Недописанная книга

Луиза вставила ключ в замочную скважину. Механизм сдался не сразу, с громким, сухим щелчком, который гулко отозвался в пустом коридоре. Дверь открылась внутрь с протяжным, жалобным скрипом.

Номер предстал перед ней в сумеречном свете, пробивавшемся сквозь высокое, узкое окно, затянутое кружевной занавеской и массивной портьерой из плюша. Комната была просторной, но обстановка казалась тяжёлой, застывшей во времени: большая кровать с балдахином из тёмного бархата, массивный платяной шкаф с зеркальной дверцей, тускло отражавшей комнату, письменный стол у окна, кресло у камина, в котором тлели жалкие угольки. Обои – тёмно-зелёные, с выцветшим золотым узором – местами отставали от стен. Над камином висела большая, мутная акварель с изображением самого отеля, каким он, вероятно, был в лучшие времена: ярким, с ухоженными газонами, без этого вечного тумана.

– Горячая вода для умывания в кувшине на комоде, мисс, – тихо, почти шёпотом, проговорил Бенсон, оставаясь за порогом. – Умывальник – за ширмой. Ночной горшок – под кроватью. Если что потребуется… – он запнулся, сглотнул, – …звоните в колокольчик. Шнур – у изголовья.

Он кивнул в сторону кровати, где из стены действительно свисал шёлковый шнур с кистью.

– Спасибо, – сказала Луиза.

Мальчик в ответ лишь быстро скользнул взглядом по её лицу, и в его глазах Луиза прочла не служебную почтительность, а что-то другое. Не страх даже, а предостережение. Словно он хотел что-то сказать, но язык не поворачивался.

– Завтрак… – начала Луиза, но Бенсон уже отступил на шаг.

– В зимнем саду, мисс. С восьми. – И он повернулся, чтобы уйти, его ботинки на резиновой подошве не издали ни звука на половике.

– Бенсон, – окликнула она его, неожиданно для себя. Он замер, не оборачиваясь. – Здесь… давно работаешь?

Он медленно обернулся. Его лицо было непроницаемым, маска снова на месте.

– Достаточно, мисс. Всю жизнь.

И он исчез в полумраке коридора, растворившись в нём быстрее, чем того требовала простая прогулка.

Луиза заперла дверь изнутри, повернув ключ дважды. Скрип запора прозвучал удивительно громко и… успокаивающе. Она прислонилась спиной к холодному дереву и закрыла глаза, пытаясь отдышаться.

Тишина в комнате была абсолютной, густой. Не было слышно ни уличного шума, ни звуков из других номеров. Только тиканье собственных карманных часов в сумочке и едва уловимое потрескивание углей в камине. Это была та самая тишина, о которой она так мечтала в шумном Лондоне. Тишина, в которой должны были рождаться слова.

Почему же теперь она ощущала её не как пустое пространство для творчества, а как тяжёлое, давящее одеяло? И почему взгляд этого мальчика, Бенсона, вызывал у неё большее беспокойство, чем ледяная вежливость миссис Стерлинг?

Она подошла к окну, откинула тяжёлую портьеру и попыталась выглянуть. Туман за стеклом был таким же густым, как и прежде. Она едва различала очертания вязов внизу и смутную линию ограды. Мир за пределами «Амбер Отеля» перестал существовать. Остался только он – этот каменный колосс, поглотивший её, и тишина, в которой теперь слышался не зов творчества, а настороженное, выжидательное молчание самого дома.

Луиза отстегнула пряжки чемодана. Звук щелчков показался ей неприлично громким, оскорбляющим тишину. Она разложила немногочисленные вещи: пишущие принадлежности на письменный стол, бельё в ящик комода, платья – на вешалку в шкаф. Зеркало в дверце шкафа было старым, со следами амальгамы. Её отражение в нём казалось призрачным, размытым, будто смотрело на неё сквозь толщу воды.

Устроившись, она села на край кровати. Пружины жалобно заскрипели. Теперь она не просто чувствовала усталость от дороги – её охватило полное изнеможение, тяжесть во всех членах, словно воздух в комнате был гуще обычного. Мысли о романе, о кризисе, о пустом листе бумаги пришли туманными и вялыми. Вместо них в голову лезли обрывки материнских рассказов, таких же смутных, как пейзаж за окном: «…ой, Лу, там такие зеркала в холле, в них себя не узнать…», «…а сад! Там была беседка, вся в розах, но пахло почему-то не розами…».

Она встряхнула головой, пытаясь отогнать наваждение. Нужно было действовать, осмотреться, победить этот гнетущий ступор. Луиза подошла к камину. Акварель над ним при ближайшем рассмотрении оказалась ещё мрачнее. Художник (или заказчик) изобразил отель в сумерках, с тёмными, пустыми окнами, а на переднем плане, у фонтана, стояла небольшая фигурка в светлом платье. Лица разобрать было невозможно, но поза казалась неестественно скованной.

Она потрогала край рамы – пальцы тут же покрылись пылью. Ничего удивительного. Всё здесь дышало забвением.

За ширмой из потемневшего дерева и выцветшей шёлковой ткани она обнаружила фаянсовый умывальник и кувшин с водой. Вода, как и предупреждал Бенсон, была едва тёплой. Луиза умыла лицо, и это немного освежило её. Вытираясь грубым полотенцем с вышитой монограммой «А.О.», она вдруг почувствовала чей-то взгляд. Резко обернулась. В комнате, конечно, никого не было. Только её размытое отражение в зеркале шкафа, искажённое и отдалённое.

«Нервы, – строго сказала она себе вслух. Звук собственного голоса в пустой комнате был странным, чужим. – Просто нервы и усталость. Завтра, при свете дня, всё будет иначе».

Она решила осмотреть комнату до конца, чтобы развеять тревогу практическим делом. Заглянула под кровать – там, кроме обещанного фаянсового горшка в деревянном ящике, лежал клубок пыли. Платяной шкаф, кроме её двух платьев, был пуст и пах нафталином. Ящики письменного стола тоже оказались пусты, если не считать пары высохших мух и обрывка старой, пожелтевшей газеты. Луиза развернула его. Дата стёрлась, но в заметке, рассказывавшей о благотворительном базаре в пользу приюта, среди прочих фамилий мелькнула знакомая: «…а также супруги Стерлинг оказали щедрую поддержку…». Рядом с текстом был нечёткий штамп типографии, похожий на маленький, стилизованный янтарный слиток.

Она бросила обрывок обратно в ящик и закрыла его. Внезапный стук в дверь заставил её вздрогнуть всем телом.

– Кто там? – сорвавшимся голосом спросила она.

– Это Бенсон, мисс. Принёс графин с водой.

Луиза вздохнула с облегчением и, поправив волосы, открыла дверь. Мальчик стоял с оловянным графином и стаканом на жестяном подносе. Он вошёл, поставил поднос на комод, и снова его взгляд беспокойно забегал по комнате, будто проверяя, всё ли на месте.

– Спасибо, – сказала Луиза. – Скажи, Бенсон… здесь сейчас много постояльцев?

Он замер, уставившись на графин.

– Нет, мисс. Мало. Сезон плохой. Туман.

– А миссис Стерлинг… она всегда такая? – Луиза не удержалась.

Бенсон медленно поднял на неё глаза. В них не было испуга, только глубокая, усталая покорность.

– Миссис Стерлинг следит за порядком. За старым порядком. – Он сделал паузу, словно подбирал слова. – Ей не нравятся… беспокойные гости. Те, кто задают много вопросов.

Он произнёс это так, будто это было не предупреждение, а констатация непреложного закона природы, вроде того, что вода мокрая, а огонь жжётся.

– Я поняла, – тихо сказала Луиза.

Мальчик кивнул и снова направился к двери. На пороге он обернулся.

– Дверь на ночь запирайте, мисс. Ключ поворачивайте до упора. И… если услышите что-то в коридоре… лучше не смотреть.

– Что я могу услышать? – спросила она, но Бенсон уже вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Луиза снова заперлась. Предупреждение мальчика висело в воздухе комнаты, смешиваясь с запахом пыли и старой древесины. Она подошла к окну. Сумерки сгущались, превращая туман за стеклом в сплошную чёрную стену. Внизу, в глубоких сумерках, у самого фундамента, ей показалось, мелькнул огонёк – крошечный, желтоватый, будто от свечи или керосиновой лампы. Он проплыл и исчез, словно его и не было.

Она отдернула руку от холодного стекла. На сердце было тяжело и тревожно. «Амбер Отель» принимал её. Но гостеприимством это не пахло. Скорее, терпеливым, многолетним ожиданием.

Глава 3

Ключ от двери в никуда

Вечер опустился на «Амбер Отель» быстро и бесшумно, как чёрная бархатная портьера. Туман, казалось, вобрал в себя последние отсветы дня, и теперь за окном царила непроглядная, густая тьма. В комнате стало холодно, несмотря на тлеющие в камине угли. Луиза зажгла настольную лампу с зелёным стеклянным абажуром; свет получился приглушённым, болотным, отбрасывающим длинные, пляшущие тени в углах.

Она сидела за письменным столом, перед чистым листом бумаги, но пальцы не слушались. Вместо слов в голове кружились обрывки разговоров: ледяной голос миссис Стерлинг, испуганный шёпот Бенсона, смутные воспоминания матери. И этот ключ. Он лежал рядом с чернильницей, тяжёлый, инертный кусок металла, но будто излучающий собственный, негаснущий холод.

Луиза взяла его в руки, повертела, пытаясь разглядеть детали резьбы при тусклом свете лампы. То, что она приняла за сплетение змей или корней, при ближайшем рассмотрении оказалось ещё более странным. Это была абстрактная, запутанная вязь, состоящая из плавных изгибов и острых углов, напоминающая то ли замысловатую монограмму, то ли алхимический символ. В самом центре рукояти, в месте, где обычно помещался герб или инициал, было вырезано крошечное, но отчётливое углубление в форме слезы… или капли. Янтарной капли.

Она провела пальцем по резьбе. Шероховатости и выемки складывались в какой-то неуловимый, почти гипнотический узор. От этого предмета веяло не просто стариной, а глубокой, забытой тайной. Казалось невероятным, что такая вещь – предмет искусства, почти реликвия – служила обычным ключом от гостиничного номера.

Внезапно её пальцы нащупали едва заметную неровность на обратной стороне бляхи. Луиза перевернула ключ. Под слоем потускневшего лака и патины времени на металле проступили тончайшие гравированные буквы. Она поднесла ключ прямо к лампе, щурясь. Буквы были старомодные, вычурные.

Ad Lucem per Umbras.

Латынь. Она знала её поверхностно, но фраза отозвалась в памяти смутной ассоциацией. «К свету через тени»? Или «через тени к свету»? Девиз? Надпись на фамильном гербе? Но какое отношение он имел к номеру в заштатном отеле?

И тут она вспомнила. Не саму фразу, а контекст. Мать, рассказывая о своей единственной поездке сюда, в молодости, обмолвилась об «ужасно пафосных хозяевах», у которых даже ключи были «как у папских дворцов, с какими-то девизами». Луиза тогда не придала этому значения – мать часто приукрашивала истории для большей эффектности. Но теперь эта деталь, материнское воспоминание и холодный металл в её руке, сплелись воедино, превратив ключ из простого предмета в вещественное доказательство. Мать действительно была здесь. И этот ключ, возможно, она тоже держала в руках.

От этого открытия стало одновременно жутко и захватывающе. Страх отступил, уступив место жгучему, почти детективному любопытству. Кризис идей, мучивший её неделями, вдруг показался мелкой, бытовой проблемой на фоне этой реальной загадки. Она пришла сюда за тишиной, а нашла нечто гораздо большее.

Луиза положила ключ и потянулась к сумочке. Там, среди прочих мелочей, лежала потрёпанная записная книжка матери – та самая, где та иногда набрасывала идеи для рассказов. Луиза перелистала страницы, покрытые знакомым стремительным почерком. Стихи, списки покупок, наброски диалогов… И вот, почти в самом конце, на чистом листе, обведённая в рамочку, та самая фраза: Ad Lucem per Umbras. А под ней, карандашом, уже её, материной, рукой: «К свету через тьму? Или в тьму, маскирующуюся под свет? Запутанная семейка. Их отель. Их правила. Их тени».

Сердце Луизы гулко стукнуло. Мать не просто была здесь. Она что-то поняла. Что-то, что заставило её записать эти странные, тревожные слова.

Луиза подняла взгляд и встретилась с собственным отражением в тёмном окне. За её спиной, в зыбком круге лампового света, комната казалась островком в океане ночи и тумана. А ключ лежал на столе, как приглашение. Приглашение куда? К свету? Или в самую густую из теней?

Она встала и подошла к двери. Приложила к ней ладонь. Дерево было холодным и абсолютно непроницаемым. Дверь вела в коридор, в отель, в мир миссис Стерлинг и тихого Бенсона. Но с этим ключом в руке она чувствовала, что дверь эта – не просто выход из комнаты. Это портал. Портал в историю, которую не дописала её мать. И теперь, кажется, очередь была за ней.

Она вернулась к столу, взяла перо, обмакнула его в чернила. Чистый лист бумаги больше не пугал. Он ждал. И первая строчка, выведенная твёрдым, решительным почерком, была не первой главой её нового романа, а заголовком:

«Дело об «Амбер Отеле». Заметки и наблюдения. Начало».

Ключ от номера 217 теперь был ключом не только от двери. Он стал ключом к молчанию.

Запись заголовка прозвучала в тишине комнаты почти кощунственно громко. Перо скрипело по бумаге, и этот привычный звук вдруг показался Луизе дерзким вызовом гнетущей тишине отеля. Она замерла, прислушиваясь, не отзовётся ли дом, не постучится ли кто в дверь, возмущённый этой вспышкой жизни.

Но ответила лишь абсолютная тишина, ставшая от этого ещё плотнее.

Луиза сделала первую запись, описав дорогу, встречу с миссис Стерлинг, тяжёлый ключ. Слова текли легко, будто пробка, затыкавшая её творческий родник, была наконец выдернута. Но это был не поток художественного вымысла, а холодный, чёткий отчёт. Каждая деталь обретала значение: взгляд управляющей, испуг Бенсона, странная резьба на ключе, совпадение с материнскими записями.

«Они не просто не хотят беспокойных гостей, – выводила она, – они хотят гостей слепых и глухих. Гостей, которые не задают вопросов. Мать задавала вопросы. Что с ней случилось потом?»

От этого вопроса по коже пробежали мурашки. Она отложила перо и снова взяла ключ. Фраза Ad Lucem per Umbras теперь казалась не пафосным девизом, а скрытой угрозой или насмешкой. «К свету через тени». А что, если свет – это иллюзия, а тени – единственная реальность того места?

Её внимание привлекло собственное отражение в зеркале шкафа. Она сидела спиной к нему, но уголком глаза уловила движение. Медленно, стараясь не шуметь, Луиза повернула голову. В мутном стекле её фигура была искажена, но… позади неё, в глубине отражённой комнаты, у двери, будто стояла ещё одна тень. Нечёткая, размытая, чуть темнее общего фона.

Сердце ёкнуло. Луиза резко обернулась.

Комната была пуста. Дверь заперта. Только портьеры у окна колыхались от сквозняка, которого, казалось, не было.

«Воображение, – прошипела она себе. – Только воображение и тени от лампы».

Но вернуться к записям уже не получалось. Напряжение висело в воздухе, как перед грозой. Она встала и подошла к двери, приложила ухо к холодному дереву. Ни звука. Ни шагов, ни шёпота. Только собственное неровное дыхание.

И тут её взгляд упал на щель под дверью. Из коридора в комнату струился не свет (в коридоре, судя по всему, было темно), а… туман. Тонкая, ползучая дымка, бледная и холодная, медленно вползала в комнату и таяла на половике.

Туман внутри отеля.

Луиза отшатнулась от двери. Все рациональные объяснения – сквозняк, перепад температуры – разбились о простой, леденящий факт: в хорошо протопленном, замкнутом помещении туману неоткуда взяться. Разве что он просачивается из щелей в самом здании. Или из чего-то другого.

Она бросилась к окну, отдернула портьеру. Ночь была чёрной, бездонной. Ни огней, ни луны. Окно было плотно закрыто, зазоров не было. Значит, не снаружи.

Вернувшись к двери, она увидела, что тонкая струйка тумана всё ещё тянется из-под неё. Беззвучно. Неумолимо.

Паника, холодная и острая, сжала ей горло. Она оглянулась на ключ, лежащий на столе. Ключ от этой комнаты. От этой двери. От этого… что бы это ни было.

Запершись здесь, она чувствовала себя не в безопасности, а в ловушке. Отель знал, что она здесь. Отель впустил её. А теперь начиналось что-то другое.

С глухим стуком она уронила засов на дверь – массивную, старомодную щеколду, которую не сразу заметила. Звук металла о дерево прозвучал обнадёживающе твердо. Затем она схватила ключ и, руки дрожали, вставила его в замочную скважину изнутри. Повернула до характерного тяжёлого щелчка. Два замка. Два барьера между ней и тем, что было снаружи.

Туман под дверью, казалось, на мгновение отступил. Или ей просто показалось.

Луиза отползла к кровати, прижала спиной резную спинку. В одной руке она сжимала ключ так, что края резьбы впивались в ладонь. В другой – перо, бесполезное теперь оружие. Ламповый свет вдруг казался жалким, умирающим островком, который вот-вот поглотит мгла.

Она сидела так, не двигаясь, прислушиваясь к тишине, которая больше не была пустой. В ней теперь ощущалось присутствие. Ожидание. Тихий, неторопливый вдох и выдох самого «Амбер Отеля». И она понимала, что её «творческое уединение» только что закончилось. Началось что-то иное. Расследование. Выживание. И первая ночь в номере 217 была лишь прологом.

Вскоре, Луиза уснула сама того не замечая.

А в комнату зашла темная тень. На губах виднелась красная помада, а блестящие белые локоны отражали блик от лампы, которую несла тень. Тень склонилась над Луизой, и на губах проиграла ухмылка.

Много ли скрывала эта улыбка?

Глава 4

Комната-призрак

Острый приступ паники, как это часто бывает, не продлился долго. Он отступил, оставив после себя странную, почти болезненную пустоту и леденящую усталость. Луиза сидела, прижавшись к спинке кровати, пока дрожь в руках не утихла, а дыхание не выровнялось. Ключ, всё ещё впивавшийся в ладонь, казался теперь просто куском холодного металла, а не магическим артефактом. Туман под дверью рассеялся, будто его и не было – может, и правда показалось в полумраке и на взвинченных нервах.

«Идиотка, – с горькой усмешкой подумала она. – Приехала писать готический роман и начала видеть призраков в первом же тумане».

Она встала, ноги были ватными. Подошла к столу. Ламповый свет теперь казался не враждебным, а уютным. Чистый лист с заголовком «Дело об «Амбер Отеле» лежал рядом с записной книжкой матери. Луиза медленно сложила лист и сунула его между страницами книги. Не сейчас. Слишком сыро, слишком темно для расследований.

Но деваться было некуда. Лечь спать в этом состоянии оказалось выше её сил. Она опустилась на стул, машинально поправила лист чистой бумаги, обмакнула перо… и замерла.

Не было обычной борьбы с пустотой. Не было отчаяния от немеющих пальцев и упрямо пустой головы. Вместо этого в сознании, будто из-за открытой где-то далеко шлюзовой двери, хлынул поток.

Не факты. Не отчёт. Образы.

Тяжёлый запах увядающих роз в душной беседке. Шорох шёлкового платья по каменным ступеням. Ощущение холодного, как мрамор, взгляда в спину. Звон хрустального бокала, в котором играет тёмно-рубиновое вино. Смех – высокий, серебряный, но с трещинкой, как у старой фарфоровой куклы. И зеркала. Множество зеркал, в которых отражаются не лица, а лишь ускользающие тени, искажённые пламя свечей.

Перо заскользило по бумаге само собой, почти без участия её воли. Слова складывались в предложения, предложения – в абзацы. Это был не её стиль. Он был более витиеватым, чуть старомодным, насыщенным деталями, которых она обычно избегала. Героиня – не она, а молодая женщина в платье цвета опавшей листвы, приехавшая в гости к дальним родственникам в их мрачный особняк. Она бродила по запущенному саду, и каждый поворот аллеи, каждый взгляд статуи был ей знаком, будто она видела это во сне. Или в прошлой жизни.

«Маргарет остановилась у чёрного пруда. Вода была неподвижна и темна, как полированный обсидиан. Она знала, что нужно сделать. Не думая, протянула руку и коснулась поверхности. Холод пронзил её до самого сердца, но это был не холод воды. Это было воспоминание. Чужое воспоминание. В глубине, под отражением скелетастых ветвей, мелькнуло бледное лицо с широко открытыми, немыми от ужаса глазами. Её глазами? Нет. Но связь была тоньше паутины и крепче стали…»

Луиза оторвалась от бумаги, задыхаясь. Ладонь, сжимавшая перо, вспотела. Она написала страницу. Целую, живую, дышащую страницу текста, которого не было ещё два часа назад. Творческий блок не просто исчез – его будто снесло цунами вдохновения, пришедшим из ниоткуда. Или из очень конкретного, очень тёмного места.

Она оглядела комнату. Всё было на своих местах. Кровать, шкаф, акварель над камином. Но теперь она чувствовала комнату иначе. Углубление в резьбе на ключе-«слеза» – теперь она представляла, как такая же «слеза» могла скатиться по щеке той девушки из её наброска. Тёмно-зелёные обои с золотом – точь-в-точь как цвет платья её воображаемой Маргарет. Это было дежавю, но не личное. Это было сюжетное дежавю. Как будто история уже была написана кем-то другим, а теперь проступала сквозь неё, как старые обои сквозь свежую штукатурку.

И связь. Необъяснимая, костная связь. Она была не гостьей здесь. Она была… продолжательницей. Наследницей.

От этой мысли стало не по себе, но уже не от слепого страха, а от леденящего, трезвого осознания. Отель давал ей слова. Обещал истории. Но какую цену он за них попросит? Цену, которую, возможно, уже заплатила её мать?

Луиза аккуратно отложила перо. Поток слов схлынул так же внезапно, как и начался, оставив после себя приятную, но опасную истому. Она взглянула на исписанную страницу. Это было хорошо. Очень хорошо. Лучшее, что она писала за последние годы.

Она потушила лампу и легла в кровать, не раздеваясь. В темноте комната снова задышала, наполнилась невидимыми жизнями. Но теперь это не пугало. Это манило. Запертая дверь казалась не барьером, а границей, отделяющей её от кладезя сюжетов, ждущих, чтобы их вытащили на свет.

Ad Lucem per Umbras. К свету через тени.

«Ладно, – прошептала она в темноту, обращаясь к дому, к тени матери, к самой себе. – Покажи мне свои тени. А я попробую сделать из них свет».

И закрыла глаза, уже слыша отдалённый, едва уловимый шепот новых сюжетов в рокоте собственной крови. Блок исчез. Осада творчества началась. И гарнизон её сознания уже готовился капитулировать.

Луиза проснулась от резкого, пронзительного звука – где-то далеко, в глубине дома, пробили часы. Медные удары, густые и тяжёлые, отсчитали шесть раз. Рассвет ещё не наступил, но чёрная темень за окном начала разбавляться до густо-сизого, туманного мрака.

Она лежала неподвижно, прислушиваясь. Тишина после боя часов казалась ещё громче. Но это была иная тишина, чем вчерашняя – не давящая, а выжидательная. Наполненная… возможностью. В голове, прояснённой коротким сном, уже роились новые фразы, образы, обрывки диалогов для её героини Маргарет. Творческий энтузиазм, странный и чуждый после месяцев ступора, слабо теплился в груди, как угольки в камине.

Она встала, подошла к столу. При свете медленно наступающего утра исписанная страница выглядела почти мистически. Чёткие, уверенные строки, рождённые вчерашним порывом, казались доказательством. Доказательством того, что она не сошла с ума. Что этот дом давал.

Луиза умылась ледяной водой из кувшина – это окончательно прогнало остатки сна. Она переоделась в свежее платье, и, взяв ключ, вышла в коридор, твёрдо намереваясь спуститься к завтраку.

Коридор был пуст и погружён в предрассветный полумрак. Газовые рожки не горели. Воздух пах замёрзшей пылью. Её шаги гулко отдавались в тишине, и она невольно вспомнила слова Бенсона: «…если услышите что-то в коридоре…». Но сейчас она сама была этим «чем-то», нарушающим сонное царствование отеля.

Спускаясь по широкой лестнице, она снова обратила внимание на гравюры. Теперь, при тусклом свете, они казались ещё мрачнее: собаки, терзающие оленя, сокольничий с пустыми глазницами, охота на кабана, больше похожая на бойню. Искусство, воспевающее не азарт, а холодную жестокость.

Зимний сад оказался огромной застеклённой галереей, пристроенной к заднему фасаду. Но «зимним» он был не только по названию. Сквозь грязные стёкла едва пробивался свет, внутри царил сырой, промозглый холод. Растения в кадках и горшках были не экзотическими, а чахлыми, полумёртвыми – папоротники с побуревшими листьями, какие-то вьющиеся растения, похожие на скопление сухих нервов, пара пальм с пожелтевшими, обвисшими кронами. Запах стоял тяжёлый – сырой земли, гнили и стоячей воды.

Посреди этого уныния стояли три столика. За одним, у дальней стены, сидела миссис Стерлинг. Она была одна. Перед ней стояла пустая фарфоровая чашка и тарелка с недоеденным куском тоста. Она не читала, не смотрела в окно. Просто сидела, выпрямив спину, и смотрела перед собой в пустоту, её бледное лицо в этом свете казалось восковой маской. Увидев Луизу, она не проявила ни удивления, ни приветствия. Лишь слегка повернула голову, и её водянистые глаза зафиксировались на гостье, как штыки.