Фотоателье одного дня

Мара вспомнила, как он выворачивал Аде руку, не замечая границы между помощью и вредом.

— У Ники — голос? — спросила она.

— Узнавание своего голоса, — поправила Ника. — Я слышу слова. Не знаю, мои ли они, когда не вижу, как говорю.

Лем отвернулся раньше, чем Мара спросила о нём. Тиш спрятал руки в рукава. Ада сказала:

— Я оставила возможность лгать. Веста называет это преимуществом, когда ей нужна проверка.

— А когда не нужна? — спросила Мара.

— Тогда семьёй.

Веста погасила один из таймеров.

— Они живы благодаря тому, что оставили. Не превращайте цену в мою прихоть.

— Они могут уйти?

— Через какую дверь? — тихо спросил Тиш.

В приёмной что-то тяжело упало. Следом раздался гул, словно по стеклянной крыше прокатили огромную монету. Красный свет мигнул.

Веста сняла со стены часы. До полудня оставалось сорок две минуты, но минутная стрелка шла назад.

— Ваш кадр уже тянет материал, — сказала она Маре. — Если открыть один адрес сейчас, второй начнёт защищаться. Нам нужно найти исходный негатив целиком.

— Вы сказали, он треснул.

— Треснула проба. Исходник находится там, где камера сочла экспозицию законченной.

— В автобусе?

— Или в момент удара. Или у вас в телефоне. День не обязан разделять ваши представления о начале и конце кадра.

Мара вынула жетон. Цифра 24 снова появилась, но теперь рядом проступила буква «Я».

— Это адрес?

Лем подошёл ближе и сфотографировал жетон своей заклеенной камерой. Аппарат выплюнул белую карточку. На ней медленно возник салон автобуса. Двадцать три пассажира сидели на местах. Двадцать четвёртый стоял у задней двери спиной к объективу.

На нём была куртка Мары.

Она посмотрела на собственные мокрые рукава.

— Меня там не было.

— В вашем сохранённом утре, — сказал Лем.

— Это не ответ.

— Здесь это точнее ответа, — повторила Ника интонацию Весты и поморщилась, будто услышала из своего рта чужого человека.

Мара выхватила карточку. Фигура на ней повернула голову. Лица не было — белое пятно, перечёркнутое тонкой линией двери.

Под изображением проступили цифры: 23:17.

— Это случится вечером? — спросила Мара.

— Если день дойдёт до этого варианта, — ответила Веста. — Снимок показывает не будущее, а продолжение, которое уже потребовало место.

— Моё место?

— Место пассажира. Кто им станет, ещё не закреплено.

Веста забрала обе половины пластины, завернула их в чёрную ткань и сунула в разные карманы фартука.

— До тех пор никто не открывает двери. Сава, проверь кассеты. Лем, найди, где проявился исходный негатив. Ника и Тиш — закройте витрины от отражений. Ада останется с Марой.

— Я не останусь, — сказала Мара.

— Тогда уйдите.

Веста указала на дверь, через которую они вошли. За её стеклом теперь была не площадь, а кухня Мары. Тётя Элина стояла у стола, читала сообщение и держала полицейский накопитель. До неё можно было дотянуться рукой — если стекло действительно открывалось туда.

Мара увидела пакет с вещами Яна. В нём не было жетона. На экране телефона тёти высветился входящий вызов Крайнова.

Вернуться означало отдать снимок, повторить показания, позволить взрослым назвать всё пережитое шоком. Войти в одну из дверей означало заплатить тем, что она пока даже не могла назвать.

— Покажите мне живого Яна, — сказала Мара. — Не снимок. Не отражение. Не объяснение.

— Для этого нужен негатив, — ответила Веста.

— Тогда я найду его раньше вас.

Ада улыбнулась впервые.

— Это правда, — сказала она.

Веста сняла с шеи экспонометр и положила на стол между ними.

— В таком случае запомните первое правило «Суток». До полуночи любой проявленный кадр способен отделить вариант этого дня. Но отделить — не значит спасти. Чем больше вы доказываете снимку, как всё должно было быть, тем больше людей он вынужден сделать неправыми.

За двумя дверями одновременно постучали.

Из-за первой Ян позвал Мару сердито, как утром.

Из-за второй — испуганно, как никогда прежде.

Мара не узнала, какой голос принадлежал её брату.

Семь минут другой жизни

Веста унесла обе половины пластины, но двери оставила на стене.

За первой Ян больше не стучал. Дождь на матовом стекле стекал вниз тонкими нитями, и от этого молчание казалось хуже любого крика. За второй капли поднимались к верхней раме. Там кто-то ходил из угла в угол, прихрамывая.

— Она вернётся через четыре минуты, — сказала Ада.

Мара оторвалась от первой двери.

— Откуда знаешь?

— Веста всегда четыре минуты запирает пластины. По минуте на каждый замок и ещё одну стоит перед шкафом.

— Зачем?

— Решает, какую вещь назвать необходимой.

Остальные разошлись выполнять приказ. Из приёмной доносился скрип: Тиш и Ника завешивали витрины чёрной тканью. Лем щёлкал за стеной кассетами. Сава прошёл мимо лаборатории с деревянным ящиком и даже не посмотрел на двери.

Ада достала из-под мокрой рубашки узкую стеклянную полоску.

На ней едва помещались автобусная остановка и две тёмные фигуры.

— Ты украла негатив.

— Да.

— У Весты?

— У Лема. Веста бы заметила.

Ада произносила признания без вызова, словно перечисляла предметы на столе. В красном свете её лицо было слишком спокойным для человека, который только что предложил нарушить единственное понятное правило.

— Это адрес той двери? — спросила Мара.

— Первой. Где Ян опоздал.

За стеклом снова послышался голос брата:

— Мар, если это ты, открой. У меня телефон не работает.

Он говорил раздражённо. Живо. Так Ян говорил, когда трижды звонил ей в дверь, а она сидела в наушниках и делала вид, что не слышит.

Мара протянула руку к полоске. Ада отвела её.

— Если возьмёшь неправильно, войдут пальцы, а ты останешься здесь.

— Очень полезное уточнение.

— Я не успела раньше.

Ада перевернула негатив эмульсией к двери. На матовом стекле выступила чёрная прямоугольная рамка, точно тень от окна. Ручка стала холодной и влажной.

— Семь минут, — сказала Ада. — Потом адрес начнёт считать тебя частью ветви. Чтобы выйти, придётся оставить цену.

— Какую?

— Дверь выберет из того, что связывает тебя с различием между днями.

— Это ничего не значит.

— Значит. Просто узнаешь слишком поздно.

В коридоре звякнул ключ.

Ада приложила негатив к стеклу. Изображение остановки совпало с тем, что проступало за дверью. Мара нажала на ручку.

— Ты идёшь со мной.

— Я не могу. Эта дверь уже знает мою цену.

— Тогда зачем помогаешь?

Ада посмотрела туда, где за стеклом стоял Ян.

— Хочу увидеть, что ты сделаешь, когда правда будет неудобной.

Мара шагнула через рамку.

Дождь ударил её по лицу.

Она оказалась под навесом остановки, хотя секунду назад стояла в лаборатории. За спиной не было двери — только рекламный короб с выцветшей фотографией моря. У бордюра блестела вода. На электронном табло мигало 08:12, но секунды справа бежали слишком быстро: 14, 15, 16.

Ян стоял в двух шагах. Жёлтый рюкзак висел на одном плече. На виске не было крови. На щеке — тонкая царапина, которую Мара утром заметила ещё дома.

Он посмотрел на неё без удивления.

— Наконец-то. Ты зачем ушла?

Мара обхватила его обеими руками.

Рюкзак вдавился ей в грудь, пряжка больно упёрлась под ребро. Ян пах дождём, дешёвым кофе и мятной пастой. Настоящий человек не обязан пахнуть символично. Он был тёплым и попытался высвободить локоть.

— Мар, задушишь.

Она прижалась сильнее.

— Эй. Что случилось?

Он уже не сердился. Ладонь легла ей между лопаток — неловко, два коротких движения, как всегда, когда Ян не знал, сколько утешения ему разрешено.

Мара закрыла глаза. Семь минут могли закончиться. Могла исчезнуть остановка, ателье, Веста. Она согласилась бы остаться под этим навесом, если бы Ян продолжал дышать ей в волосы.

— Ты живой, — сказала она.

— Смелое наблюдение.

Она отступила и схватила его за запястье. Пульс был быстрым.

— Автобус. Ты не сел.

— Благодаря тебе.

— Мне?

— Ты выскочила на остановке и устроила сцену. Я пропустил двадцать седьмой, потому что ты решила закончить нашу ссору при всех.

Мара посмотрела на дорогу. За перекрёстком мигали синие огни. Люди под навесом обсуждали аварию, но их лица расплывались, если смотреть дольше секунды. Только Ян оставался резким.

— Что я сказала?

— Ты серьёзно?

— Повтори.

Ян дёрнул руку, но она не отпустила.

— Что я использую тебя, когда мне удобно. Что превращаюсь в маму. Что ты больше не будешь моим запасным взрослым.

Слова были знакомыми и стояли не в том порядке.

Последняя ссора случилась утром на кухне. Ян нашёл в корзине восстановленный семейный снимок, с которого Мара убрала пустой стул матери. Он сказал, что она стирает не боль, а свидетелей. Мара ответила, что кому-то приходится делать фотографии пригодными для жизни. Потом — хлопок входной двери, его сообщение из автобуса, фотография в стекле.

Но здесь воспоминание сопротивлялось. Между кухней и снимком вклинивалась остановка: Ян под дождём, собственный голос Мары, прохожие, повернувшие головы.

— Я не выходила за тобой.

— Хорошо, — сказал Ян. — Тогда кто передо мной?

Над рекламным коробом вспыхнули красные цифры: 05:46.

Мара потянула брата к пассажу.

— Пойдём.

— Куда?

— В ателье. Там объяснят.

— Ты сама только что потребовала повторить то, что говорила пять минут назад.

— Это было не пять минут назад.

— Для меня было.

Он упёрся ногами. Мара рванула сильнее, и лямка рюкзака соскользнула с его плеча.

— Ян, автобус разбился. В моём дне ты сел в него. Тебя привезли в морг. Мне отдали твои вещи.

Он посмотрел на неё так, будто она ударила его неудачной шуткой.

— Перестань.

— У тебя в кармане был жетон с номером двадцать четыре. На последнем снимке отражалась дверь, которой нет. Я её нашла. Я вошла и увидела два дня. В одном ты жив.

— В одном?

Мара поняла ошибку раньше, чем его лицо изменилось.

— Есть ещё вариант. Там автобус не врезался в фургон, но ты ранен.

— И ты пришла сюда за кем?

— За тобой.

— За которым?

Табло отсчитало ещё десять секунд.

Мара сжала его запястье.

— Ты опоздал. Ты цел. Это лучший вариант.

Ян посмотрел на её пальцы.

— Лучший для кого?

— Не начинай.

— Это ведь ты начала. Выбрала меня целого, потому что другого неудобно спасать?

— Другой сидит возле разбитой аптеки и истекает кровью.

— Тогда почему ты не там?

Дождь загремел по навесу. На перекрёстке сирена оборвалась, не закончив звук, и началась снова с той же ноты.

Мара отпустила брата.

— Я не могу вытащить двоих.

— Откуда знаешь?

— Мне сказали.

— Кто?

— Веста. Владелица ателье.

— И ты ей веришь?

— Нет.

— Но уже повторяешь её правило.

На табло осталось 03:58.

Ян поднял рюкзак и вытащил телефон. Экран показывал фотографию: Мара стояла под навесом, раскрыв рот в крике. Ян был виден лишь отражением в стекле автобуса, который закрывал двери.

— Я снял, потому что ты выглядела так, будто хочешь доказать дождю, что он неправильно падает, — сказал он. — Потом ты ушла в пассаж. Я пошёл следом. Там не было никакого ателье. Только закрытая аптека.

— Покажи время.

08:13.

На снимке, за плечом Мары, белела вывеска «СУТКИ». Одна буква была перечёркнута трещиной.

— Отправь мне.

— Зачем?

— Это ещё один адрес.

— Я не адрес.

— Я говорю о снимке.

— А я о себе.

Он убрал телефон. Мара шагнула ближе.

— Если останешься здесь, после полуночи этот день может распасться.

— Может?

— Или его сотрут раньше.

— Кто?

— Веста.

— Тогда останови её. Не тащи меня в место, где она выбирает, кто настоящий.

— Я пытаюсь тебя спасти.

— Ты пытаешься вернуть брата, который согласится, что ты права.

Те же слова Ян сказал на кухне — или не те. Мара искала в памяти точную интонацию и находила только хлопок двери. До этого стояли фрагменты: белый стул, курсор над инструментом удаления, рука Яна на краю стола. После — уведомление. Сама ссора вдруг стала похожа на фотографию с вырезанной серединой.

— Ты сказал, что я стираю свидетелей, — произнесла она.

— Нет. Я сказал: ты стираешь всё, что не можешь исправить.

— На кухне.

— Здесь, минуту назад.

Красные цифры сменились на 01:12.

По рекламному коробу прошла трещина. В ней вспыхнул красный свет лаборатории. Ада стояла по ту сторону и держала негатив обеими руками.

— Мара! — крикнула она. — Дверь закрывается.

Мара схватила Яна за рукав.

— Со мной. Сейчас.

Он не двинулся.

— Сначала ответь. Если там есть другой я — ты спасёшь и его?

— У нас нет времени.

— Поэтому и ответь.

— Я не знаю!

Ян кивнул, будто услышал единственную допустимую правду.

— Тогда не выбирай пока.

Он вывернул руку, оставив в пальцах Мары мокрый рукав, и отступил от трещины.

На табло было 00:29.

— Я вернусь, — сказала Мара.

— Вернёшься другой.

— Это всё ещё буду я.

— Ты именно это решила за меня.

Дождь между ними застыл. Каждая капля повисла серебряной иглой. За спиной Яна остановка начала темнеть с краёв.

Мара шагнула в трещину.

Красный свет ударил в глаза. Она упала на колени в лаборатории, проехала ладонями по мокрому полу и услышала, как за спиной захлопнулась дверь.

Ада выдернула негатив. По стеклу побежал белый узор, оставляя в середине тёмный силуэт Яна.

— Семь минут, — сказала она. — Ты успела.

Мара поднялась и сразу потянулась к ручке.

Двери не было. На стене висел только экспонометр Весты. Его стрелка дрожала между делениями.

— Открой снова.

— Нельзя тем же адресом дважды подряд. Он примет тебя за оставшуюся часть.

— Там Ян.

— Я видела.

— Он не пошёл.

— Я видела и это.

Мара попыталась вспомнить лицо брата, когда рассказала ему об аварии. Вспомнила складку между бровей, каплю на реснице, рюкзак у ног. Потом попробовала восстановить кухню.

Белый стул. Корзина. Семейный снимок.

— Что было утром? — спросила она.

Ада прижала негатив к рубашке.

— Я не была с вами утром.

— Я знаю. Скажи, что я рассказывала. В ателье. Последняя ссора с Яном — из-за чего?

— Ты сказала: он умер. Ему не за что тебя прощать.

— До этого.

— Ничего.

Мара закрыла глаза. Она знала, что поссорилась с братом. Знала, что нашла снимок, знала про удалённый стул. Но между этими фактами больше не было ни его слов, ни её ответа. Даже вина осталась без события — тяжесть в груди с оборванной подписью.

— Дверь взяла воспоминание, — сказала Ада.

— Верни.

— Я не дверь.

— Ты знала, что она возьмёт.

— Я знала, что возьмёт различие. Не знала какое.

Мара схватила её за плечи. Ада не попыталась освободиться.

— Ты хотела увидеть, что я сделаю, когда правда неудобная? Вот правда: ты отправила меня туда, не сказав цену.

— Я сказала.

— Ты спрятала смысл за правилом.

— Да.

Честное признание не облегчило злость. Мара оттолкнула её.

В коридоре повернулся ключ.

Ада сунула негатив Маре в карман.

— Веста не должна его найти.

— Почему я должна тебе верить?

— Не должна.

Дверь лаборатории открылась. Веста вошла с двумя чёрными конвертами и сразу посмотрела на мокрые следы Мары.

— Куда вы ходили?

Ада молчала. Солгать она не могла; правда уже стояла в комнате вместе с дождевой водой.

Мара нащупала в кармане край негатива.

— К Яну.

Веста закрыла дверь за собой.

— К которому?

— К тому, кто опоздал на автобус.

— Вы привели его?

— Он отказался.

На лице Весты мелькнуло не удивление, а удовлетворение человека, чей расчёт подтвердился.

— Живой человек оказался не вашей исправленной фотографией?

— Он останется жив, если ветвь не уничтожат.

— До полуночи — возможно. После — если получит продолжение.

— Вы не будете выбирать за него.

Веста положила конверты на стол.

— Вы уже выбрали. Вошли к целому, а не к раненому.

Мара хотела ответить, что первая дверь была ближе, что Ада украла именно этот негатив, что семь минут не позволяли помочь обоим. Все объяснения звучали как разные способы не произнести главное.

— Тогда я пойду ко второму.

— Чем заплатите?

Мара попыталась вызвать из пустоты голос брата на кухне. Ничего. Только белый стул на снимке — слишком ровное пятно после ретуши.

Веста заметила её заминку.

— Что дверь взяла?

— Не ваше дело.

— В этом доме всякая оставленная часть становится делом дома.

Она протянула руку к карману Мары.

Мара отступила.

Из приёмной донёсся звон разбитого стекла. Потом голос Ники, испуганный и двойной:

— Веста! В витрине кто-то проявляется.

Веста замерла. Ада посмотрела на неё и тихо сказала:

— Ты знаешь кто.

Это не было вопросом.

Веста схватила конверты и вышла. На пороге обернулась:

— Один переход всегда кажется доказательством свободы. Второй показывает, что вы уже принадлежите маршруту. Не открывайте другую дверь.

Когда шаги стихли, Мара достала негатив. На нём Ян стоял под навесом спиной к ней. Рядом проступал новый силуэт — девушка с короткими волосами и жёлтым рюкзаком на плече.

Мара узнала свою куртку.

Под изображением медленно возникло время: 23:17.

— Я оставила там только воспоминание, — сказала она.

Ада покачала головой.

— Дверь взяла воспоминание. Оставила ты обещание вернуться.

Люди с недостающими чертами

Витрина дышала.

Чёрная ткань то прилипала к стеклу, то надувалась, хотя все окна в приёмной были закрыты. За ней двигалась человеческая фигура. По ту сторону витрины не могло быть места для человека: снаружи начиналась глухая стена соседней аптеки.

Ника стояла посреди комнаты, зажав ладонями уши.

— Она зовёт Весту моим голосом.

Из-под ткани действительно донеслось:

— Мама.

Голос был низким, взрослым и совсем не похожим на Нику. Но Ника побледнела.

Веста подошла к витрине и не коснулась ткани.

— Лота?

— Не снимай, — сказал Тиш.

Он уже тащил к стеклу тяжёлую стойку с фоном. Ножки зацепились за ковёр. Сава перехватил стойку одной рукой, поднял и поставил поперёк витрины.

— Если отражение проявилось без экспозиции, заслон не поможет, — сказал он.

— Поможет выиграть время.

— Для чего?

Тиш не ответил. Он прижал ладонь к стене, будто проверял, существует ли она.

Мара задержалась у двери лаборатории. Негатив в кармане холодил бедро. На нём остался адрес Яна и фигура будущей Мары. Отдать его Весте означало потерять единственную дорогу обратно. Спрятать — поверить Аде, которая уже однажды объяснила цену так, чтобы Мара согласилась до понимания.

— Уведите её, — сказала Веста, не оборачиваясь.

Сава направился к Маре.

— Не трогай меня.

— Витрина может развернуться внутрь.

— И что будет?

— Стекло займёт объём комнаты.

Он взял Мару за локоть. Пальцы легли точно, без злости, но слишком сильно.

— Отпусти.

— Через двадцать секунд здесь будет опасно.

— Мне больно.

Сава посмотрел на свою руку и разжал её.

— Это не повышало риск для тебя.

— Повышало для тебя, — сказала Ада.

Она встала между ними. Сава перевёл на неё спокойный взгляд.

— Объясни.

— Однажды кто-нибудь ударит тебя раньше, чем успеет объяснить границу.

— Тогда я учту удар.

Ткань на витрине натянулась. Изнутри проступили пальцы — длиннее человеческих из-за преломления. Они нашли край полотна.

Веста ударила ладонью по выключателю. Лампы погасли. Комнату залил красный свет из лаборатории.

— Ника, скажи ей уйти.

— Кому?

— Той, кто говорит твоим голосом.

Ника опустила руки.

— Это не мой голос.

Из-за ткани раздалось тем же тоном:

— Это не мой голос.

Ника попятилась.

— Перестань.

— Перестань.

— Я не знаю, которая из нас говорит первой.

— Смотри на меня, — приказала Веста. — Видишь мои губы? Слушай слова только тогда, когда видишь лицо.

Ника повернулась к ней, но из тёмного стекла снова позвали:

— Мама.

Веста шагнула к витрине.

Тиш обнял стойку обеими руками.

— Это не она.

— Ты не можешь знать.

— Могу. Лота никогда не просила тебя открыть. Она просила оставить закрытым.

Комната замолчала. Даже ткань перестала двигаться.

Веста посмотрела на Тиша.

— Откуда тебе известно, чего просила моя дочь?

— Я был здесь.

— Ты пришёл позже.

— Ты так сказала.

Веста рванула ткань.

За стеклом стояла не женщина, а Ника. Её отражение было старше лет на десять и одето в серое пальто. Оно повторяло позу девушки с опозданием, но рот двигался сам.

— Мама, — сказало отражение.

Веста отшатнулась. В ту же секунду Сава бросился к витрине и ударил в неё деревянной стойкой.

— Нет! — крикнул Лем.

Стекло не разбилось. Стойка ушла внутрь, как в воду. Сава не выпустил её, и руку затянуло до плеча.

Ада схватила его за пояс. Мара — Аду. Тиш упёрся обеими ногами в край ковра. Витрина тянула без рывков, равнодушно и непрерывно.

— Отпусти стойку! — закричала Мара.

— Тогда она втянется целиком.

— И что?

— Потеряем заслон.

Сава сказал это, будто обсуждал сломанный зонт. Стекло уже коснулось его шеи.

Мара увидела в отражении комнату, которой не было: белые стены, пустые рамы, пять стульев. На одном сидел Сава. Там он был младше и плакал, глядя на закрытую дверь.

— Ты умрёшь! — сказала она.

— Вероятность неизвестна.

— Тебе не страшно?

— Нет.

Он не хвастался. Его тело не дрожало, дыхание оставалось ровным. Отсутствие страха было не смелостью, а выключенной сигнализацией.

Мара отпустила Аду, схватила с прилавка резак для бумаги и перерезала ремень на плече Савы. Камера и связка металлических кассет упали на пол. Витрина дёрнулась к звону. На одно мгновение тяга ослабла.

— Сейчас! — крикнула Ада.

Они выдернули Саву. Стойка исчезла за стеклом. Отражение Ники раскрыло рот, и внутри него оказалась красная дверь.

Тиш набросил ткань обратно.

Сава ощупал плечо. Кожа покраснела, на рубашке выступила кровь.

— Резак был лишним, — сказал он Маре.

— Ты застрял в стекле.

— Я контролировал захват.

— Ты не контролируешь момент, когда надо отступить.

— Контролирую расчётом.

— Поэтому чуть не отдал себя за деревянную палку?

— За заслон.

— За палку, — повторила Ада. — Это правда.

Сава отвернулся и начал собирать кассеты. Пальцы у него дрожали от нагрузки, но он смотрел на них с досадой механика, обнаружившего люфт.

Ника стояла перед закрытой витриной.

— Она больше не говорит.

Из-под ткани тут же донеслось:

— Она больше не говорит.

Ника зажмурилась.

Лем поднял камеру Савы и направил на стекло.

— Не снимай, — сказала Веста.

Щёлкнула вспышка.

Аппарат выплюнул карточку. Сначала она оставалась белой, потом проступили шесть фигур. Мара узнала себя, Весту, Аду, Саву и Тиша. Шестая стояла у витрины вместо Ники.

Лем поднёс карточку к красной лампе.

— Кто это?

— Ника, — сказала Мара.

— Нет. Нику я знаю.

— Она прямо перед тобой.

Лем посмотрел на девушку, потом снова на карточку.

— Передо мной Ника. На снимке человек, который ушёл.

Ника открыла глаза.

— Я никуда не уходила.

— Значит, снимок показывает не тебя.

— Покажи, — потребовала она.

Лем не отдал карточку. Он провёл пальцем по лицу шестой фигуры, будто мог стереть её бумажной пылью.

— Лем, — сказала Веста. — Сколько людей ты видишь?

— Шесть.

— Сколько помнишь в комнате до вспышки?

Он пересчитал их взглядом.

— Шесть.

— Назови.

Лем назвал всех, кроме Ники. На её месте остановился.

— Ты знаешь меня, — сказала она.

— Знаю.

— Как зовут?

Он молчал слишком долго.

Ника ударила его по лицу. Лем качнулся, но карточку не выпустил.

— Теперь запомнил? — спросила она.

— Ты собираешься уйти.

— Я стою здесь!

— Камера показала уход. Лицо уже пропало из памяти.

Мара вспомнила слова Ады: Лем забывает лица ушедших. Это звучало почти милосердно, пока уходом не оказалось предсказание, движение за границу кадра, ещё не принятое решение.

— Снимок назначил её ушедшей, — сказала Мара. — Поэтому ты её не узнаёшь?