Травница и витязь

Замолчав, наместник огляделся. Нашел лавку и грузно на нее опустился, чтобы отдышаться.

— Ты! — рявкнул на Мстиславу и вытянул ноги. — Омой мне сапоги.

Она вздрогнула и вскинула голову. Коса ее растрепалась, и часть прядей выбилась, и упала ей на лицо, завесив глаза. Она обожгла Велемира лютым взглядом, в голове мелькали картинки-воспоминания, и все смешалось у нее сейчас. Как жила раньше, как живет теперь.

Мстислава хотела бы плюнуть наместнику на его клятые сапоги. Задрать голову и рассказать, кто она. Кем была. Кто есть. Несмотря на убогую избу, серую рубаху и то, как унизил ее Велемир.

Но позади на лавке хрипел дед Радим, в подклети прятались двое чужаков, а за спиной дрожал младший брат.

И потому она кивнула, на деревянных ногах поднялась и пошла за миской с водой, и в спину ей летел хохот Велемира.

— Ух, как зыркнула на меня глазищами! Тебя тоже поучу, девка, как вернусь.

Она сбилась с шага и замерла на мгновение, но затем слепыми руками нашарила тряпку и вернулась, опустилась на пол рядом с Велемиром.

— Мстиша... — выдохнул Лют шепотом, так, что наместник не услышал, и присел подле нее, забрав из рук миску. — Давай я.

Она бездумно кивнула.

Но забава скоро наскучила Велемиру. И потому он вскочил, когда Лют взялся обтирать второй сапог, перевернул напоследок миску с грязной водой и окинул избу цепким взглядом.

— Все у меня вот здесь будете, — погрозил кулаком, сунул его под нос старосте Втораку и вышел прочь.

Когда хлопнула дверь, в горнице стало так тихо, что стук собственного сердца показался Мстиславе оглушающим. Она посидела еще немного на полу, слепо разглядывая дрожащие руки, а потом опомнилась и метнулась к деду Радиму.

Тот хрипел, откинувшись на спину.

— Мстишенька, голубка... — узнав ее, открыл глаза и зашарил старческой ладонью по груди.

Закусив губу, Мстислава помогла ему ослабить завязки и сдвинуть ворот рубахи. Дед Радим скользнул под него рукой, а, вытащив что-то, вложил кожаный мешок в окаменевшие пальцы травницы.

— Грамотка... сохрани... голубка... — пробормотал побелевшими губами.

Вздохнул в последний раз и затих. Мстислава, которая уже умылась слезами, разлепила мокрые ресницы и осторожно тронула старика за плечо.

— Дедо?..

Где-то сбоку всхлипнул Лют.

Оба не услышали, как за их спинами с тихим шелестом приподнялась крышка в подклеть, и в горницу вылез сперва Вячко, а после подал руку Яру. Чужаки застыли прямо там, где стояли, осматривая разоренную, поруганную избу. Они слышали каждое слово, каждое ругательство, сорвавшееся с языка наместника, которого прежде считали своим.

Таким же, как и они.

Нахмурившись, Вячко скользнул взглядом по перевернутой миске и грязной тряпке, по выпотрошенным полкам, по разбросанным на полу пожиткам. Затем зацепился за старика на лавке и рыдавших рядом с ним Умилу и Люта. Он подошел поспешно и склонился над лицом деда Радима, пытаясь уловить дыхание.

Но тот больше не дышал.

У травницы дрожали плечи, все тело сотрясалось — так горько и безутешно она рыдала. Растрепавшаяся коса вилась по спине и ниспадала почти до пола, воротник рубахи был порван и сдвинут, из-под прорехи прямо на Вячко смотрели следы от чьей-то жесткой хватки.

Несложно было догадаться.

Плач Умилы, которая хватала старика за руку, словно был тот веревкой, удерживавшей ее на плаву, рвали Вячко душу. Он протянул ладонь, желая коснуться, утешить, но та, едва почувствовав, рванула в сторону, отпрыгнула от чужака и от лавки и вызверилась на мужчину.

— Не трогай меня! Это все из-за тебя, из-за вас! — просипела Мстислава сорванным голосом, озираясь по сторонам, словно тень наместника Велемира все еще довлела над нею.

На одной щеке у нее вспухла ссадина, краешек губ был разбит.

— Ненавижу! — выкрикнула, стиснув кулаки, и вдруг метнулась прочь из избы — только дверь хлопнула.

Перепуганный Лют рванул за нею.

— Мстиша! — еще и окликнул не тем именем.

Но Мстислава уже не слышала.

Вылетев во двор, она жадно вдохнула воздуха и побежала куда глаза глядят. Оставаться в избе, подле деда Радима не было мочи. Ноги сами принесли ее на околицу поселения. Там в канаве по-прежнему жалобно поскуливал щенок. А вокруг было тихо и темно. Наместник и его люди уехали, и жители попряталась по избам, напуганные.

Жалеть поневу было уже без толку, и потому Мстислава сползла вниз прямо по траве и мокрой земле. Она почти ничего не видела, но почувствовала, когда влажный нос ткнулся ей в ладонь.

Слезы брызнули из глаз, и она на ощупь схватила щенка и прижала к груди.

— Тише, тише, мой маленький. Тише, — зашептала, успокаивая.

Щенок благодарно лизнул сперва нос, затем щеку. Словно почувствовав ее слезы, вновь тонко, жалобно тявкнул.

— Ну все-все, — заворковала как над ребенком. — Не буду больше плакать. Не буду.

С третьего раза ей удалось выбраться из оврага. По-прежнему держа щенка у груди, Мстислава побрела в избу. Она прошла по мосткам, перекинутым через ручей, и обогнула лесную опушку, когда увидела вдали светлое пятно. Но отчего-то не испугалась. Верно, бояться уже не осталось сил.

А приблизившись, разглядела чужака по имени Вячко. Тот стоял недалеко от избы и всматривался в лес.

Словно кого-то ждал.

Когда Мстислава с ним поравнялась, внутренне вся съежилась и еще крепче прижала щенка к груди. Вячко окинул ее взором, который у нее не получилось истолковать. Про щенка ничего не сказал, лишь сильнее свел на переносице брови.

Она хотела бы проскользнуть мимо, но замерла перед крыльцом, словно силы разом ее покинули. Изба, которая была им худым, но домом долгие четыре зимы, быть им перестала. От мысли, что в горнице лежал на лавке дед Радим... лежал и не дышал... у Мстиславы все внутри скручивалось в тугой узел.

Она ведь повидала немало смертей. То побоище не забудет до последнего своего вздоха. Отец, мать...

Но нынче не могла и шагу ступить.

Чужак же не уходил — словно нарочно. Топтался за спиной, и Мстислава всей кожей ощущала его дыхание. Его самого... А он молчал, словно понимал ее. И даже не торопил.

— Когда отца убили, — обронил вдруг хрипло, и в тишине ночного леса его голос прозвучал раскатом грома, — я знал себя виноватым. Но ты... ты себя не кори.

Мстислава поежилась, потому что по плечам и спине россыпью пробежали мурашки. Она вздохнула и умудрилась кивнуть, так и не подняв головы.

Припомнила, что бросила в сердцах Вячко в лицо и не стала повторять. Коли и была на ком вина, так на наместнике Велемире... чтоб отвернулся от него Бог-Громовержец Перун, чтоб его род не узнал продления.

Сжав зубы, Мстислава, наконец, отыскала силы и поднялась на крыльцо. Вновь подметила свежепочиненную ступень... Кому теперь это нужно...

Едва вошла, взгляд сразу метнулся к деду Радиму. Того уже уложили ровнее на лавку и с ног до головы укрыли белым полотнищем. Щенок, завозившись в руках, отвлек травницу. Она моргнула и опустила его на пол. Оба — и брат, и второй чужак — прикипели к нему изумленными взглядами.

— Откуда ты его взяла? — выдохнул Лют и подорвался с лавки, подошел поближе и сел на корточки, чтобы погладить.

Щенок, радостно тявкнув, подставился под протянутую ладонь.

— Его тоже наместник Велемир обидел, — тихо сказала Мстислава.

Пока ее не было, в избе малость прибрали. С пола подняли все сорванное и разбитое, и теперь уцелевшая посуда, связки сухих трав, ее горшочки и мешочки вразнобой лежали на столе. Она подошла и задумчиво обвела пальцами пузатый бок. Она помнила, как ходила в лес, собирала и сушила каждую травинку. Как толкла и перетирала, как варила снадобья — в точности, как учила матушка...

— Я воды из ручья принес, — Вячко указал ей на ведро у печи.

Ресницы у Мстиславы дрогнули, и она впервые посмотрела ему в глаза.

— Благодарю...

— Как станем его звать? — спросил Лют, забавляясь со щенком.

— Ты ему сперва водицы налей. И пожевать дай, — добродушно присоветовал Вячко.

Мстислава, зачерпнув немного ушатом, скрылась за занавесью, которую также вернули на прежнее место: между печью и стеной. Там она смысла слезы и кровь, пригладила, наконец, косу, о которой позабыла. И даже не устыдилась тому, как ходила на глазах у двух чужаков.

Сил не было. На месте сердца тлело пожарище, а грудь, напрочь, была словно покрыта толстой ледяной коркой. Она ничего не чувствовала. Ни боли, ни горя, ни усталости.

Лишь выжженную пустоту.

Когда вышла из закутка, то увидела, что и брат, и оба чужака уселись за стол — на дальнем краю, где ничего не лежало.

Вячко смерил ее взглядом.

— Надобно нам поговорить, — и подбородком указал на лавку.

«И впрямь», — согласилась Мстислава и заставила себя пройти к столу мимо деда Радима.

Сердце сжалось, и невольно она поднесла ладонь к груди, растерла, словно это могло как-то облегчить боль. Заерзав, Лют подвинулся, и она села на лавку рядом с ним. Оба чужака оказались напротив.

Все виделось таким чудным, что где-то глубоко внутри еще горела искорка надежды: вдруг ей приснился дурной сон? Вот-вот откроет глаза, и кошмар окажется маревом?..

Ну, где это видано, чтобы мальчишку вроде Люта за один стол сажала со взрослым мужем? Как равного. Еще и к разговору приглашали...

Такое только во снах и случается!..

Мстислава почувствовала, как к ногам подошел и завозился щенок. Он был теплым, и это немного согрело ледяную глыбу, застрявшую у нее в груди. Сморгнув глупые слезы, она вцепилась ладонями в лавку.

— Кто вы такие? — спросила, потому что Вячко медлил.

Лишь глядел на нее.

— Отчего наместник так лютовал? — прибавила тише и повела плечами, пытаясь подавить дрожь.

И Вячко, и Яр обменялись быстрыми взглядами. Ей даже помстилось, что старший ударил младшего по ноге, когда тот вознамерился ответить, и заговорил сам.

— Мы — дружинники, а не лихие люди. Тут наместник Велемир солгал. Он о многом солгал, — сказал и стиснул на столе кулаки.

Мстислава проследила, как напряглись, надулись жилы и отвела взгляд. Другой кулак еще долго будет являться ей в кошмарных снах.

— Мы шли в Новый град. У нас... дело там.

Он вновь не говорил всей правды. Она и не ждала. И, верно, даже не хотела ее слышать. Коли наместник сам явился за ними и лютовал, потому что не нашел — страшно и помыслить было, что за мужей она по дурости пустила под свою крышу.

Вячко навалился грудью на стол, подался вперед, словно хотел сказать что-то еще. Но вдруг осекся и резко мотнул головой.

— Вам нельзя здесь оставаться. Коли вернется Велемир...

Мстислава крепилась, но все же не совладала с собой. Вздрогнула и обхватила ладонями предплечья, пытаясь не то согреться, не то обнять саму себя.

— То станет лютовать намного, намного хлеще, — жестко договорил Вячко.

Она обожгла его взглядом. Словно она сама не разумела! Нашто пытался испугать ее?.. Куда уж сильнее, она и так тряслась. Корила за слабость, но все одно — дрожала.

— Это наш дом.

Мстислава молчала слишком долго, и Лют решился заговорить.

— Больше нет, — еще жестче отрезал чужак.

— Куда же мы пойдем... — совсем растерянно прошептал мальчишка.

— Идемте с нами. В Новый град.

У нее вся кровь отхлынула от лица. Хорошо, что вцепилась пальцами в лавку, иначе непременно пошатнулась бы. Лют рядом тоже взметался, обеспокоенно повернулся к сестре. И Вячко не отводил от нее душащего, давящего взгляда.

— Мы проводим, там подсобим, — добавил молчавший до того Яр. — Не бойся. Мы не обидим.

Крылья носа у Мстиславы затрепетали, и она почувствовала, как губы кривит злая усмешка. Пожалуй, она наместника Велемира страшилась меньше, чем вернуться в Новый град. Пока пыталась отдышаться, вспомнила, как дрожащими руками дед Радим сунул ей кожаный мешочек.

Поглядеть бы на ту грамотку...

— Нет, — она решительно пресекла свои размышления. — В Новый град мы не пойдем.

Лют дернулся, но смолчал. Лишь уронил на грудь голову, и темные волосы закрыли лицо и влажно блестящие глаза.

— Велемир воротится, — сказал Вячко.

Как будто она забывала!

Невольно, самым краешком сознания Мстислава отметила, с какой легкостью чужак звал наместника на имени. Не прибавлял ни «господин», ни хоть бы «наместник»... Неужто были знакомы?..

Закусив губу, запретила себе даже думать об этом. Многие знания — многие печали, а у нее их на несколько жизней наберется.

— Идем с нами. Мы подсобим, — повторил Вячко, смягчив голос. — Ты обогрела нас. Не выдала. Спасла моего друга. Позволь отплатить за добро добром.

Мстислава отчаянно замотала головой.

— Здесь нам жизни больше нет, но и в Новый град с вами не пойдем. Расстанемся на перепутье, и будет с нас довольно.

Лицо у Вячко вытянулось, и он сузил глаза. Он себя еще сдерживал, а вот у второго, у Яра, она ясно увидела на лбу, какой дурной девкой он ее считал. С глупыми мыслями.

Но как бы они могли вернуться? Четыре зимы — не срок, и когда нужно, людская память — длинная. И она, и брат знают правду. Знают, кто убил отца-воеводу, кто стал предателем, кто выступал против ненавистного ладожского князя Ярослава, чей наместник творил с людьми такие непотребства...

Их убьют, едва они ступят за ворота. Или сотворят что-то похуже.

Нет.

Лучше начать с начала.

Вновь.

Коли не обманывают ее чужаки, коли и вправду хотят отплатить добром за добро, то согласятся и проводить, куда она скажет, и дать с собой немного серебра.

Уж на этот раз заберутся они с Лютом далеко-далеко. Туда, где даже слух о Новом граде их не достанет.

— Добро, — Вячко разжал кулак и слегка стукнул по столешнице ладонью. — Медлить особо нельзя, но и спешить... Яру бы еще пару дней, чтоб на ноги встал.

— Я могу уйти хоть утром, — буркнул тот угрюмо.

— ... да и старика вашего нужно предать земле, — железным голосом закончил Вячко, словно никто его не перебивал.

— Огню, — тихо поправила Мстислава.

— Что? — оба чужака посмотрели на нее.

— Деда Радима нужно предать огню, — сказала и замолчала.

Сжигали на костре лишь воинов и князей, она знала. И знала, что ее слова сызнова могли показаться им глупой блажью, бабской причудой. Или — того хуже — выдать их тайну.

Но Мстислава не сумела заставить себя промолчать. Дед Радим был воином, верно служил ее отцу, спас их с братом, защищал и оберегал до последнего...

Как отказать ему в последней почести? Как не проводить к Перуну так, как требовал обычай?

— Добро, — повторил Вячко. — Предадим огню.

На Мстиславу он глядел так пристально и пронзительно, что она поежилась.

Кметь с косой I

Погожий осенний день клонился к закату. Чеслава стояла на просторном гульбище* ладожского терема и дожидалась мужа — воевода Буривой все возился с мальчишками из детских, обучал особым воинским премудростям, а те облепили его и никак не желали отпускать.

Мужа.

Четыре зимы прошло, а словно по-прежнему казалось непривычным. Как и простой белый убрус, под которым воительница прятала теперь пшеничные, жидкие косы.

С тех пор как князь Ярослав уехал в Степь с младшим сыном, забрав дОбрую часть войска, наставников для мальчишек поубавилось. Никто их особо по подворью не гонял, отроки да молодые кмети, оставшиеся на Ладоге, все норовили поскорее улизнуть из терема, уйти в городище, поглядеть на торг, погулять с красивыми девками — вот-вот начнется горячая пора осенних и зимних посиделок...

Уезжая, Ярослав Мстиславич оставил Чеславу за старшую в дружине. Иной раз она думала, что за неполных две седмицы слишком уж сильно ослабила вожжи того и гляди разбалует молодцев. А потом думала, что нечасто им выдавалась такая спокойная пора.

И даже в Степь князь отправился не столько сражаться, сколько повидать старшую дочь с мужем да поглядеть на внучку. А еще поучить ратному делу младшего сына Мстислава.

Потому провожали его весело, и даже жена, княгиня Звенислава Вышатовна, слез не лила и почти не тревожилась за мужа.

В Новом граде все было тихо, исправно ладожскую казну пополняло серебро от купцов, платились сборы да пошлины, и постепенно отстраивались ладьи, которые Ярослав хотел занять торговлей и пойти вниз по рекам Волхв да Ловать. Вскоре доберется до Нового града Крутояр, передаст воеводе Стемиду княжескую волю, изберут новых посадников от Ладоги, сменят нескольких бояр в вече...

Чеслава встрепенулась и поправила повязку, за которой прятала выбитый глаз. Ее старая рана. Затем услышала за спиной шаги и не стала оборачиваться, узнав княгиню Звениславу. Та остановилась рядом с воительницей и сказала, лукаво улыбнувшись.

— И не припомню, видела ли я тебя прежде столь довольной. Даже на свадебном твоем пиру.

Они были... подругами с княгиней. Хотя семнадцать зим назад, когда впервые Звенислава переступила порог ладожского терема, о таком помыслить не могла ни одна из них.

Чеслава лениво повела плечами.

— Осень нынче славная.

Жаль только, на погоду напоминали о себе старые раны. Чем ближе к зиме да ледяным ветрам, тем сильнее болели шрамы.

Княгиня кивнула сперва, но затем нахмурилась и вздохнула.

— Только за сына тревожусь.

Чеславе не нужно было спрашивать, чтобы догадаться, что говорила она о Крутояре. Не о младшем Мстиславе, который с отцом почти две седмицы назад уехал в Степь.

— Вячко присмотрит за ним до Нового града. А там уже воевода Стемид подхватит, — сказала она.

Звенислава кивнула, и тонко зазвенели усерязи* на ее жемчужной кике*.

— Он в ссоре уехал с отцом. Недоброе предзнаменование. Ярослав с ним слишком крут.

Чеслава покосилась на княгиню и придержала мысли при себе. Кровь кипела у княжича в голове, а разума обуздать свою горячность пока не хватало. Вот он сперва делал и говорил, а уж после думал. Надо бы наоборот.

Впрочем, у нее самой целая дюжина таких молодых да горячих нынче в подчинении ходила. И порой она не знала, что с ними делать.

— Поскорее бы пришли на торг норманнские ладьи, — вновь вздохнула княгиня. — Может, Мирошка прислала бы весточку. Как она там, уж четвертая зима как мужатая, а дитя все нет.

Мирошкой княгиня ласково звала свою падчерицу, дочь мужа от первой жены. Нынче та откликалась на Яромиру Ярославну и жила в далекой стране норманнов, женой Харальда конунга по прозвищу Суровый.

— Она мужа-то, почитай, не видит, — хмыкнула Чеслава. — Какое уж тут дитя, когда конунг в морских походах сражается за Север?

Княгиня Звенислава не успела ответить, потому как распахнулись ворота, что вели в терем, и на подворье показался запыхавшийся дозорный.

— Наместник Велемир едет, — выпалил он, едва коснувшись сапогами земли.

Чеслава уже заспешила ему навстречу, привычным жестом поправив воинский пояс. Она слышала за спиной торопливые шаги: подхватив юбки, за ней пыталась угнаться княгиня.

— С кем он? Неужто княжич возвращается? — спросила воительница, норовя за суровым голосом скрыть растерянность.

— С небольшим отрядом. Я шестерых насчитал, — тут же отозвался дозорный.

И в сердце Чеславы противной, скользкой землей шевельнулась тревога. Она обернулась посмотреть на встревоженную княгиню и заставила себя резко выдохнуть. Следовало успокоиться, никакой беды пока не приключилось.

Мало ли зачем пожаловал в терем наместник.

Вот именно — немного здесь у него сыщется дел.

— Спешат так, что того и гляди лошадей загонят, — решил поделиться шибко словоохотливый кметь, и Чеслава шикнула на него, да было поздно.

Звенислава Вышатовна все услышала.

Для добрых вестей никто не станет загонять коней.

— Что приключилось?

Стыдно было признаться, но, услыхав голос мужа, Чеслава почувствовала себя поспокойнее. Теперь ей было с кем разделить ношу.

Воевода Буривой шагал к ним, привычно опираясь на палку. Одной ноги у него не было — лишился в битве под стенами Нового града — и заместо нее в землю также упиралась деревяшка. Он давно уже привык и ходил быстро, умело, но сердце у Чеславы частенько щемило.

За воеводой веселой гурьбой семенили безусые мальчишки. Все клянчили, чтобы их еще поучили.

— А ну, ступайте отсюда! — прикрикнула на них Чеслава и, немного выждав, повернулась к мужу. — В терем торопится наместник Велемир.

Буривой моргнул, удивившись. И спросил ровно то же самое, что спросила воительница чуть раньше.

— С княжичем? Приключилось что?

— Если бы... — она мотнула головой.

Но долго гадать им не пришлось, и уже вскоре в воротах появился жеребец наместника. Конь и впрямь был вымотан, шея вся взмылена, грудь ходила ходуном. Соскочив на землю, наместник быстрым взглядом окинул подворье и заспешил к Чеславе.

Они уже стояли не втроем. Слухи про приезд Велемира разошлись быстро, и перед теремом столпилось немало людей.

— Государыня, — наместник поклонился сперва княгине, затем перевел взгляд на воительницу, которую князь Ярослав оставил старшей в дружине. Он облизал сухие губы и с трудом сглотнул. — Чеслава, — склонился уже едва-едва.

Та хмыкнула, но не подала виду и повнимательнее присмотрелась к Велемиру.

— Что приключилось? — спросила жестко, потому что устала гадать. — Отчего ты один? Без княжича?

У нее в голове не укладывалось, отчего бы наместнику, который должен был привечать Крутояра по пути в Новый град, вдруг втемяшилось загнать лошадей, спеша на Ладогу.

И тогда на лицо Велемира легла черная тень, и княгиня Звенислава шумно втянула воздух носом.

— Пропал княжич, — обронил наместник и опустил голову. Светлые волосы, которые тот подвязывал на лбу богато расшитой лентой, упали на лицо, скрыв его глаза.

— Как пропал? — переспросила Чеслава.

И осердилась.

— Чего ты тянешь? Сказывай, как было! — выкрикнула она, чтобы перебить гул и шум сторонних голосов.

— Идем в терем, — тихо отозвался Велемир. — Не для чужих ушей.

— Здесь нет чужих, — мотнула головой Чеслава и вновь поторопила наместника. — Говори же!

— На охоте пропал, — скрепя сердце обронил тот и оправил рубаху, выбившуюся поверх воинского пояса.

Аксамит так и норовил выскользнуть, как туго его ни прижимай.

— Крутояр Ярославич приехал когда, был лицом уж больно смур, — принялся рассказывать Велемир. — Решил задержаться, передохнуть. Услыхал от кого-то, что мы с дружиной на охоту через одну-другую седмицу собирались, и возжелал.

— Так рано же, — нахмурился молчавший воевода Буривой. — Самцы еще лютуют.

Наместник развел руками.

— Он — княжич. Я о том же ему толковал, но слово мое его не удержало, — Велемир стиснул кулаки и воскликнул в сердцах. — Лучше бы он на меня разгневался, лучше бы, как обещал, Ярославу Мстиславичу поклеп навел...

— Что?.. — выдохнула потрясенная Чеслава.

Она скользнула взглядом по лицам толпившихся вокруг и заскрипела зубами.

— Идем-ка в терем, наместник, — молвила строго и первой развернулась.

И тут же встретилась глазами с княгиней, которая стояла ни жива ни мертва. Лишь побелели пальцы, в которых она отчаянно стискивала края свиты.

— Мой сын не мог такого сказать, — заговорила Звенислава Вышатовна, когда вдвоем с воительницей зашагали они в терем.

Следом потянулся наместник Велемир, который не прекращал себя корить, воевода Буривой и еще несколько десятников, что остались на Ладоге.

Чеслава промолчала. В княгине говорило материнское сердце. Она любила сына и мысли допустить не могла, что тот так бесчестно себя повел.

Но все они видели, как злился Крутояр, узнав о решении отца не брать его в степь. Как против горла ему стала поездка в Новый град. Как он смел спорить с князем на глазах ближников, на глазах бояр. Как дерзил ему, проявлял горячий норов.