего. Глаз к замочной скважине – кроме мрака узкого коридора, ничего. Но щели под дверью… там не было тумана. Зато был едва заметный, бледный отблеск, будто где-то в конце коридора горел ночник. Или кто-то прошёл со свечой.

Она взяла тяжёлый ключ и зажала его в кулаке, тупым концом наружу – жалкое подобие кастета. Потом медленно, стараясь не скрипеть, отодвинула засов. Металл скрежетнул, звук показался ей оглушительным. Она замерла, прислушиваясь к ответной реакции из-за двери. Ничего.

Повернула ключ. Щелчок замка отдался эхом в её черепе.

Луиза глубоко вдохнула и рывком открыла дверь, сама отпрянув вглубь комнаты, готовая захлопнуть её обратно.

Коридор был пуст. Длинный, тёмный, погружённый в синеватый полумрак от одного-единственного газового рожка в самом его конце. Ни души. Ни следов. Паркет поблёскивал тускло, ровно. Ни пылинки не сдвинуто.

Она сделала шаг за порог. Воздух в коридоре был холоднее, чем в комнате, и пахнет пылью и остывшим воском. Она выглянула влево, туда, где коридор уходил в кромешную тьму за поворот. Потом вправо, к лестнице. Ничего.

«Сон, – убеждала она себя, сжимая ключ до боли в костяшках. – Галлюцинация от переутомления. Нервы».

Но её взгляд упал на дверь. На ту самую высоту, где ей послышался скрежет ногтя. И она увидела. Не царапину. Нет. Но на тёмном лакированном дереве, на уровне её лица, было крошечное, едва заметное пятнышко. Что-то влажное и блестящее. Она наклонилась, не веря своим глазам. Это был отпечаток. Маленький, смазанный, но отчётливый отпечаток губ. Как будто кто-то прислонился к двери и прошептал что-то сквозь щель. Или… поцеловал её.

Отвращение и ужас волной подкатили к горлу. Это было уже не слуховой обман. Это был физический след.

Она отшатнулась назад, в комнату, и с силой захлопнула дверь. Заколебалась, стоит ли снова запираться. Что, если это ловушка? Что, если запереться – значит запечатать себя внутри с чем-то, что уже проникло, пока она спала? Но и оставлять дверь открытой было немыслимо.

В конце концов, она всё же повернула ключ. Но не ложилась. Она села в кресло у камина, повернув его к двери, накинула на плечи плед и уставилась на деревянную панель, за которой ещё минуту назад было это. Ключ она не выпускала из рук.

Остаток ночи прошёл в этом неподвижном, леденящем бдении. Шаги не повторились. Смеха не было. Но трещина в её восприятии реальности была пробита. «Амбер Отель» перестал быть просто странным, гнетущим местом. Он показал зубы. Или то, что в нём обитало, дало о себе знать.

Оно не просто хотело, чтобы она писала. Оно хотело взаимодействия. Оно проверяло её. Пугало. И, судя по тому влажному отпечатку на двери, испытывало к ней какую-то извращённую, жуткую привязанность.

Когда в окно начал пробиваться первый, больной рассвет, окрашивая туман в грязно-серые тона, Луиза поняла одно. Уехать сейчас, сломленной и запуганной, – значило проиграть. Отель съел бы её душу, как съел, наверное, душу её матери. Она должна была остаться. Но не как писательница. Не как гостья. А как шпион в стане врага. И первое, что ей нужно было сделать утром, – это найти способ продлить своё пребывание, не вызывая подозрений. И начать искать ответы уже не в призрачных сюжетах, а в реальных, осязаемых тайнах этого дома.

Она взглянула на отпечаток на двери. При дневном свете он казался просто размытым пятном. Но она-то знала. Трещина прошла не только по лакированному дереву. Она прошла по её миру. И через эту трещину теперь дул ледяной, не принадлежащий этому миру ветер.

Рассвет не принёс облегчения. Серый свет, вползавший в комнату, лишь подчеркнул убогость обстановки и собственную измождённость Луизы. Она чувствовала себя выжатой, будто провела ночь не в кресле, а на допросе. Каждый мускул ныл, глаза пекли от недосыпа, а в висках стучала тупая, назойливая боль. Но в голове, сквозь эту физическую немощь, кристаллизовалось холодное, отчётливое решение.

Она больше не верила в совпадения. Фарфоровая рука, шаги, смех, отпечаток на двери – это была система. Намеренная, продуманная система давления. Её либо пытались сломать и выгнать, либо, что страшнее, «обрабатывали», подготавливая к чему-то. К той самой роли переписчика призраков, о которой она догадалась.

Луиза встала, её движения были медленными, механическими. Она подошла к двери и, не глядя на то самое пятно, влажной тряпкой с силой стёрла его. След исчез, но ощущение осквернения осталось. Затем она привела себя в порядок: умылась ледяной водой, переоделась в самое строгое и тёмное платье, словно облачаясь в доспехи. В сумочку, рядом со сложенной запиской «ЭТО НЕ МОЁ», она положила тяжёлый ключ от номера 217. Не как пропуск, а как вещественное доказательство и потенциальное оружие.

Ей нужно было продлить проживание. Бегство было проигрышем. Но и оставаться пассивной жертвой – тоже. Она должна была изучить поле битвы.

Спускаясь в холл, она отметила каждую деталь: трещину в лепнине на потолке, точное количество ступеней на лестнице, подозрительно чистое место на половике, где вчера стоял Константин Михайлович. Она превращалась в архивариуса собственного кошмара.

За конторкой, к её удивлению, стояла не миссис Стерлинг, а Люси Фурнье. Девушка была одета в черное платье с вырезом у бедра, не совсем можно было понять, что она работает здесь, ее белые локоны были уложены в французскую булочку. Она улыбалась той же слащавой, неестественно-радостной улыбкой, которую Луиза позже запомнит, как предвестник смерти.

Её взгляд упал на окна второго этажа. На её окно. И на соседнее. В соседнем окне, в комнате, которая, судя по расположению, могла быть 215-м или 219-м номером, стояла фигура. Высокая, тёмная. Не двигалась. Просто смотрела в её сторону, сливаясь с тенями внутри. Это не был Бенсон и не Константин. Форма казалась женской, но в этой дали и в тумане нельзя было быть уверенной.

Луизу бросило в дрожь. Она резко отвернулась и, стараясь не ускорять шаг, вернулась к парадному входу. Чувство, что за ней наблюдают, было таким же физическим, как прикосновение.

Серый, вялый рассвет пробивался сквозь туман и тяжёлую портьеру, не принося облегчения. Луиза не сомкнула глаз. Каждый скрип старого дома, каждый отдалённый стук отзывался в её напряжённых нервах, как удар колокола. Взгляд то и дело возвращался к двери, к тому месту, где на тёмном дереве, уже подсохнув, но всё ещё различимо, оставался бледный след. Не сон. Не галлюцинация.