Недописанная книга

«Ad Lucem per Umbras». К свету через тени. Ироничный девиз для места, которое лишь множило тьму и ложь.

С наступлением сумерек туман не рассеялся, а лишь посинел, стал ещё плотнее. Когда Луиза наконец села в вагон третьего класса, почти пустой в такой час и в таком направлении, она почувствовала не облегчение, а новую, щемящую тревогу. Она уезжала, но забирала с собой заразу. Этот ключ, эти воспоминания, этот страх – они теперь были частью её. И что, если «Амбер Отель» не отпускал своих гостей так просто? Что, если границы его влияния простирались дальше йоркширских туманов?

Поезд тронулся, увозя её от давящих громад отеля, но не от ощущения, что за окном, в наступающей ночи, в клубах пара и дыма, за ней наблюдают. Что тонкий, почти невидимый стык на обоях в конце коридора был не просто следом ремонта, а шрамом на самой реальности. И она, Луиза Браун, теперь знала, что такие шрамы бывают. И один из них – тот, что разделил её жизнь на «до» и «после», – навсегда остался у неё в памяти, зияя немым вопросом: что же на самом деле скрывали эти старые, тёмные обои?

Холодный, сырой воздух вокзального перрона, пропахший угольной пылью и мокрым камнем, казался Луизе глотком свободы. Но свобода была горькой. Она стояла, прижавшись спиной к шершавой кирпичной стене станционного здания, и смотрела, как клубится туман над рельсами. Чемодан стоял у её ног, верный свидетель её бегства.

Внутри всё дрожало от унижения и ярости. Их наглая ложь, этот спектакль с гардеробной – всё это было рассчитано на то, чтобы сломать её, заставить усомниться в собственном рассудке. И самое ужасное, что на миг это почти сработало.

Но ключ в её кармане был твёрд и реален. И воспоминания – тоже. Они не могли их стереть. Они могли только спрятать.

Луиза закрыла глаза, мысленно возвращаясь в тот коридор. Она видела не ту жалкую дверь с замком, которую показала Люси, а свою дверь. Массивную, тёмную, с тяжёлой латунной цифрой «217». Она видела каждый сучок на дереве, тот самый, что был на уровне её глаз слева от ручки. Она видела, как её пальцы вчера нащупали под обоями у плинтуса крошечный, острый осколок стекла от разбитого зеркала, который она не смогла поднять. Эти детали были её якорем. Её доказательствами против их безупречной, отполированной лжи.

Она знала, что они сделали. Они не стали возводить стену. Это было бы слишком долго, слишком заметно. Они просто… заменили дверь. Поставили более узкую, неприметную, служебную. Перевесили табличку (или просто убрали её). А её дверь… куда они дели её дверь? Спрятали? Разобрали? Её комната теперь была кладовкой, её прошлое – беспорядком, который нужно было запереть.

И Элизабет Стерлинг наблюдала за этим. Была режиссёром. В её ледяных глазах Луиза прочитала не просто удовлетворение, а нечто большее – привычку. Так они поступали всегда. Стирали неудобных гостей, как стирают пыль с мебели.

Мысль была отвратительной и леденящей. Сколько таких, как она, уже побывало в «Амбер Отеле»? Сколько уехало, сломленных и сомневающихся в себе, унося с собой лишь смутное чувство неправильности, которое со временем списывалось на нервы или усталость?

А её мать… Мать, которая тоже здесь была. Которая боялась. Что она видела? До чего докопалась? И чем это для неё кончилось?

Луиза открыла глаза. Туман медленно полз по рельсам, заглатывая конец платформы. Поезд опаздывал. Это ожидание, эта вынужденная бездеятельность сводили с ума. Она чувствовала себя загнанной в угол даже здесь, на открытом пространстве.

Она потянулась к чемодану, не чтобы проверить вещи, а чтобы ощутить связь с тем, что было реальным и её. И тут её взгляд упал на её собственные руки. На ногти. На правой руке, на указательном пальце, под ногтем, застряла крошечная, почти невидимая соринка. Что-то беловатое, волокнистое.

Луиза нахмурилась, поднесла палец ближе к глазам. Это не грязь. Это выглядело как… бумажное волокно. Обои.

Она замерла, дыхание перехватило. Вчера. Когда она в отчаянии водила руками по стене, ища хоть что-то, её ногти, должно быть, слегка зацепили старый, высохший клей на стыке полотен. Она оторвала микроскопический клочок.

Сердце заколотилось с новой силой. Это была не просто память. Это был физический след. Частица того места, той лжи. Она осторожно извлекла волокно и, не имея под рукой конверта, засунула его в пустой бумажный фунтик из-под леденцов, который нашла в кармане. Действовала она с сосредоточенной, почти хирургической точностью.

Эта маленькая, ничтожная находка изменила всё. Она больше не была жертвой газлайтинга. Она была следователем, у которого появилась первая улика. Пусть смехотворная, но осязаемая. Вдалеке, сквозь туман, послышался глухой гул и протяжный свисток. Поезд.

Облегчение, хлынувшее на неё, было таким сильным, что на мгновение её подкосило. Она схватила чемодан и сделала шаг навстречу приближающимся огням.

Но в самый последний момент, прежде чем войти в вагон, она обернулась. В сторону той дороги, что вела обратно к «Амбер Отелю». Туман висел над ней непроницаемой пеленой. Ничего не было видно.

Но Луиза знала, что там, за этой пеленой, в конце коридора на втором этаже, под свежеприклеенными обоями, скрывается другая дверь. И за ней – правда. Правда о том, что случилось с ней. Правда о том, что случилось с её матерью. Правда, которую они так старательно заклеивали, как заклеивают старые, неудобные газеты свежими, чистыми листами.

Она вошла в вагон. Дверь захлопнулась, отрезав йоркширскую ночь. Поезд тронулся, увозя её прочь. Но теперь она увозила с собой не только страх и ключ. Она увозила крошечный клочок обоев, нить, ведущую обратно в самый центр лабиринта. И твёрдое, холодное намерение когда-нибудь дернуть за эту нить, чтобы обрушить всю их хлипкую, бумажную ложь.

Вагон трясло и укачивало, ритмичный стук колёс по стыкам рельсов отдавался в висках глухим, навязчивым отсчётом времени. Луиза сидела у окна, прижав лоб к холодному, грязному стеклу, но видела не мелькающие во тьме огоньки ферм и редких станций, а одно и то же: лицо Люси Фурнье с её безупречной, лживой улыбкой. И за её спиной – неподвижную, как изваяние, фигуру Элизабет Стерлинг.

Поезд увозил её, но паника не отпускала. Она сжималась в комок в углу сиденья, вздрагивая от каждого скрипа вагона, от каждого голоса на другом конце полупустого салона. Ей казалось, что запах «Амбер Отеля» – этот микс воска, затхлости и чего-то сладковато-гнилостного – въелся в её одежду, в кожу, и теперь будет преследовать её везде.

Она проверяла карман каждые пять минут. Ключ был на месте. Бумажный фунтик с волокном обоев – тоже. Эти вещи стали её талисманами, единственными доказательствами того, что она не сошла с ума. Но в то же время они были и якорем, тянувшим её назад, в ту бездну.

Мысли метались, как пойманные мухи. Что было правдой? Её проживание в комнате или «гардеробная»? Детский смех или «игра воображения»? Её мать, говорившая о зеркалах, которые лгут, или «горячечный бред умирающей»?

Луиза понимала, что именно в этом и заключалась самая страшная ловушка. «Амбер Отель» не просто пугал. Он заставлял сомневаться в фундаменте собственного разума. Он стирал границы между реальностью и кошмаром так мастерски, что жертва сама начинала помогать палачу, объясняя всё рациональными причинами.

«Я переутомилась. Я впечатлительна. У старых домов скрипят полы. Это был ветер в трубах».

Нет. Она не позволит им этого. Не позволит себе.

Она вытащила из сумочки блокнот и ручку. При тусклом свете вагонной лампы её почерк был нервным, угловатым, но она писала быстро, пока память была свежа. Не художественный текст. Протокол. С холодными фактами.

*«14 сентября. «Амбер Отель», номер 217 (заявленный). Получен ключ от Э. Стерлинг. Вес, резьба, надпись «Ad Lucem per Umbras». Ночь первая: шаги, смех детский, звук скрежета по дереву. Обнаружен влажный след на двери (отпечаток губ?). Исчез к утру. Ночь вторая: смех повторяется, стук в стену, визуальный контакт с сущностью в зеркале (разбито). Утром: попытка продлить проживание. Администратор Люси Фурнье отрицает существование номера 217. Утверждает, что помещение является гардеробной. Показана другая дверь (уже, современный замок). Э. Стерлинг присутствует, подтверждает версию Фурнье, намекает на «впечатлительность» и рекомендует покинуть отель. Физическая улика: микрообразец материала (обои/клей) с места, где предположительно находилась дверь 217, извлечён из-под ногтя. Сохранён». *

Она перечитала написанное. Сухие строчки не передавали и сотой доли ужаса, но они фиксировали последовательность. Они создавали нарратив, альтернативный тому, что пытались навязать ей Стерлинг и Фурнье.

Луиза оторвала листок, сложила его вчетверо и спрятала в потайной кармашек сумки, вместе с ключом и фунтиком. Теперь у неё было досье. Маленькое, хрупкое, но её.

Поезд, набирая скорость, вырвался из зоны сплошного тумана. За окном промелькнули тёмные холмы, очертания которых угадывались под звёздным, наконец-то чистым небом. Казалось, она вырвалась. Но облегчение не наступало. Вместо него пришло новое, гнетущее чувство – осознание, что она оставила поле боя. Что она отступила перед лицом лжи.

Она вспомнила предупреждение матери: «Никогда не оставайся там». Теперь она понимала его всей душой. Но мать не просто уехала. Мать испугалась чего-то настолько, что это стало наваждением на смертном одре. Уехала ли она вообще? Или… её заставили уехать? Стерлинг и тот, «человек с глазами льда», о котором она писала в дневнике?

Лондон, её дом, привычная жизнь – всё это теперь виделось Луизе через искажённое стекло. Там её ждали счета от издателя, обеспокоенная (или раздражённая) мать, привычный круг общения, который никогда не поймёт. Как она сможет говорить о произошедшем? Кто поверит в историю о номере-призраке, подменённых дверях и детском смехе в ночи? Её сочтут истеричкой, писательницей, заигравшейся в свои же сюжеты.

Нет. Она не сможет рассказать. Не сейчас. Сначала нужно разобраться. Нужны доказательства посерьёзнее. Нужно понять, что связывало её мать с этим местом.

Поезд, грохоча, влетел в короткий туннель. На мгновение вагон погрузился в полную, густую тьму, и Луизе показалось, что в чёрном стекле окна отразилось не её лицо, а что-то другое – бледное, с расплывчатыми чертами. Она вскрикнула и отпрянула.

Свет вернулся. В окне была только она, широко раскрытыми глазами смотрела на своё испуганное отражение. Искушение списать это на нервы было огромным. Так легко, так удобно.

Но она сжала в кармане ключ. Холодный, неудобный, непоколебимо реальный. Как и её гнев. Как и её решимость.

Она не просто сбежала. Она отступила для перегруппировки. «Амбер Отель» открыл ей свою тайну – тайну лжи, способной перекраивать реальность. И теперь, нравилось ей это или нет, она была в этой игре. Игра только начиналась. А у неё в руках был ключ. Не только от несуществующей комнаты. Ключ к тому, что они так старательно прятали под свежими обоями и сладкими улыбками. И она намеревалась этим ключом воспользоваться.

Поезд мчался сквозь ночь, унося Луизу всё дальше от йоркширских туманов. Ритмичный стук колёс, обычно убаюкивающий, теперь казался навязчивым маршем, битвом отступающих войск. Она больше не смотрела в окно. Она уставилась на пустоту между сиденьями, пытаясь упорядочить хаос в голове.

Мысли, одна страшнее другой, громоздились, как камни оползня.

Зачем? Зачем нужно было так изощрённо отрицать существование номера? Зачем весь этот театр с Люси? Если они хотели просто избавиться от неё, могли бы сказать, что номер занят, или что-то случилось с водопроводом. Нет, им было важно не просто выпроводить её. Им было важно переписать её опыт. Стереть его, как ошибку на черновике.

Значит, комната 217 была важна. В ней было что-то, что нельзя было просто сдать следующему постояльцу. Что-то, что требовало полного отрицания.

Или… кто-то.

Леденящая догадка пронзила её. А что, если не она была там незваным гостем? Что, если в этой комнате уже кто-то «проживал»? Тот, чьи шаги она слышала? Чей смех звучал в ночи? Они не могли позволить ей остаться и… познакомиться ближе. Или раскрыть его присутствие.

«Он устаёт, когда им не интересуются», – сказал Бенсон. Отель устаёт? Или его обитатель?

Луиза вспомнила фарфоровую руку в саду. Руку куклы, которая потом исчезла. Совпадение ли, что она описала такую же деталь в своём наброске? Отель подбрасывал ей кусочки пазла, а её разум, жадный до сюжетов, хватал их и встраивал в историю. Как будто она писала не сама, а под диктовку того, кто жил за стеной.

И тогда, как холодная вода, окатило окончательное понимание. Они не просто врали про гардеробную. Они охраняли. Охраняли тайну, которая жила в номере 217. И её мать, должно быть, тоже наткнулась на эту тайну. Пыталась её описать. И за это… что? Её выгнали? Запугали? Или нечто худшее?

От этой мысли Луизу бросило в дрожь. Она потянулась к сумочке, не за ключом, а за записной книжкой матери. Она достала её и прижала к груди, как щит. В этих потрёпанных страницах могли быть ответы. Разгадка, за которую мать, возможно, заплатила жизнью.

Поезд замедлил ход, приближаясь к крупной станции. На платформе замелькали огни, послышались голоса. Нормальная жизнь, такая далёкая и недостижимая. Луизе вдруг страшно захотелось выскочить здесь, посреди ночи, в незнакомом городе, и просто бежать. Подальше от маршрута, который мог быть предсказуем. Что, если они… кто бы они ни были… проследят за ней? Элизабет Стерлинг с её всевидящим холодным взглядом казалась способной на всё.

Но это был паранойя. Такой же инструмент их игры – заставить её бояться теней в собственном мире.

Нет. Она поедет домой. В свою крепость. И там, в безопасности, начнёт собирать информацию. Архивы, старые газеты, записи… Всё, что может пролить свет на историю «Амбер Отеля», семьи Стерлинг и её матери.

Поезд тронулся снова. Луиза наконец рискнула взглянуть в окно. В тёмном стекле, поверх мелькающих огней, отражалось её бледное, измождённое лицо. И за её отражением, в глубине вагона, на пустом сиденье напротив…

Ничего. Конечно, ничего. Просто игра света и тени.

Она зажмурилась. Её рука снова потянулась к карману, нащупала ключ. И в тот самый момент, когда пальцы обхватили холодный металл, в ушах, поверх грохота колёс, отдался короткий, сдавленный звук. Совсем как тогда, за дверью.

Детский смех.

Одну секунду. Не громче биения сердца.

Луиза резко открыла глаза, обернулась. Вагон был почти пуст. Пара сонных пассажиров в дальнем конце. Кондуктор, проходивший по коридору. Никаких детей.

Это было в её голове. Эхо. Или… предупреждение.

Они не просто вычеркнули её из книги регистраций. Они вписали её в свою. И теперь, где бы она ни была, тонкая, невидимая нить связывала её с комнатой 217, с тем, что в ней обитало. Она увезла с собой не только ключ и обойную пыль. Она увезла с собой внимание.

Поезд нырнул в очередной туннель, и в кромешной тьме Луиза почувствовала себя полностью одинокой и беззащитной. Бегство не принесло свободы. Оно принесло понимание, что побега нет. Что бы ни скрывалось в «Амбер Отеле», оно уже выпущено на волю. И теперь оно было с ней. В её памяти. В её страхах. В тихом смешке, застрявшем где-то в извилинах сознания.

Лондон ждал впереди, огромный, безразличный, полный своих шумов и забот. Но для Луизы Браун он больше не был домом. Домом теперь было тихое, тёмное место за дверью, которой не существует. И ключ от него – у неё в руке. Не для того чтобы открыть. Для того чтобы напоминать. Напоминать, что игра только началась, и ход – снова за ней.

Когда поезд наконец вполз под своды вокзала Кингс-Кросс, уже начинался предрассветный час. Лондон встретил её привычным гулом, но теперь этот гул казался не защитным шумом цивилизации, а тревожным, чужим гулом. Луиза вышла на платформу, и усталость навалилась на неё такой тяжёлой волной, что на миг она готова была опуститься прямо на чемодан. Она уехала. Но бегство было горьким, и паника не отпускала, цепляясь холодными когтями за рёбра.

Она уже собиралась поймать кэб, когда увидела знакомую фигуру, прохаживающуюся у входа в зал ожидания. Тётя Изабелла. Не мать – мать была мертва. Тётя Изабелла. Её лицо под тёмной вуалью шляпки было бледным и напряжённым.

– Луиза! Слава богу! – Тётя Изабелла почти побежала к ней, и её объятия были крепкими, но дрожащими. – Я так волновалась.

Голос тёти Изабеллы, обычно такой весёлый и твёрдый, звучал с непривычной дрожью. Луиза почувствовала, как в горле встаёт комок. Вот он – единственный человек, который мог если не понять, то хотя бы не осудить её сразу.

– Тётя, – прошептала она, с трудом сдерживая слёзы. – Я… Мне нужно поговорить.

Изабелла отстранилась, пристально посмотрела на её лицо, и в её глазах, обычно таких живых, мелькнуло нечто знакомое Луизе – тень старого, глубокого страха.

– Конечно, дитя моё. Конечно. Мой кэб ждёт.

Дорога до уютного, немного старомодного дома Изабеллы в Блумсбери прошла в молчании. Тётя не расспрашивала, лишь держала племянницу за руку, и её пальцы были холодными. Луиза смотрела в окно, но видела не улицы, а тот безупречный, лживый коридор, узкую дверь и холодные глаза Элизабет Стерлинг.

В гостиной Изабеллы, среди любимых безделушек и книг, за чаем с крепким, почти лечебным виски, Луиза наконец начала говорить. Сначала сбивчиво, потом всё увереннее. Она не стала приукрашивать или пытаться звучать рационально. Она рассказала всё: о творческом тупике, о материных историях, о приезде, о ледяной хозяйке, о тяжёлом ключе, о потоке слов, который не был её, о ночных шагах и смехе, о разбитом зеркале. И, наконец, об утре – о Люси Фурнье, о «гардеробной», о том, как у неё на глазах стёрли целую комнату из реальности.

Изабелла слушала, не перебивая. Её лицо становилось всё бледнее, а когда Луиза упомянула название отеля, она закрыла глаза, будто от боли.

– «Амбер Отель», – прошептала она, когда Луиза замолчала. – Так ты всё-таки поехала туда. Я чувствовала… Я боялась этого, когда ты заговорила о Йоркшире. Я надеялась, что ты просто нашла другое место.

– Ты была там, – не спросила, а констатировала Луиза. – С мамой.

Изабелла кивнула, её руки сжимали чашку так, что костяшки побелели.

– Была. Много лет назад. Твоя мать… Кэтрин… она тогда работала над своей первой серьёзной вещью. Романом. И она тоже услышала какие-то слухи об этом месте. О его странной атмосфере. Она решила, что это будет идеальным местом для вдохновения. Я поехала с ней. – Она замолчала, глотая воздух. – Мы пробыли там три дня. На третий день… с Кэтрин что-то случилось. Она не была собой. Говорила о зеркалах, о тенях, о том, что за ней следят. Писала лихорадочно, почти без остановки, но потом рвала написанное. В последнюю ночь она закричала. Просто закричала посреди ночи, не просыпаясь. Больше я не могла. Я уложила её, полубессознательную, в карету и увезла. Она потом долго болела. И никогда больше не писала тот роман. А об отеле… мы поклялись никогда не вспоминать.

– Но мама вспоминала, – тихо сказала Луиза. – В бреду, перед смертью. Она предупреждала меня.

– И правильно делала, – голос Изабеллы стал резким. – Это проклятое место, Луиза. Оно… оно высасывает что-то из людей. Особенно из таких, как вы с матерью. Из тех, кто умеет слушать тишину и видеть то, чего не видят другие. И те люди, которые им управляют… Стерлинг… Я видела её тогда. Молодую, но уже такую же холодную. Как статуя. Она что-то охраняет там. Или кого-то.

Луиза вытащила из кармана ключ и положила его на стол между ними. Изабелла вздрогнула, отшатнулась, будто от змеи.

– Они пытались убедить меня, что этого номера не существует. Что это просто старая ошибка. Но он существует, тётя. Он существует, и у меня есть ключ. И есть вот это. – Она достала бумажный фунтик. – Частица с того места. Они заклеили дверь, но не идеально.

Изабелла с ужасом смотрела на улики, а потом медленно подняла взгляд на племянницу. В её глазах боролись страх, жалость и нечто новое – уважение.

– Что ты собираешься делать, дитя моё? – тихо спросила она.

Луиза глубоко вдохнула. Теперь, выговорившись, её собственный план обрёл чёткость.

– Я не могу просто забыть. Они что-то скрывают. Что-то связанное с мамой. И теперь – со мной. Я не буду лезть обратно в эту берлогу. Но я собираюсь узнать о ней всё. Всё, что можно найти здесь, в Лондоне. Архивы, старые газеты, любые упоминания о «Амбер Отеле», о семье Стерлинг, о происшествиях там. И… о маминой поездке. У тебя остались её вещи с тех пор? Бумаги?

Изабелла долго смотрела на неё, а потом медленно кивнула, словно принимая неизбежное.

– На чердаке. Старый сундук. Я никогда не решалась его разбирать. Боялась того, что найду. – Она протянула руку и накрыла своей холодной ладонью руку Луизы, лежавшую рядом с ключом. – Но если ты решилась… я помогу тебе, Лу. Твоя мама была мне очень дорога. И я не позволю этому месту забрать и тебя. Ни физически, ни… душевно.

Луиза впервые за несколько дней почувствовала не призрачное облегчение бегства, а твёрдую почву под ногами. Она была не одна. И у неё была не только тайна, но и цель. У неё было начало расследования. И первая ниточка вела не в йоркширские туманы, а на пыльный чердак дома тёти Изабеллы, к сундуку с призраками прошлого.

Глава 8

Возвращение к истокам

Дом, казалось, втянул в себя весь сентябрьский туман и не собирался его выпускать. Тишина, воцарившаяся в его стенах после отъезда из «Амбер Отеля», была не мирной, а густой, принудительной, словно вату, пропитанную парафином, заложили не только в уши, но и в самую душу. Луиза Браун превратилась в призрака в собственном доме.

Она не выходила. Сама мысль о том, чтобы повернуть тяжелую латунную ручку входной двери, вызывала у неё физическую тошноту, сжимая горло комом. Выход был заражённым пространством, где за каждым углом, из-за ветрового стекла каждого проезжающего «Паккарда» или «Де Сото», могла выглянуть улыбка Люси Фурнье или ледяной взгляд Элизабет Стерлинг. Провизию она заказывала по телефону, а платила и передавала списки через соседку, миссис Эдит Хендерсон. Пожилая леди, чьё лицо было изрыто морщинами, как старая географическая карта, сначала качала головой, видя в этом каприз молодой писательницы, но после того, как Луиза, бледная, с горящими лихорадочным блеском глазами, объяснила, что восстанавливается после тяжелого нервного истощения и доктор прописал полный покой, – прониклась материнской жалостью. Каждые три дня у чёрного почтового ящика с орлом появлялась плетёная корзинка, накрытая клетчатой салфеткой. Яйца, хлеб, банка солонины, иногда кусок твёрдого сыра. Звонок в дверь заставлял Луизу, затаив дыхание, прильнуть к боковому оконцу в гостиной. Она следила, как корзинка появляется, как фигура миссис Хендерсон в клетчатом пальто удаляется, лишь тогда выпуская из лёгких задержанный воздух. Каждый такой звонок был миниатюрным сердечным приступом.

И всё же, в этом добровольном заточении, с ней происходило нечто парадоксальное. Творческий блок, мучивший её месяцами, рассыпался в прах. Но цена оказалась чудовищной. Она не писала – она изрыгала текст. Её пишущая машинка «Андервуд №5», доставшаяся от отца, стучала теперь не просто регулярно, а с какой-то одержимой, пулемётной скоростью, заполняя ночи своим металлическим треском. Героиня её нового романа, светская львица Виктория Рэй, отправившаяся в загадочный шотландский замок, чтобы развеять скуку, претерпела жуткую метаморфозу. Любопытство сменилось паранойей, азарт расследования – животным страхом. Замок на страницах дышал, жил своей враждебной жизнью. Шаги в пустых галереях не просто раздавались – они преследовали, настигали, обгоняли. Портреты в золочёных рамах не просто смотрели – они подсматривали. Зеркала в затемнённых будуарах отражали не Викторию, а какие-то искажённые, ускользающие тени. Луиза не выдумывала атмосферу. Она, с холодным, почти клиническим ужасом, транскрибировала собственные ощущения из номера 217, доводя их до гротеска, до предела. Писала о том, как стены смыкаются, как воздух становится тяжёлым и липким, как знакомые предметы – чернильница, перо, книга – внезапно обретают зловещую, не свою сущность. Она ловила себя на том, что её собственный страх, её паранойя, вывернутые наизнанку и спроецированные на героиню, обретали на бумаге пугающую убедительность. Это был не творческий процесс, а экзорцизм, и демоном был её собственный, только что пережитый, опыт.

Единственной связью с внешним миром, помимо доброй миссис Хендерсон, стал голос её редактора, Маркуса Финча. Его звонки по чёрному дисковому телефону в прихожей были как вести с другой планеты – шумной, деловой, нормальной.

«Луиза, дорогая моя! – гремел в трубке его бархатный баритон, привыкший командовать и вдохновлять. – Получил новую порцию главы. Читал при свете настольной лампы и, клянусь, у меня трижды спина холодела! Это же чистейший, выдержанный психоз в прозе! Ты нашла свою жилу, девочка! Такой напряжённой, гипнотической прозы у тебя ещё не было. Издательство будет в восторге!»