Фотоателье одного дня

— Не снимок, — ответила Веста. — Его цена. Лем оставил лица тех, кто уходит. Ателье само решает, когда уход начался.

— Удобно для вас. Он не помнит тех, кого вы выставили.

Лем поднял голову.

— Она никого не выставляет.

— Откуда ты знаешь, если не помнишь лиц?

Карточка затрещала в его пальцах.

Веста заслонила Лема собой.

— Сейчас не время.

— Для чего сейчас время? — спросила Мара. — Для ещё одного правила после того, как оно кого-нибудь покалечит?

Витрина ударила изнутри. Чёрная ткань сорвалась с верхних крючков. В отражении больше не было Ники. Там стояла девочка лет восьми с тяжёлой косой и фотоаппаратом на шее.

Веста произнесла:

— Лота.

Девочка подняла камеру.

Тиш метнулся к выключателю, но не к общему свету. Он погасил красную лампу лаборатории. Наступила полная темнота.

Вспышка не произошла.

— В кладовую, — сказал Тиш. — Там нет отражений.

Он первым повёл Нику, держась за её рукав. Сава поднял упавшие кассеты. Лем пошёл следом, всё ещё не глядя на Нику. Ада потянула Мару.

Веста осталась у стекла.

— Вы тоже, — сказал Тиш.

— Это моя дочь.

— Это кадр, который знает, кого показать.

— Ты не знаешь этого места лучше меня.

— Не знаю ни одного места.

В его голосе впервые появилась злость.

Он вернулся, взял Весту за запястье и потащил от витрины. Она сопротивлялась, но Тиш не отпустил.

Кладовая оказалась узкой комнатой без окон, забитой коробками фотобумаги. Веста закрыла металлическую дверь. Сава включил карманный фонарь и положил его на пол светом вниз.

Тиш обошёл стены, касаясь каждой костяшками пальцев.

— Здесь можно выйти? — спросила Мара.

— Везде можно выйти, если место перестанет тебя держать.

— А это держит?

— Не знаю.

— Ты привёл нас сюда.

— Потому что здесь нет отражений.

— Но ты не знаешь, безопасно ли?

Тиш сел на коробку.

— Я не чувствую разницы между комнатой, где прожил пять лет, и автобусной остановкой. Между своей кроватью и полом в чужом подъезде. Я могу запомнить адрес, замки, скрип досок. Не могу понять, что вернулся домой.

Он говорил тихо, но никто не перебил.

— Я оставил это чувство в ветви, где был дом. Думал, если выйду, найду другой. Теперь выбираю место по стенам. В этой кладовой четыре стены и одна дверь. Пока этого достаточно.

Мара посмотрела на остальных. Сава прижимал к плечу сложенную ткань и не замечал, что она пропиталась кровью. Ника сидела на полу напротив Лема, заставляя его смотреть ей в лицо. Ада держала ладонь на дверной ручке.

Пятеро не были детьми с чудесными дарами. Ателье не дало им ничего. Оно взяло у каждого способность, которую обычный человек замечает лишь в момент утраты, и научило называть зияние полезным свойством.

— А ты? — спросила Мара у Ады. — Ты оставила ложь. Что в этом страшного, кроме неудобства для Весты?

— Я не могу сказать человеку то, что считаю неправдой. Даже если правда принадлежит не мне.

— Например?

Ада посмотрела на Нику.

— Если она спросит, узнаю ли я её голос, я отвечу нет.

Ника отвернулась.

— Если Тиш спросит, дом ли это, я отвечу нет. Если Сава спросит, всё ли будет хорошо, — нет. Если Лем спросит, вернутся ли лица, — не знаю. Люди думают, что честность оставляет им выбор. Иногда она отнимает минуту, в которую они могли удержаться.

— Ты могла просто молчать.

— Молчание тоже бывает ложью, если ждут ответа.

— Это ты так решила или дверь?

— Теперь нет разницы.

В металлическую дверь постучали.

Три раза, потом два.

Веста выпрямилась.

— Это Лота. Наш знак.

— Ваш знак мог увидеть любой снимок, — сказал Тиш.

Снаружи голос Ники произнёс:

— Мама, открой.

Ника закрыла рот обеими руками. Голос продолжил:

— Я не прошу оставить меня. Только посмотри, какой я стала.

Веста коснулась ручки поверх ладони Ады.

— Убери руку.

— За дверью не Лота, — сказала Ада.

— Ты не можешь знать.

— Могу. Ты сама не веришь, что это она.

Веста замерла.

Правда Ады ударила точнее запрета. Веста медленно отняла руку.

Снаружи что-то провело ногтями по металлу.

— Тогда что оно хочет? — спросила Ника.

Лем поднял карточку. Шестая фигура на ней исчезла. На её месте осталась дверь кладовой, снятая снаружи.

— Чтобы мы вышли в кадр, — сказал он.

Сава поднялся.

— Если оно знает эту дверь, кладовая больше не безопасна.

— И куда ты пойдёшь? — спросила Мара.

— Уничтожу поверхность, на которой держится адрес.

— Ты опять не боишься умереть.

— Это не аргумент против действия.

Мара встала перед дверью.

— Зато причина не доверять твоему выбору риска.

Сава нахмурился. Впервые его спокойствие треснуло не страхом, а обидой.

— Потеря не делает меня неспособным решать.

— Нет. Но вы все ведёте себя так, будто цена — новая профессия. Ты идёшь туда, куда страшно другим. Ада судит правду. Лем хранит тех, кто не ушёл. Ника повторяет только подтверждённые голоса. Тиш выбирает комнаты. Веста раздала вам роли вокруг дыр и назвала семьёй.

— Она дала нам жить, — сказал Лем.

— В одном дне.

— В единственном, который нас принял, — ответил Тиш.

За дверью перестали скрести.

Из дальнего коридора донёсся звон таймера. Один раз. Второй. Третий.

Веста побледнела.

— Проявитель в лаборатории.

— Там никого нет, — сказала Ада.

— Значит, кто-то проявляет себя сам.

В щели под дверью появилась тонкая белая полоска. Не свет — край фотобумаги. Она медленно вползала в кладовую.

На белом прямоугольнике проступило лицо раненого Яна.

Он смотрел прямо на Мару. По виску текла кровь. Губы складывались в слова, которых бумага не могла передать.

Внизу изображения проявилась надпись:

«ТЫ ВЫБРАЛА НЕ МЕНЯ».

Мара почувствовала в кармане острый край украденного негатива.

Теперь в ателье было как минимум двое, имевших право обвинить её в одном и том же выборе.

Негатив без автора

Бумажный Ян моргнул.

Не изображение дрогнуло от света — веки на снимке сомкнулись и открылись. Кровь у виска стала темнее. Надпись «ТЫ ВЫБРАЛА НЕ МЕНЯ» расползлась по нижнему полю, словно её только что вывели тупым карандашом.

Мара опустилась на колени. Карточка лежала наполовину в кладовой, наполовину под металлической дверью. Потянуть её означало ответить тому, кто проталкивал бумагу с другой стороны.

— Ян, — позвала она.

На снимке брат поднял ладонь. За его плечом темнели стеллажи.

Не улица и не больничный коридор. Архив.

Мара узнала эмалированную табличку с цифрой четыре: такую она заметила над лестницей, когда Веста вела её через пассаж. Тогда дверь под табличкой была заложена коробками.

Снимок втянулся обратно на ширину пальца.

Мара прижала его ладонью к полу.

— Он показывает, где находится, — сказала она. — Четвёртый архив.

— У нас нет четвёртого архива, — ответила Веста.

Ада посмотрела на неё.

— Есть.

Одного слова хватило. Веста не могла солгать Аде незаметно: девочка слышала неправду не по голосу, а по той паузе, в которой человек решал заменить ответ.

Сава присел рядом с Марой. Кровь с его плеча уже пропитала сложенную ткань.

— Бумага движется к двери. Возможно, адрес требует, чтобы мы следовали.

— Возможно, нас туда тащат.

— Это одно направление.

— Но разные причины.

Сава взял карточку за угол. На изображении Ян повернул голову, будто услышал их спор. За стеллажами вспыхнул белый прямоугольник. Потом второй. Десятки снимков проявлялись в темноте без ванн и света.

— Архив уже заражён, — сказал Лем.

— Снимки не болеют, — отрезала Веста.

— Тогда почему ты боишься туда идти? — спросила Ника.

Веста перевела взгляд на неё и не ответила.

Мара выдернула карточку из-под двери. С другой стороны бумагу отпустили сразу. На обороте проступил номер: 04–20–Л.

Лем увидел его и побледнел.

— Верни.

— Кому?

— Архиву.

— Ты же сказал, его нет.

— Это Веста сказала.

Он впервые произнёс её имя без привычного «госпожа Рой». Веста заметила, но не одёрнула.

Снаружи кладовой скрипнула половица. Потом следующая. Кто-то шёл по коридору медленно, ставя ноги ровно туда, где дерево отзывалось громче всего.

Тиш наклонился к щели.

— Оно запоминает путь.

— Откуда знаешь? — спросил Сава.

— Так запоминал бы я.

Шаг остановился у двери. Ручка не повернулась. Вместо этого снаружи трижды постучали, потом дважды — знак Лоты.

Веста закрыла глаза.

Мара сунула снимок за пояс.

— Веди нас в архив.

— Там нет выхода.

— Значит, ты знаешь, где он.

— Я знаю все помещения своего ателье.

— Кроме тех, которых нет?

За дверью голос Яна сказал:

— Мар, я не чувствую левую руку.

Она рванулась к ручке. Ада удержала её за запястье.

— Ты не знаешь, он ли это.

— На снимке был он.

— На витрине была Лота.

— Раненый Ян существует. Я его видела.

— Поэтому голосу легче им стать.

Снаружи Ян тихо выругался — именно так, как ругался, когда не хотел напугать Мару. Затем попросил:

— Скажи хотя бы, почему выбрала его.

Мара не помнила последней ссоры, оставленной дверям, но тело помнило привычку оправдываться. Объяснить, что целый брат показался правильнее раненого. Что она выбирала не между людьми, а между степенями боли. Что успела назвать спасением вариант, где ей легче смотреть на него.

Она отступила от двери.

— Я отвечу ему в лицо.

Голос умолк.

Тиш приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы увидеть пол. Коридор был пуст. На досках лежала цепочка мокрых фотографий. На каждой — следующая дверь.

— След, — сказала Ника.

— Приманка, — поправила Веста.

— Ты всё равно пойдёшь, — сказала Ада. — Потому что номер заканчивается буквой «Л».

Веста резко повернулась к ней.

— Не произноси за меня решения.

— Тогда произнеси сама.

Веста сняла со стены кладовой плоский ключ. Его бородка была похожа на зубчатый край плёнки.

— Идём вместе. Ничего не трогать. Если увидите собственное лицо на старом кадре, не пытайтесь вспомнить, когда вас снимали.

— Почему? — спросила Мара.

— Потому что память предложит ответ. Архиву всё равно, будет ли он правдой.

Они вышли цепочкой. Веста шла первой, за ней Тиш, проверявший стены кончиками пальцев. Ника держалась между Адой и Лемом. Сава замыкал, хотя раненое плечо опустилось ниже здорового. Мара осталась рядом с ним.

— Тебе нужно перевязать руку.

— После устранения причины.

— Причина не перестанет существовать, если ты истечёшь кровью.

— Я не истекаю.

— Это выражение.

— Нет. Это неточное описание скорости потери крови.

Она хотела рассердиться, но заметила, как он считает вдохи. Не из страха — вместо него Сава пользовался цифрами. Двенадцать шагов, вдох. Восемь капель на полу, поворот. Всё, что тело могло сообщить тревогой, он переводил в учёт.

— Скажи, если станет хуже.

— По какому показателю?

— Если перестанешь придираться к словам.

Уголок его рта дрогнул.

Цепочка фотографий привела их к лестнице. Табличка «4» висела над нишей, заставленной рамами и картонными коробками. Веста и Сава разобрали завал. За ним обнаружилась узкая стальная дверь без ручки.

Веста вставила плёночный ключ.

— Архив закрыли двадцать лет назад, — сказала она. — До появления Савы. До всех вас.

— До исчезновения Лоты? — спросила Мара.

Ключ остановился на половине оборота.

— В тот день.

Ада шумно вдохнула, но промолчала. Правда, которую Веста наконец сказала сама, оказалась тяжелее разоблачения.

Замок щёлкнул. Из-за двери пахнуло мокрой бумагой и холодным железом.

Архив занимал пространство, которого не могло поместиться между лестницей и наружной стеной. Стеллажи уходили вниз амфитеатром, повторяя изгиб пассажа. На полках стояли серые конверты. На каждом значились дата, время и фамилия фотографа.

У первых рядов фамилии были написаны чернилами. Дальше подписи бледнели. На нижних полках вместо них оставались пустые линии.

— Безавторские, — прошептал Лем.

Ника повторила:

— Безавторские.

Её голос вернулся от стеллажей десятком чужих тембров.

— Не говори здесь, — велела Веста.

Ника прикусила губу. Отказаться от речи было для неё единственным способом не услышать себя похищенной.

Мара достала снимок Яна. Изображение изменилось: брат стоял внизу архива возле настольной лампы. Рана на виске была перевязана. Он указывал за границу кадра.

— Он впереди.

— Или снимок дорисовывает путь, — сказал Сава.

— Ты веришь только тому, что можно измерить?

— Нет. Измерение тоже может лгать. Но оно обязано показать способ ошибки.

Они спускались между рядами. Даты на конвертах складывались в один и тот же день — двадцать третье ноября. Менялся только год.

Мара остановилась.

— Сегодня двадцать третье.

— Ателье не удерживает один день, — сказала Ада. — Оно повторяет его дату.

Веста продолжила идти.

— Календарь — удобная рама. Не больше.

— Тогда почему здесь двадцать лет одного числа?

— Потому что в другие дни архив не открывается.

На конвертах были часы: 09:40, 12:06, 18:31, 23:17. Снова и снова фотографировали один и тот же пассаж — стеклянную крышу, фонтан без воды, ателье за витриной. Но люди менялись. Продавцы старели, магазины закрывались, вывески исчезали. Только дверь «Суток» оставалась на месте.

И девочка с тяжёлой косой.

Лота попадала в край каждого кадра. В девять лет она держала Весту за руку. В одиннадцать несла штатив. В пятнадцать спорила с кем-то за витриной. На снимках последних лет её тело не взрослело. Менялись пальто, длина волос, выражение лица, но рост и возраст оставались прежними.

— Это не серия за двадцать лет, — сказала Мара. — Это один возраст, который вы переносили дальше.

Веста сняла со стеллажа конверт.

— Я сохраняла доступ.

— К дочери или к её фотографии?

— В тот день она была моей дочерью.

— А на следующий перестала бы?

Веста сжала конверт. Бумага хрустнула.

— На следующий день её не было.

Внизу архива зажглась настольная лампа. Никто к ней не прикасался.

Под зелёным абажуром лежал раскрытый регистрационный журнал. Мара увидела знакомый почерк — круглые буквы Весты, которыми были подписаны банки в лаборатории.

Лем встал перед журналом, заслонив его.

— Не надо.

— Ты читал? — спросила Мара.

Он смотрел мимо неё.

— Каждый раз читаю. Потом забываю лицо и думаю, что запись о другой девочке.

Веста коснулась его плеча.

— Отойди.

— Нет.

Она не повысила голос:

— Лем.

— Ты говорила, забывать ушедших — милость. Но я забываю Лоту не потому, что она ушла. Ты каждый год заставляешь её уходить снова.

Веста убрала руку.

Мара обошла Лема и прочла последнюю заполненную страницу.

«23 ноября. Экспозиция 08:12. Автор: Лота Рой».

Ниже: «Адрес не закрыт. Объект отказался от закрепления».

Следующая строка была добавлена другим цветом:

«Авторское право передано хранителю».

Под ней стояла подпись Весты.

— Она сама сделала снимок, — сказала Мара.

— Да.

— И отказалась остаться.

— Она не понимала последствий.

— Сколько ей было?

— Пятнадцать.

Мара почувствовала, как Ника рядом напряглась. Пятнадцать — возраст, в котором взрослые охотно называли выбор ребёнка несерьёзным, пока им не требовалось назначить за него цену.

— Что было на снимке?

Веста смотрела на раскрытый журнал.

— Пассаж без ателье.

— Она хотела уничтожить его?

— Она хотела проверить, может ли день продолжиться без нас. Сделала экспозицию снаружи, вошла в получившийся адрес и отказалась вернуться. К полуночи ветвь должна была распасться.

— Но не распалась.

— Я закрепила доступ.

— Против её решения.

— Я не собиралась хоронить дочь из уважения к подростковому упрямству.

Ада встала напротив Весты.

— Ты не верила, что спасаешь её.

Веста побелела.

— Осторожнее.

— Ты верила, что сохраняешь возможность её вернуть. Это не одно и то же.

Слова прошли по архиву, и на пустых линиях конвертов проступили подписи. Все одинаковые: «Лота Рой».

Потом чернила поплыли и исчезли.

С верхних полок посыпались негативы.

Они падали медленно, поворачиваясь в воздухе чёрными зеркалами. На каждом был пассаж с отсутствующей фигурой в центре. Не вырезанной, не засвеченной — местом, которое изображение ожидало заполнить.

Сава поймал одну пластинку здоровой рукой.

— Не трогать! — крикнула Веста.

Слишком поздно. В стекле проступило его лицо. За Савой появилась улица, которой никто не видел: пассаж стоял там пустой и разрушенный, а на месте ателье росло дерево.

Негатив раскололся у него в пальцах.

По архиву прошёл толчок. Стеллажи сдвинулись на ладонь, перекрыв лестницу.

— Это они ломают адреса, — сказал Сава. — Пустые авторские места.

Веста бросилась к нему и вытряхнула осколки из ладони.

— Безавторский кадр не может удержать решение. Он берёт ближайшего свидетеля.

— Значит, кто-то удалил авторов, — сказала Мара.

— Они сами отказались.

Ада покачала головой.

— Не все.

На ближайших конвертах проступили имена: десятки разных фамилий. Затем поверх каждой возникла короткая запись: «право передано хранителю». Подпись Весты повторялась год за годом.

Мара поняла раньше, чем Веста успела закрыть журнал.

— Вы забирали авторство, когда человек оставлял цену.

— Я принимала ответственность за нестабильные ветви.

— Нет. Вы превращали чужой выбор в собственность ателье.

Лем отступил от Весты. Ника не сказала ничего, но впервые встала рядом с Марой. Тиш провёл ладонью по стеллажу и тихо спросил:

— Здесь есть мой первый адрес?

Веста не ответила.

— Есть, — сказала Ада за неё.

Тиш начал читать даты на корешках.

— Не ищи, — попросила Веста. — Ты не найдёшь там дома.

— Зато найду момент, когда ты решила, что он мне не нужен.

Архив снова содрогнулся. На этот раз снизу донёсся металлический треск. Полки расходились, открывая узкий проход к стене, увешанной двадцатью большими фотографиями.

На первой Лота входила в пассаж. На второй поднимала камеру. На третьей смотрела прямо в объектив другого аппарата, будто её снимали в ответ. Дальше изображения становились темнее. На девятнадцатом от девочки оставался только силуэт за стеклом.

Двадцатая фотография была сделана сегодня.

В центре стоял раненый Ян. Он держал за руку Лоту, всё ещё пятнадцатилетнюю. За ними открывалась улица без «Суток».

Мара подошла ближе.

Ян на снимке был бледен, но стоял сам. Его взгляд не обвинял. Надпись на карточке из кладовой была не его словами — архив использовал её вину как приманку.

— Он нашёл ветвь Лоты, — сказала она.

— Не мог, — ответила Веста. — Доступ был только у меня.

— И у автора.

Веста посмотрела на последнюю фотографию так, словно двадцать лет ждала увидеть дочь и не подготовилась к тому, что рядом с ней окажется человек, способный свидетельствовать против спасения.

На обороте большой карточки что-то царапнуло. Мара сняла её со стены.

Там были слова, выведенные ногтем по влажной эмульсии:

«НЕ ЗАКРЕПЛЯЙТЕ НАС».

Ниже стояли две буквы: Л и Я.

Веста выхватила фотографию.

— Это подделка адреса.

— Ты узнаёшь почерк Лоты? — спросила Ада.

Веста не ответила.

— Узнаёшь.

Настольная лампа погасла. В темноте одновременно зашелестели тысячи конвертов.

Ника вскрикнула. Её голос повторили не стены, а люди на снимках. Каждый пустой кадр произнёс один и тот же звук своим забытым автором.

Потом заговорила Лота:

— Мама, верни имена.

Веста прижала фотографию к груди.

— Я не могу.

Ада ответила первой:

— Это правда.

Пол под ногами накренился. Стеллажи поехали вниз, как вагоны на невидимых рельсах. Сава толкнул Мару к стене, а сам едва удержался раненой рукой. Тиш ухватил Нику за ворот. Лем лёг поперёк прохода, не давая конвертам унести Аду.

Мара увидела, как пустые центры негативов заполняются их лицами. Архив назначал новых авторов вместо стёртых. Если они останутся, каждый получит чужой выбор и чужую цену.

— Имена в журнале! — крикнула она. — Верните строки!

— Чернила давно смыты, — ответила Веста.

— Но Лем видел лица.

Лем поднял голову.

— Я забываю ушедших.

— Зато помнишь тех, кто ещё здесь. Авторы не исчезли — их ветви удерживает архив.

Он посмотрел на падающие негативы. В каждом пустом месте на мгновение возникало лицо, прежде чем смениться другим.

— Я не знаю имён.

— Начни с лиц.

Лем схватил журнал. На первой пустой строке нарисовал пальцем овал, брови, шрам над губой. Чернила проступили сами: «Ренат Савич».

Толчки ослабли.

Ника поняла первой. Она слушала голоса из конвертов и повторяла каждый — не слова, а тембр. Лем ловил лицо, Ада читала появившееся имя вслух, чтобы архив не смог заменить его удобной подписью. Тиш удерживал стеллажи и называл точное место конверта: ряд, полка, номер. Сава, забыв о плече, собирал негативы в порядке дат.

Их утраты впервые перестали быть ролями, назначенными Вестой. Они использовали то, что сохранилось, не изображая цену даром.

Мара добралась до журнала Лоты. Строка «авторское право передано хранителю» не стиралась. Поверх подписи Весты проступал новый адрес: 23:17, витрина главного зала.

До этого времени оставалось меньше часа.

— Почему её имя не возвращается? — спросила Мара.

Веста опустилась рядом.

— Потому что я не только забрала авторство. Я сделала её снимок основанием ателье. Все последующие адреса держатся на отказе Лоты, который я записала как согласие.

— Поэтому они распадаются сейчас?

— Ты принесла новый негатив с человеком, который тоже отказался быть выбранным. Два отказа встретились. Архив больше не может притворяться, что первый был согласием.

Мара достала из-за пояса снимок Яна. Бумага стала прозрачной. Сквозь его лицо проступала Лота.

— Как открыть их ветвь?

— Вернуть Лоте кадр.

— Как?

Веста посмотрела на адрес в журнале.

— В 23:17 ателье повторит исходную экспозицию. Если Лота примет авторство, основание исчезнет. Вместе с ним могут исчезнуть все помещения «Суток» и все ветви, которые ещё не выбрали продолжение.

— А если не вернуть?

— Безавторские негативы назначат владельца сами. Того, кто окажется в главном зале. Один человек получит право закрепить всех.

С верхней полки выпал свежий конверт. На нём стояло сегодняшнее время — 23:17 — и имя:

«Мара Лин».

Она открыла его.

Внутри лежал негатив, на котором Мара стояла у витрины с рюкзаком Яна на плече. Тот самый образ, появившийся после обещания вернуться. Только теперь в её руке был закрепляющий объектив Весты.

Вокруг неё не осталось никого.

— Архив выбрал тебя, — сказал Лем.

— Нет, — ответила Мара. — Он увидел, что я уже выбирала за другого, и решил, что соглашусь снова.

Она перевернула негатив тёмной стороной вниз.

Изображение не исчезло.

До 23:17 оставалось пятьдесят три минуты.

Брат, который не просил

Веста велела всем подняться из архива, но Мара осталась у стола.

Негатив с её именем лежал тёмной стороной вверх. Даже так она видела себя у витрины — одинокую фигуру с закрепляющим объективом в руке. Изображение просвечивало через серебряный слой, будто решение уже находилось не на стекле, а внутри неё.

— Пятьдесят три минуты, — сказал Сава. — Теперь пятьдесят одна.

— Очень помогает.

— Время не обязано помогать.

Он стоял, опираясь здоровой рукой о стеллаж. Повязка на плече потемнела до локтя.

— Ты наверх не дойдёшь.

— Дойду медленнее расчётного.

Мара вынула из его кармана чистый платок.

— Сядь.

— Нам нужно подготовить главный зал.

— А мне нужно, чтобы ты не упал на лестнице.

Сава посмотрел на Весту, словно ожидал более разумного приказа. Та уже собирала журнал и не вмешалась. Он сел.

Мара затянула платок поверх пропитанной ткани. Сава поморщился.

— Больно?

— Да.

— А страшно?

— Ты знаешь ответ.

— Хочу услышать, как он звучит для тебя.

Он подумал.

— Как дверь без ручки. Я понимаю, что за ней должна быть комната. Не могу войти.

Мара завязала узел слабее.

На столе шевельнулся снимок раненого Яна. Брат вышел из кадра, оставив Лоту одну. Девочка подняла палец к губам, затем указала на край фотографии. Там проявилась тонкая белая дверь.