Травница и витязь

Зашелестела дверь, и в горницу вернулся кметь, держа в руках ножны.

Тут-то княжич и залился краской жгучего стыда. Хорош воин! Как очнулся, ни разу о мече не спросил, не вспомнил даже!

Повернувшаяся на звук Умила выронила из рук горшок, когда увидела, что принес в ее избу кметь. Упав на дощатый пол, тот раскололся на множество мелких черепков. Мальчишка Лют подхватился с лавки и бросился к сестре, стал между нею и Вячко, словно намеревался защищать ее. Травница сжала его плечи ладонями и крепко притянула к себе.

Крутояру сделалось смешно, но веселье то было горьким.

— Зачем ты принес в избу мечи? — спросила Умила хрипловатым, испуганным голосом, не сводя с кметя настороженного, колючего взгляда.

Она даже не посмотрела на осколки, что валялись у нее под ногами.

— Чтобы было спокойнее.

— Кому? — шепотом тише шелеста травы выдохнула она.

— Мы не лиходеи, — вновь повторил Вячко.

Он стоял в дверях, словно не решался пройти.

— Мы не причиним никому из вас зла.

— Все так говорят! — вдруг сорвался на крик Лют, и травница тотчас зашипела на него, ущипнув за плечо.

Мальчишка осекся и замолчал, испуганно бегая взглядом с кметя на княжича.

— Так какому князю ты служишь, витязь? — с дальней лавки раздался хриплый голос старика.

Он только откашлялся и смог заговорить. Крутояр резко повернулся к нему: дед, в отличие от внуков, довольно улыбался, его глаза светились торжеством.

— Я сразу тебя разглядел. Сразу, — прибавил тот важно.

Вячко бросил на Крутояра быстрый взгляд и коротко мотнул головой.

— Мы не будем об этом говорить больше, — отрезал тот сурово. — Мечи останутся при нас. Так спокойнее будет всем, — и он покосился на Умилу, которая, вздернув подбородок, уже отвернулась к печи.

Кметь обождал еще немного, а затем подошел и опустился на лавку рядом с Крутояром, протянул ему двое ножен: с мечом да кинжалом.

— Прикопал их неподалеку на опушке. Мыслил, не понадобятся, — рассказал негромко.

Почувствовав ладонью знакомую рукоять, Крутояр воспрянул духом. Ништо, и не такие раны на нем затягивались. Зарастет и эта. Только побыстрее бы. Им нужно торопиться. Выбираться из этой глуши как можно скорее. Чтобы отправить весть отцу на Ладогу да воеводе Стемиду в Новый град.

Вскоре их начнет искать не только наместник Велемир. Они уже, верно, припозднились, и Стемид хватился отряда с княжичем. Вскоре слухи дойдут и до Ладожского терема…

Здесь Крутояр оборвал себя, приказав не думать. Отец отправился в Великую степь, он узнает не скоро. А вот матушка...

Княжич замер, словно его гром поразил, а затем повернулся к Вячко, который по-прежнему сидел на скамье.

— Отец ушел в Степь, — пробормотал он сквозь зубы, чтобы никто не подслушал. — Коли в княжестве предатели да заговорщики... коли они в тереме да дружине... ты должен оставить меня и вернуться на Ладогу. Ты должен предупредить...

— Нет, — отрубил Вячко. — Я тебя одного не оставлю. Отсюда мы уйдем вместе или не уйдем никак.

— Но заговор! — вскинулся было Крутояр, и тяжелая ладонь кметя опустилась ему на плечо, заставив замереть.

— Я тебе все сказал. Ты хоть и княжич, но в дружине твоего отца я — десятник и стою тебя выше.

Он взвился, но острая боль скрутила бок, заставив обессиленно рухнуть на лавку. Вячко сурово на него посмотрел.

— И не глупи, княжич. Не то свяжу.

***

Следующий день выдался для Крутояра самым тяжким. Гадкое такое чувство, когда вроде окреп уже и кажется, что горы можешь свернуть, а ноги не несут. Пять шагов — и все. Измученное тело требует отдых, голова начинает кружиться, и приходится искать лавку, обливаясь липкой испариной и ругая сквозь зубы клятое бессилие.

Травницы в избе не было уже с самого утра. Потом он услышал от Люта, что Умила отправилась в лес, собирать мох. Вячко взялся проконопатить им к зиме избу. А братца с собой не взяла, оставила приглядывать за лихими чужаками.

Строптивица им не доверяла.

Но от помощи не отказалась.

Крутояр, которого косые взгляды какой-то лесной девки задевали гораздо сильнее, чем следовало, пожаловался на ее дурной нрав Вячко. Княжич как раз преодолел себя и вышел аж на покосившееся крыльцо, глотнуть воздуха. С изумлением он увидел, что ладожский десятник, добрый, крепкий воин, валялся на земле и, бормоча ругательства, разбирал сгнившую ступеньку. Был он весь вымазан, рубаха испачкана, в волосах торчали щепки. Рядом с ним — рукой подать — лежали ножны с мечом.

— Она на тебя лютым волком глядит, а ты ей подсобляешь? — Крутояр неодобрительно покачал головой.

— Она тебя выходила, княжич, — кметь покосился на него, как на человека, который слаб умом.

И это было справедливо.

Но Крутояр не привык, чтобы девки на него глядели так косо. И потому насуплено дернул подбородком.

— А не пустила бы двух страшных чужаков в избу — и не ведаю, в каком бы овраге мы ночевали, — добавил Вячко и так на него посмотрел, что княжич решил больше о строптивой травнице не заговаривать.

Много чести для лесной девчонки!

Крутояр обернулся на дверь, чтобы убедиться, что плотно ее за собой прикрыл. Накануне они уже говорили об этом, но он все еще не был уверен, что Вячко рассудил правильно.

— Может, коли обойдется с наместником Велемиром, меня здесь оставишь, а сам на Ладогу поспешишь?

Утром от колодца Умила принесла чужие слова, что наместника в поселение ждали завтра к вечеру. Им повезло, что старая изба травницы стояла на отшибе, и за все время приходили сюда лишь те парень с девкой, которых слышал Вячко. Иначе нипочем бы им не укрыться от людей Велемира.

— Ты погоди еще, — Вечеслав отряхнул от щепок ладони и резво вскочил на ноги. — Неведомо, как все с наместником выйдет.

— Мыслишь, она нас выдаст? — тут же ощетинился Крутояр.

— Только на себя беду накличет, — Вячко отмахнулся. — Но в избе хорониться — опасно. В лес уйти, хоть бы и на одну ночь — так ты еле на ногах стоишь.

Княжич оскорбился до глубины души.

— Я сдюжу. Коли нужда будет, — обронил коротко.

— Я знаю, — кметь невесело усмехнулся. — Но чем быстрее ты оправишься, тем быстрее выдвинемся в Новый град. Что проку попусту раны твои бередить?

Он вздохнул и растрепал ладонью волосы, отливавшие на солнце медью.

Крутояр опустил голову. Он храбрился, вестимо, но Вячко был прав. После ночи в лесу отлеживаться ему на лавке три дня кряду. Он и нынче еле стоял и чувствовал, как по ногам разливалась слабость.

— Покличь Люта, пусть подсобит мне с крыльцом. Нечего без дела на лавке портки просиживать, — бодрый голос кметя выдернул его из невеселых дум.

На губах княжича мелькнула слабая улыбка. Он вернулся в избу за мальчишкой, а потом, заупрямившись, вышел следом за ним на крыльцо. Ништо, надо как-то обвыкать. Постоит еще немного, не переломится. Может, быстрее раны заживут. Лучше так, чем день-деньской на лавке валяться.

Лют принялся подсоблять, но нет-нет да и поглядывал жадно на ножны, которые лежали в шаге от крыльца. Пару раз голову так выкрутил, что диво, как шею себе не свернул.

— Вячко, — вскоре мальчишка осмелился попросить, — дозволишь... дозволишь на меч твой глянуть?..

Сказал и губы, пересохшие от волнения, облизал.

Крутояр хмыкнул. Сразу видно, родился и вырос среди простого люда, иначе бы знал, что никакой воин не позволит чужаку своего меча коснуться. Мало ли какие помыслы бродят у того в голове? Мало ли какие заговоры может нашептать?

В отцовской дружине от таких просьб сопливых мальчишек быстро отучали затрещинами. И потому у Крутояра дыхание сбилось, когда Вячко вместо тумака, помедлив и смерив замершего Люта внимательным взглядом, вдруг кивнул.

А потом и вовсе сказал.

— Бери.

Даже не передал ему ножны рукоятью вперед. Дозволил какому-то лесному мальцу прикоснуться к клинку!..

Княжич подался вперед, на миг позабыв и о ранах, и о боли, но сам натолкнулся на тяжелый взгляд Вячко. Тот едва заметно мотнул головой, и Крутояр, проглотив возмущение, также уставился на Люта.

Мальчика же с благоговейным трепетом приблизился к ножнам и опустился на землю. Сглотнул волнение — аж кадык дернулся — и протянул дрожащую ладонь, погладил витиеватый узор... Казалось, Лют не дышал. И забыл, что был не один, не чувствовал направленных на него взглядов. Все исчезло, мир вокруг померк — остался мальчишка и ножны. Он взял их и устроил себе на бедрах. Коснулся рукояти, поиграл пальцами — и Крутояр вздрогнул, узнав жест.

Он точно так же перебирал пальцы, когда брал за меч. Но то он... ему отец выструганную деревяшку еще в люльку положил. А Лют — мальчишка из избы на опушке леса...

А тот, наконец, набрался решимости и чуть выдвинул меч, обнажил сверкнувший даже в туманный день клинок. И зажмурился, словно ослепленный, и губы у него быстро-быстро зашевелились. Лют что-то бормотал себе под нос — очень тихо, слов было не разобрать.

Крутояр и сам задержал дыхание, наблюдая за мальчишкой. Тряхнув головой, он покосился на кметя. И удивился резкой перемене. Вячко сидел вроде бы расслабленно, но княжича не обманешь. Был его наставник напряжен, как перед битвой. Глаза прищурены, пристальный взгляд — прикован к одной точке, к Люту, который не мог насмотреться на клинок.

Вскоре мальчишка все же отмер. Поспешно задвинул лезвие в ножны, бережно вернул их на землю, откуда взял. Потом выпрямился, отряхнул руки о портки на бедрах и вдруг поклонился Вячко низко, почти до самой земли.

— Благодарю тебя, добрый человек, — выдохнул и сбежал в избу, никто и слова сказать не успел.

А когда дверь хлопнула, Вячко кивнул несколько раз, словно убедился в чем-то.

Травница II

На другой день, ближе к вечеру Мстислава отправилась в поселение. Староста Вторак велел, чтобы встречать наместника явились все. А еще хотела она обменять травяную настойку, которую сделала, чтобы одолеть лихоманку незваного гостя, на снедь.

В избе прибавилось едоков, но не работников. Приходилось стряпать на пятерых, и оба чужака, назвавшиеся Вячко и Яром, ели за семерых. Скудные припасы Мстиславы таяли на глазах, а сказать что-либо не позволяла гордость.

Отец любил говаривать, что гордость и честь — все, что остается у человека перед смертью. Его самого погубила честь. Пока выходило, что дочери уготована судьба страдать от гордости.

Если бы Мстислава была посговорчивее да поласковее глядела хоть на того же Славуту, может, и изба была к зиме добротно проконопачена, и козочку удалось завести, и снеди было в избытке.

Но ласково глядеть она разучилась четыре зимы назад, в Новом граде. Как и доверять.

Жених отучил.

Перехватив горшок, который прижимала к боку, второй рукой Мстислава поправила накинутый на плечи платок. Дни становились студеными, осень выдалась холодной, а ведь не минула еще и половина. Впереди же их ждала такая же холодная зима...

— Мила! — ее заметила и окликнула красивая, молодая женщина в нарядном платке. Она держала за руку мальчонку — того самого, который сунул ладошку в печь и которому травница варила мазь от ожогов.

— Насилу тебя догнала, запыхалась, — жена дядьки Молчана, Раска, приветливо ей улыбнулась. — Поблагодарить хотела за снадобье моему горемыке. Руки у тебя золотые, ему полегчало, едва я тряпицу приложила!

Мстислава улыбнулась и, поколебавшись, потрепала мальчонку по светлым волосам.

— Больше в печь ладони не суй, — сказала строго.

— А что это ты? Для кого? — Раска пошла с ней вровень и кивнула на увесистый горшочек.

— Да так, — Мстиша повела плечами. — Сготовила с избытком. Может, кому сгодится.

— Елкой пахнет как, — протянула женщина, принюхавшись. — Я помню, елка — она от лихоманки. Это кого у тебя прихватило? Неужто братишку?

Мстислава щелкнула про себя языком. Разболталась! Да и спутница ей уж больно глазастая да сметливая попалась.

— Деда Радима, — отговорилась совсем коротко.

— Да? — Раска бросила на нее косой взгляд. — А я его только по утру видала...

Во рту сделалось сухо-сухо, но травница велела себе улыбнуться.

— Да вот набегался в одной рубахе-то, а нынче лежит на полатях — а сам горячий, как печь!

— А-а-а-а — лоб женщины разгладился. — Ну, помогай Макошь.

— Благодарствую, — Мстислава перевела дух.

Благо вышли к середине поселения, где избы стояли кучно, и окружили их другие женщины и девки, и Раске нашлась собеседница посговорчивее. Мстиша же чувствовала, как под рубахой по хребту одна за одной скатились капли пота, который прошиб ее, когда Раска принялась расспрашивать.

Мстислава-то, вестимо, складно врать выучилась за четыре зимы. Коли жить хочется, то многое выучишь. Но прежде в избе могла она отдохнуть и не притворяться, а нынче дома стало так же страшно, как и везде.

Она шагала встречать наместника с упавшим сердцем. Люта брать не стала, чтобы присматривал тот за чужаками. Нынче себя корила: а коли обидят его? Мало ли что она услышит. Кого там разыскивают уж какой день по лесам, полям да деревням? И дураку ясно, что из-за пустяка наместник Велемир терем не покинул бы да на коня не забрался. Стало быть, приключилось что-то.

Но дурное ли? Хорошее ли?..

Люди, собравшись у избы старосты, гудели и переговаривались, без дела переступали с ноги на ногу. У Мстиславы руки давно затекли держать нелегкий горшок. Уж все было обсуждено: у кого как корова утром подоилась, кто сколько куделей выпрял, у кого после полевых работ прихватило поясницу, чья дочка миловалась на сеновале с парнишкой, за которого не была просватана...

Мстислава только по сторонам цепко глядела да, высмотрев Славуту, переходила подальше, от одной тесной кучки баб да девок к другой. Говорить с ним не хотелось отчаянно.

— А ну цыц! — во всю глотку рявкнул староста, когда вдали показался край личного стяга наместника Велемира.

— Ой, бабоньки, нынче на витязей полюбуемся, — пискнула одна молодка.

Мстислава хмыкнула и отвернулась. Она в свое время налюбовалась. Так налюбовалась, что вовек бы никого не видела.

— Молчи, дура! — прикрикнули на нее мужики. А следом почти сразу расправили пошире плечи да ноги расставили.

Наместник Велемир возглавлял конный отряд из дюжины воинов. Они остановились недалеко от толпившихся, и тогда вперед ступил староста Вторак и первым поклонился гостям.

— Здрав будь, Велемир Переславич, — зычно промолвил он и коснулся земли ладонью.

Ему вторили все жители поселения. Мстислава чуть горшок не выронила, пока гнула спину. Распрямившись, принялась украдкой разглядывать наместника и дружинников. Сердце тоскливо заныло. Когда-то простой люд так кланялся ее отцу. Когда-то витязи, что брезгливо морщились нынче, сворачивали головы ей вслед, а батюшка гонял их с подворья, чтоб не смели засматриваться на дочку.

Когда-то...

Пришлось до боли закусить щеки, чтобы прийти в себя.

Наместник Велемир был молод и пригож собой. Открытое лицо без шрамов — редкость для воина. Волосы цвета липового меда придерживала на лбу нарядная, шелковая перевязь. Плащ его не уступал, пожалуй, княжескому.

Вокруг полетели восхищенные бабьи вздохи. Красив. Чем-то напоминал Станимира, и Мстиславе захотелось сплюнуть себе под ноги.

Заместо, она лишь крепче перехватила горшок да прислушалась. Староста как раз окончил приветственные речи, на которые молодой наместник ответил устало и как-то недобро.

— Не заходил ли кто в деревню чужой, мужик? — спросил тот нетерпеливо, едва Вторак Младич умолк.

— Не видали, господине... — отозвался поспешно, но досаду скрыть не сумел.

Он-то, верно, чаял, что наместник с ним по-другому говорить станет. Потому и всем явиться велел, чтобы поглядели, как его милостью осыпят да обласкают.

Оказалось — глядеть станут на иное.

— Не брешешь? — Велемир Переславич нарочно потянул поводья, и жеребец под ним заволновался, переступил с ноги на ногу. — А коли по избам молодцев своих пущу? Девок ваших за косы оттаскаю?

Он прищурился, разглядывая толпу, и Мстислава поспешно опустила голову. Хорошо быть красивой, когда ты дочка воеводы. А когда — чужая, хилая девка без роду, без племени, и некому за тебя заступиться, то красота — проклятье.

— Что ты, что ты, господине... — совсем другим голосом заговорил староста. — Да мимо меня и мышь не проскочила бы, живу, почитай, подле большака!* Никак тут не пропустить.

— А они не дурни, чтобы по дорогам разгуливать. Лихие люди, все больше по лесам да околицам. Ну! — раскатистым громом прикрикнул вдруг наместник. — Кто у вас на отшибе живет?

Мстислава и осознать не успела, как в одно мгновение оказалась одна. Толпа вокруг нее расступилась, словно и не было никого, а на устах Велемира Переславича сверкнула хищная улыбка.

— Это что тут за краса? — протянул он с нарочитой ленцой и под улюлюканье своих молодцев плавно стек с жеребца и шагнул к Мстиславе.

Она стояла ни жива ни мертва. Только чувствовала, как пылали щеки.

— Это Милка, травница да сирота, — угодливо подсказал староста.

— Мила, стало быть. Милуша, Милена... — мягко ступая, Велемир шел к испуганной девушке.

Мстислава не поднимала взгляда, вцепившись в горшок до побелевших пальцев. Было ей страшнее, чем четыре зимы назад, когда в отцовский терем ворвались предатели да убийцы. Тогда в ней жила глупая, отчаянная надежда, что их спасут, защитят, оборонят.

Так оно и случилось, нашлись верные люди.

Нынче же... Нынче она была одна, и никто не придет и не спасет.

Она моргнуть не успела, когда наместник прыжком приблизился и схватил за косу, больно потянув. Мстислава неловко вскинула к волосам руки, выпустив горшок, и тот упал на землю, и снадобье болотного цвета вылилось на красивые сапоги Велемира.

— Ах ты дрянь! — крепко держа ее за косу, второй ладонью ударил по лицу наотмашь. — Косорукая тетеха! — еще одна пощечина пришлась на другую щеку.

Мстислава тонко вскрикнула. И от боли, и от обиды, и от ужаса, потому что лицо наместника исказила ярость. Три дня поисков ничего не дали, а тут под руку так удачно попалась деревенская девка. Еще и сапоги ему испачкала!

Велемир замахнулся и в третий раз, но все же не ударил.

— Где живешь? — спросил и сильнее сжал волосы в пятерне, пребольно натянув.

— На опушке... — выдохнула Мстислава, потому что отпираться толку не было.

— Показывай. Ну! — наместник сперва пихнул ее в спину так, что она едва не свалилась на землю, затем, забавляясь, перехватил косу и дернул.

— Ай! — вырвалось у нее невольно.

Откликом ей послужил громкий, раскатистый смех. Забава над безответной девкой многим пришлась по вкусу.

Но Мстиславе все же повезло. Наместнику быстро наскучило ее тянуть, и он просто шел рядом с ней, каменной хваткой сжав плечо. Она чувствовала, как на нежной коже расцветали синяки.

Отметины от его пальцев и даже ссадина на щеке от перстня не тревожили Мстиславу. Она шла, спотыкаясь, и молилась всем Богам, чтобы в избе кто-нибудь загодя их услышал. Чтобы двое чужаков укрылись в подклети.

Иначе... иначе она боялась помыслить. Лучше уж на меч упасть, чем испытать на себе гнев наместника Велемира.

Из оцепенения ее вырвал веселый лай, переросший в жалобный скулеж. Мужчина походя пнул щенка, который выбежал порезвиться с ногами прохожих. Они уже отошли далеко, а у Мстиславы в ушах все стоял его писк.

— Это изба али развалюха? — засмеялся наместник, когда они добрались.

Староста, которому он велел идти с ними, улыбнулся, но лицо у него было белее снега. Искренне развеселились лишь дружинники.

— Ну? — Велемир грубо развернул Мстиславу к себе и пихнул к крыльцу.

Она еще успела подивиться, что ступенька больше не проваливалась...

— Ступай в избу, поглядим, кого ты там привечаешь, красавица.

Сердце у Мстиславы ухнуло в пятки, когда она толкнула дверь. Еще из сеней пыталась прислушаться к тому, что творилось в горнице, но звон в ушах помешал.

Изба ее была невелика, и внутрь поместились лишь сама травница, бледный староста, наместник да двое его молодцев.

Когда они вошли, к ним изумленно обернулись дед Радим да Лют. Старик лежал на лавке, а братец сидел прямо на полу и держал в руках тряпку. Выглядело так, словно пятно затирал.

Ноги у Мстиславы ослабели, и она неловко, будто слепая, шагнула к столу, привалилась к нему бедром. Совсем рядом лежал нож, которым она нарезала овощи в похлебку. Коли удастся его схватить...

— Ну?! — рявкнул наместник. — Чего расселся, щенок? А ты, старый, чего зенки пялишь?

Лют вскочил и метнулся к печи. Во все глаза смотрел на сестру, а она на него, пытаясь безмолвно спросить, спрятал ли он чужаков в подклеть.

Сердце ее вновь затрепетало, когда заметила, что была сдвинута занавеска на полатях над печкой. Туда как раз могли уместиться двое справных молодцев.

Заметил это и наместник Велемир.

— Ну-ка, проверь, — велел одному из своих людей.

Тот выдрал занавеску с мясом и отбросил на пол, словно ненужную тряпку.

Мстислава пошатнулась и оперлась ладонью о стол. На полатях никого не оказалось.

— Обыщи тут все, — бросил наместник, хотя изба была небольшой, и одного взгляда хватило, чтобы ее окинуть.

Но его человек, поправив пояс с ножнами, с удовольствием прошелся по избе, поскидывал со стола утварь, пошарил на полках, распотрошил мешочки с сушеными травами, посрывал с веревок веники... Даже в печь заглянул.

Мстислава прикусила губу и отвернулась. Сил наблюдать за разграблением избы не было.

— Ну-ка, — взгляд Велемира упал на Люта, жавшегося к печи. — Поди сюда.

Мальчишка сперва посмотрел на перепуганную сестру, и когда та кивнула, сделал, как ему велели.

— Говори как на духу: бывал в избе кто чужой? Привечали кого? — для острастки наместник схватил Люта за ворот рубахи и притянул к себе.

— Н-нет-нет, господин. Никто чужой из леса не заходил, — сболтнул лишнего мальчишка, и Велемир почуял.

— А разве ж я сказал про лес? — он нехорошо прищурился, оттолкнул Люта и шагнул к центру горницы.

Мстислава не дышала и не отводила взгляда от его сапог, испачканных ее снадобьем. Еще немного, и он наступит на крышку, которая вела в подклеть... Еще совсем немного, и все они будут мертвы.

Но...

— Как тебе стыд глаза не жжет? — но, прокашлявшись, с лавки заговорил дед Радим.

Мстислава метнулась к нему и отчаянно покачала головой. «Не надо!» — хотелось крикнуть ей.

Но тот, кто спас их, вывезя из сожжённого терема и Нового града, и нынче не собирался отсиживаться в стороне.

— Ты кто такой, старик? — Велемир круто развернулся на каблуках, половицы под его сапогами отчаянно заскрипели, и Мстислава пальцами впилась в столешницу.

На нее никто не смотрел, и она сделала крошечный шажок в сторону. Затем еще и еще, пока не почувствовала под ладонью рукоять ножа.

Хоть что-то.

— Я тот, кто не видит чести в том, чтобы обижать слабых. Нашел, с кем удаль показывать: сопляк да девка, — выплюнул дед Радим, поглядывая на Велемира с отвращением.

— Ах ты, старый пень, смеешь еще учить меня?! — озверел тот. — Меня, наместника, которого на эту землю князь Ярослав из Ладоги посадил? Я для вас здесь князь! И указ! И длань карающая.

И, не стерпев, он кулаком ударил деда Радима. Тот даже не вскрикнул, завалившись навзничь на лавку. Мстислава бросилась к нему, заметила кровь на лице, но проскочить мимо Велемира не смогла. Тот вновь поймал ее за косу, намотал на кулак и пихнул девушку на колени рядом с собой.

Ей почудилось, чуть приподнялась крышка, ведущая в подклеть, и в темноте сверкнул чужой взгляд.

— Совсем власть княжескую позабыли! — бушевал Велемир, выговаривая старосте. — Я двух лиходеев изловлю и вернусь! — грозил он Втораку, который медленно оседал по стене на пол. — Всю тяжесть моей руки отведаете!