Санаторий настроений

Она опустилась на колени и заглянула под кровать.

Пол был чистым у края и серым ближе к стене. Швабра не доходила туда на ладонь. В пыли виднелся смазанный след, как если бы кто-то ползал под кроватью или нащупывал упавшую вещь. Нина провела линейкой вдоль плинтуса. Металл задел что-то маленькое.

Предмет откатился с тихим щелчком.

Нина вытянула его на свет.

Пуговица была тёмно-коричневая, обтянутая тканью. Обычная пуговица от жакета, четыре отверстия, по краю засохла нитка. На обратной стороне в одном месте ткань была прошита красным стежком.

Нина села прямо на пол.

Красные стежки ставила мать. После случая с перепутанным пальто она помечала вещи Лиды красной ниткой, Нинины — синей. После её смерти Лида забрала коробку с нитками и продолжала семейную привычку сама.

Нина поднесла пуговицу к окну. Красная нитка была выцветшей, хлопковой. На ткани возле отверстий остались свежие светлые надрывы. Пуговицу не срезали: её вырвали.

У Лиды был коричневый дорожный жакет с такими пуговицами. В августе она приезжала в нём в Москву, и Нина заметила красные стежки.

Комната перестала быть предположением.

Лида жила здесь. Горничной велели убрать номер сегодня утром или совсем недавно. Вера сказала, что Лида уехала позавчера. Тамара сказала, что двести шестнадцатая занята, а потом испугалась. Кто-то пытался открыть дверь своим ключом, пока Нина обследовала стену.

Она сжала пуговицу в ладони. Острый край впился в кожу, но тревога не усилилась. Контур всё ещё работал. Тело предлагало самое безопасное действие: немедленно отнести находку Вере Аркадьевне, потребовать объяснений, передать ответственность человеку, который здесь распоряжается.

Нина представила, как кладёт пуговицу на стойку. Вера посмотрит на неё спокойно и скажет, что таких пуговиц сотни. Потом горничная подтвердит, что нашла старый жакет от прежней отдыхающей. Тамара промолчит. Комнату запрут на санитарную обработку, а стену приведут в порядок до утра.

Улика существовала, пока администрация не знала, что она найдена.

Нина завернула пуговицу отдельно от бирюзовой пыли и протолкнула свёрток через разошедшийся шов подкладки пальто к самому подолу.

Потом привела комнату в прежний вид. Убрала инструменты, вытерла мел влажным углом полотенца, расправила покрывало. Кровать поставила точно по следам ножек. Промокательную бумагу с влажным отпечатком спрятала в блокнот.

В коридоре прозвенел колокольчик к ужину.

Гул в стене прекратился на середине тона.

Перемена была мгновенной. В комнату вернулись страх, злость и тошнотворная ясность. Нина опёрлась ладонью о стол. Сердце, минуту назад ровное, сделало несколько быстрых ударов. Она поняла, насколько близко подошла к тому, чтобы лечь и уснуть, оставив поиски до утра.

За дверями заговорили люди. Кто-то засмеялся, кто-то пожаловался на холод. По коридору покатился запах столовой — варёная свёкла, хлеб, лавровый лист.

Нина открыла окно, хотя дождь снова забрызгал подоконник. Потом достала блокнот и на чистой странице составила две колонки.

В левой написала: «Наблюдаемое».

В правой: «Объяснение».

В первую внесла четыре пункта: облегчение при закрытом окне и работающем контуре; ослабление при открытом; тёплые влажные прямоугольники за плиткой; пуговица Лиды под кроватью. Во вторую пока не написала ничего.

Это было важнее любой догадки. Объяснение можно было навязать. Наблюдения — повторить.

Она надела пальто, проверила свёрток под подкладкой и погасила свет. Перед выходом задержалась у бирюзовой стены. Без гула та казалась обычной: неровная заводская глазурь, старые швы, несколько пятен сырости. Но ладонь помнила равномерное тепло, а тело — безмятежность, для которой не было причины.

На лестнице её ждала Тамара.

— Вера Аркадьевна просила проводить вас в столовую, — сказала она.

Нина посмотрела на её форменное платье. Пуговицы были синие, пластмассовые, все на месте.

— Двести шестнадцатую освободили сегодня утром?

Тамара побледнела.

— Я не занимаюсь расселением.

— Но вы сказали, что комната занята.

Снизу донёсся голос Веры Аркадьевны. Она звала Тамару по имени.

— Не спрашивайте при ней, — прошептала девушка. — Если нашли что-нибудь, не отдавайте.

Она тут же пошла вниз, не оглядываясь.

Нина осталась на площадке у бюста основателя. Теперь она знала две вещи. Лида была в комнате 216 после того дня, когда якобы уехала. И кто-то из персонала боялся не исчезновения сестры, а того, что оставленные ею следы попадут к администрации.

Пуговица тяжело лежала в подоле пальто.

Нина спустилась к ужину, решив говорить о ней только с тем, кто сначала докажет, что не служит спокойствию этого дома.

Глава 3. Тихий час

В столовой было слишком тихо для сотни людей, отрезанных от мира.

Ложки касались тарелок, ножи пилили серые ломтики хлеба, за высокими окнами дождь перебирал голые ветви. Но никто не обсуждал селевой сход. Никто не требовал телефона или машины. Постояльцы ели свекольный салат и перловую кашу с таким терпеливым вниманием, будто дорога оставалась цела, а сегодняшнее происшествие касалось соседнего ущелья.

Нина села у стены, откуда видела оба выхода. Подкладка пальто тянула вниз: спрятанная пуговица была почти невесомой, однако Нина ощущала её при каждом движении. Пальто снимать она отказалась, сославшись на озноб.

Тамара поставила перед ней стакан компота.

— После ужина всем измеряют давление? — спросила Нина.

— Только по назначению.

— А тихий час у вас бывает после ужина?

Тамара подняла глаза. На её лице мелькнуло предупреждение, но за соседним столом отодвинули стул, и она ответила громче, чем требовалось:

— У нас вечерний отдых. В половине девятого.

— Одновременно для всех?

— Распорядок общий.

Она ушла к раздаточному окну. Нина записала в блокнот время: двадцать ноль семь. Контур после остановки в комнате снова заработал, едва она спустилась на первый этаж. Здесь гул терялся под шумом вытяжки, но столешница передавала пальцам ровную дрожь.

Вера Аркадьевна ходила между столами. Она не ела, поправляла приборы, спрашивала, не холодно ли у окон. Со стороны это выглядело заботой хозяйки, которая лично помнит каждого гостя. Но её маршрут повторялся: окно, дальний угол, дверь в кухню, центральная колонна. У каждого места она на секунду касалась стены или деревянной панели, словно проверяла температуру.

Нина дождалась, когда Вера подойдёт к ней.

— Горничная сказала, что мою комнату освободили сегодня утром.

— Горничные знают уборку, а не движение отдыхающих.

— Значит, она ошиблась?

— Значит, вы расспрашиваете напуганного человека так, что он старается вам угодить.

Вера улыбнулась без торжества. Ответ был приготовлен хорошо: он не отрицал ни одного слова и делал ненадёжной саму Нину.

— Ваша сестра тоже любила устраивать допросы за ужином, — добавила она. — Это у вас семейное?

Нина почувствовала пуговицу у бедра.

— Лида сидела здесь?

— Все сотрудники иногда ужинают со сменой.

— Я спрашиваю про этот стол.

Вера посмотрела на пустой стул напротив.

— Не помню.

Гул под ладонью стал сильнее. По поверхности компота пошла мелкая рябь, хотя никто не касался стола.

— А я запомню, — сказала Нина.

Она поставила возле записи точку и обвела её кругом. Пока в правой колонке «Объяснение» оставалось пусто.

После ужина постояльцев не отпустили по комнатам. Вера объявила, что из-за аварии в корпусах может пропадать свет, поэтому вечерний отдых проведут в музыкальном салоне и примыкающей галерее. Возражений не последовало. Люди потянулись через вестибюль покорно, без обычной суеты после еды.

Нина задержалась у гардероба, будто поправляла шарф. Тамара собирала со столов забытые салфетки.

— Где главный выключатель вентиляции? — тихо спросила Нина.

— Не знаю.

— Вы вчера сказали Лиде то же самое?

Тамара вздрогнула и уронила салфетки.

— Не называйте её здесь.

— Значит, вчера она была здесь.

— Я этого не говорила.

— Но услышали вы не вопрос.

Тамара присела за салфетками. Нина помогла собрать их, заслонив девушку от зала.

— Если людей собирают вместе, что происходит?

— Они отдыхают.

— Все сразу?

— Почти.

Тамара выдернула из Нининых пальцев последнюю салфетку.

— Не будите тех, кто заснёт. Особенно резко.

Она ушла прежде, чем Нина успела спросить почему.

Музыкальный салон занимал торец южного крыла. По стенам висели чёрно-белые фотографии гор и портреты композиторов, рояль был закрыт чехлом. Кресла стояли полукругом перед старым радиоприёмником, но из него звучала не музыка, а тихое шипение. Двери в застеклённую галерею оставили открытыми, и там разместились те, кому не хватило мест.

Нина насчитала пятьдесят восемь человек. Остальные, вероятно, находились в другом корпусе или дежурили. Вера усадила её в третьем ряду, между полной женщиной в вязаной кофте и сухим седым мужчиной с газетой. Пальто пришлось расстегнуть. Нина положила блокнот на колени и проверила часы.

Двадцать двадцать четыре.

— Свет приглушим, чтобы дать глазам отдохнуть, — сказала Вера. — Никаких процедур. Просто посидите спокойно.

Она повернула латунный регулятор у двери. Погасла половина бра.

Сначала Нина слышала только дождь, шорох газеты и кашель в дальнем ряду. Затем под ними возник низкий тон. Не тот, что в комнате 216: этот был глубже, с едва заметным биением, будто два вентилятора работали почти, но не совсем одинаково.

Нина записала время появления гула и положила пальцы на деревянный подлокотник. Вибрация приходила короткими волнами. Через каждые семь или восемь секунд дерево словно вздыхало.

Женщина справа перестала вязать. Спицы ещё дважды качнулись в её руках и замерли.

В первом ряду мужчина уронил подбородок на грудь. Газета соседа сложилась пополам. Где-то в галерее звякнул стакан, но никто не обернулся.

Нина сделала новую запись: «20:28 — первые признаки сонливости».

Ей самой спать не хотелось. Вместо этого тело налилось тяжестью, приятной после долгой дороги. Мысль о Лиде стала далёкой работой, которую разумнее начать утром. Пуговица под подкладкой уже ничего не доказывала: семейный стежок мог сохраниться на вещи, отданной в починку, а Лида могла подарить жакет. Нина узнала эту гладкость объяснений и прикусила внутреннюю сторону щеки.

Боль не рассеяла тяжесть, но напомнила, что решение должно опираться не на удобство.

Она расстегнула манжету и приложила к запястью холодный образец плиточной пыли, завёрнутый в бумагу. Пыль оставалась сухой. Затем подняла глаза.

Люди засыпали не один за другим.

По залу прошла волна. Сначала опустились веки у тех, кто сидел ближе к центральной колонне. Через несколько секунд заснули два ряда у стены. Потом галерея. Последние разговоры оборвались на полуслове. Женщина рядом с Ниной ещё держала спицы, но уже дышала медленно и глубоко.

Двадцать тридцать одна.

Три минуты между первыми признаками и почти полной тишиной.

Нина обернулась к Вере. Та стояла у регулятора и смотрела не на людей, а на часы.

— Это тоже распорядок? — спросила Нина.

Вера приложила палец к губам.

— Они устали после тревоги.

— Пятьдесят человек в одну минуту?

— В группе всегда проще расслабиться.

— А вам?

— Я на работе.

— Мне тоже не спится.

— Вы возбуждены дорогой и поисками. Это пройдёт.

Ответ снова делал любое состояние подтверждением её версии: заснувшие были здоровы, бодрствующая Нина — встревожена. Нина записала слова дословно.

Седой мужчина слева продолжал держать газету перед собой. Нина решила, что он не уснул, пока лист не выскользнул из его пальцев. Его звали Семён Петрович — имя Нина услышала за ужином, когда Тамара принесла ему таблетки. Теперь одна рука мужчины беспокойно двигалась по подлокотнику, будто искала дверную ручку.

Гул стал плотнее. В стекле галереи задрожали отражения бра.

Семён Петрович резко вдохнул.

Его глаза открылись. Несколько секунд он не видел зала. Зрачки метались, рот беззвучно складывался в слова. Потом он вскочил и опрокинул кресло.

— Не закрывай, Аркадий! — крикнул он.

Спящие не проснулись.

Семён Петрович отступил к стене, выставив перед собой обе руки.

— Аркадий, слышишь? Я вышел. Я всё подписал. Не закрывай меня опять.

Вера быстро пошла к нему.

— Семён Петрович, это я. Вы в музыкальном салоне.

Мужчина смотрел мимо неё — на облицовку. Нижнюю половину стены здесь закрывали светлые керамические панели, поверх которых были укреплены деревянные рейки. Он прижал ладонь к одной из панелей и дёрнул её, словно пытался открыть створку.

— Аркадий, — повторил он уже тише. — Не дыши в меня.

— Кто такой Аркадий? — спросила Нина.

Вера резко обернулась.

— Не вмешивайтесь.

Она взяла Семёна Петровича за локоть. Тот закричал и ударил её плечом в грудь. Вера отшатнулась. Нина успела встать между ними, но не прикоснулась к мужчине.

— Семён Петрович, посмотрите на окно, — сказала она. — Сколько там створок?

— Уберите стену.

— Я уберу воздух. Сначала окно.

В галерее ближайшая фрамуга была заперта высоко над полом. Нина схватила стул, поставила под окно и потянула шпингалет. Рама разбухла от сырости. Пришлось ударить основанием ладони. Фрамуга распахнулась, в салон ворвались дождь и холодный запах хвои.

Гул не исчез, но возле окна его стало почти не слышно.

— Сюда, — сказала Нина. — Не к стене. Ко мне.

Семён Петрович не сразу понял. Его ладонь всё ещё скребла панель. Нина показала на распахнутую фрамугу, затем отошла, оставляя ему свободный путь. Мужчина сделал один шаг, второй. На третьем его колени подогнулись. Он опустился на стул под окном и втянул холодный воздух.

— Где Аркадий? — спросил он.

— Кого вы так называете?

Мужчина моргнул. Страх на лице не исчез, зато взгляд начал узнавать предметы.

— Никого. Я не знаю.

— Вы назвали стену Аркадием.

— Я назвал?

Он посмотрел на панель, от которой отошёл. Теперь в его лице было не узнавание, а стыд человека, которому пересказали его нелепый поступок.

— Мне приснилось, — сказал он. — Там было тесно. Воздух шёл через стену. Кто-то держал дверь.

— Вы видели этого человека?

— Нет. Имя уже было во рту.

Нина записала фразу. Она не доказывала, что стена сохранила чужое воспоминание. Паника могла дать телу ощущение ловушки, а имя — всплыть из услышанного раньше разговора. Важно было другое: Семён Петрович сам не узнавал названного человека.

Вера захлопнула блокнот.

— Достаточно.

— Вы знаете Аркадия?

— Моего отца звали Аркадий Матвеевич. Его портрет висит в вестибюле. Семён Петрович мог прочитать подпись.

— Ваш отец основал санаторий?

— Институтскую лабораторию. Он умер много лет назад.

Семён Петрович поднял голову.

— Я портрета не видел.

— Вы проходите мимо него каждый день, — сказала Вера. — Видели и забыли.

— Возможно, — согласился мужчина слишком поспешно.

Стыд уже предлагал ему удобное объяснение. Нина узнала тот же порядок, что в собственной комнате: сначала тело получало состояние, затем разум строил версию, которая позволяла считать это состояние своим.

— Почему остальные не проснулись от крика? — спросила она.

Вера посмотрела на зал.

Люди продолжали спать. Кто-то повернулся в кресле, женщина уронила клубок, но никто не открыл глаз. Даже удар кресла и крик не пробили общий сон.

— Им дали вечернее успокоительное, — сказала Вера.

— Мне не дали.

— Вы не состоите на лечении.

— Семёну Петровичу дали таблетки при мне.

— Поэтому и случилась парадоксальная реакция. Такое бывает.

— Какие именно таблетки?

— Медицинские назначения вас не касаются.

Нина повернулась к мужчине.

— Вы принимаете их каждый вечер?

Семён Петрович достал из кармана сложенный бумажный пакетик. Внутри оставалась одна белая таблетка.

— Тамара велела после отдыха, — сказал он.

Вера выхватила пакетик.

— Вы перепутали.

На миг её спокойствие исчезло. Не громкость голоса и не выражение лица — скорость движения выдала больше. Она ожидала, что лекарство уже принято, и рассчитывала объяснить им сон.

Нина открыла блокнот снова.

— Пятьдесят человек получили успокоительное до салона?

— Я не обязана перед вами отчитываться.

— Нет. Но если дорога отрезана и люди не просыпаются от крика, вы обязаны хотя бы проверить дыхание.

Вера замерла.

По залу всё так же проходило мерное биение. Нина видела, как при каждом усилении гула едва колеблется край рояльного чехла. Центральная колонна была облицована той же светлой керамикой, что стена. Ближе к ней люди сидели неподвижнее.

— Откройте остальные окна, — сказала Нина.

— На улице холодно.

— Тогда выключите вентиляцию.

— После селя корпус нельзя оставлять без вытяжки.

— Значит, вы признаёте, что дело в ней?

Вера отвернулась к Семёну Петровичу.

— Отведите его в процедурную.

У двери уже стояли двое санитаров. Нина не заметила, когда они вошли. Один поднял кресло, второй протянул мужчине халат. Семён Петрович послушно встал, но у открытой фрамуги задержался.

— Я его не знаю, — сказал он Нине. — Запишите это тоже.

— Уже записала.

— И дверь. Там не было лица. Только нельзя было вдохнуть.

Санитар увёл его. Вера закрыла фрамугу. Холодный поток оборвался, и через несколько секунд в пальцах Нины снова появилась тяжесть.

— Вы напугали больного своими вопросами, — сказала Вера.

— Он проснулся до моих вопросов.

— Проснулся после общего потрясения и увидел незнакомого человека, который весь вечер за ним наблюдал.

— Он смотрел на стену.

— Люди в панике смотрят куда угодно.

Вера говорила разумно. Каждое предложение само по себе могло быть правдой. Нина не стала спорить. Вместо этого записала наблюдаемое: одновременный сон; гул с биением; паника одного человека; имя умершего основателя; отсутствие узнавания после проветривания; непринятая таблетка; закрытая фрамуга.

В графе «Объяснение» она наконец сделала первую запись: «Причина имени неизвестна. Не считать памятью стены».

Вера прочитала её через плечо.

— Хоть в чём-то мы согласны.

— Мы согласны только в том, чего пока нельзя утверждать.

— Вашей сестре тоже казалось, что осторожность даёт ей право подозревать всех.

— Когда вы видели её в последний раз?

Вера молчала чуть дольше прежнего.

— Позавчера утром.

— В комнате 216?

— В лабораторном коридоре.

— До того, как она уехала?

— Разумеется.

Нина отметила время ответа. Вера не спросила, почему названа комната. Возможно, уже знала об осмотре. Возможно, горничная доложила. Пуговица под подкладкой снова стала тяжёлой.

Через четверть часа гул прекратился. Не ослаб, а оборвался точно на вершине биения. Почти одновременно по залу прошёл шорох: люди поднимали головы, расправляли плечи, искали упавшие вещи. Они просыпались с той же согласованностью, с какой заснули.

Женщина рядом с Ниной подняла клубок и продолжила вязать с того места, где остановилась.

— Давно мы сидим? — спросила она.

— Двадцать две минуты.

— Как хорошо. Будто всю ночь проспала.

Вера включила бра и объявила, что вечерний отдых закончен. Ни слова о крике Семёна Петровича. Постояльцы расходились, обсуждая, кому стало легче. Несколько человек жаловались на холод из-за открытого окна. Никто не спросил, куда увели соседа.

Нина осталась у колонны. Приложила ладонь к деревянной рейке: та была тёплой. Между рейкой и керамической панелью выступила капля воды. Нина сняла её промокательной бумагой и увидела на белом листе бледно-жёлтый след.

Под нижней рейкой обнаружился узкий продольный зазор. Из него пахло мокрой глиной и нагретым металлом. Гул закончился, но внутри ещё что-то остывало, тихо потрескивая.

— Вам пора в номер, — сказала Тамара за спиной.

Нина показала ей запись о таблетке.

— Он её не принимал.

Тамара прочла и побледнела.

— Я дала после ужина, как велел Кирилл Львович. Принимать перед сном, не перед отдыхом.

— Вера сказала, что заснули из-за успокоительного.

— Я ничего не слышала.

— Зато вы предупредили не будить их резко.

Тамара оглянулась на дверь.

— Иногда человек просыпается не в том чувстве, в котором заснул. От этого путается.

— Чьё имя назвал Семён Петрович?

— Я не знаю.

— Аркадий. Так звали основателя.

У Тамары задрожали губы.

— Лида тоже слышала это имя?

Девушка сжала стопку салфеток.

— Лида считала интервалы. Она говорила: если двое чувствуют одно и то же, это ещё не значит, что они помнят одно и то же. Не заставляйте меня говорить больше здесь.

Это было первое свидетельство, что сестра не только испугалась воздействия, но исследовала его. Нина хотела спросить, где записи, однако в коридоре послышались шаги Веры.

— Когда можно? — спросила она.

Тамара посмотрела на часы над роялем.

— Завтра после подъёма. У процедурной. Если ночной обход не изменят.

Она поспешила к выходу.

Нина вырвала из блокнота чистую страницу, сложила вчетверо и завернула в неё влажный отпечаток с колонны. На внешней стороне написала: «Музыкальный салон, 20:57, после общего сна». Второй образец лёг рядом с пылью из комнаты, но не рядом с пуговицей.

В коридоре санитар закрывал дверь процедурной. Изнутри донёсся голос Семёна Петровича:

— Я не знаю никакого Аркадия.

Санитар заметил Нину и повернул ключ.

— Ему нужна тишина.

— Ему нужен воздух.

— Главный врач решит.

Нина посмотрела на квадратную головку ключа. Такой же формы были ключи Григория от технических панелей. В этом доме комнаты, вентиляция и люди запирались одним движением руки, только ключи назывались по-разному.

Она поднялась на второй этаж, не заходя в процедурную. Спор сейчас лишил бы её утренней встречи с Тамарой. Нина ненавидела собственное решение оставить перепуганного человека за дверью, но понимала цену открытого столкновения: Вера отберёт блокнот, переселит её и уничтожит следы в 216-й.

У себя Нина сразу открыла окно. Дождь стих, воздух был холодным и почти сухим. Она заперла дверь, вынула пуговицу, оба образца и разложила на столе.

Пуговица доказывала присутствие Лиды. Пыль и влажный след — необычное устройство облицовки. Записи показывали одновременность реакций. Ни одна улика не доказывала, что керамика хранила память умершего основателя.

Нина провела черту под колонками и написала:

«Стена не назвала себя. Имя произнёс человек. Искать, где он мог его услышать».

Ниже добавила:

«Лида считала интервалы. Найти её записи».

Из-за стены донёсся знакомый низкий тон. Нина посмотрела на часы: двадцать один сорок три. Ночной цикл начался раньше, чем вечерний отдых успел закончиться во всём корпусе.

Она подошла к облицовке и приложила ладонь к отмеченному прямоугольнику. Тепло поднималось из глубины. На этот раз вместе с облегчением пришла сонливость — спокойная уверенность, что утро само принесёт ответы.

Нина отдёрнула руку, открыла окно шире и подперла раму стулом.

Потом спрятала пуговицу обратно в подкладку, а блокнот положила под матрас со стороны окна. Если горничная снова войдёт служебным ключом, ей придётся искать долго.

На последней строке страницы Нина записала точное время встречи с Тамарой и три вопроса: кто назначает циклы, где Лида вела записи, почему имя основателя появляется во сне у человека, который его не знает.

За стеной гул набирал силу.

Нина легла одетой, лицом к открытому окну. Холод не давал уснуть. Впервые за весь день она была благодарна ему не за ясность, а за то, что ясность приходилось выбирать снова — каждый раз, когда дом предлагал покой.

Глава 4. Семейная смена

Нина проснулась за минуту до подъёма — не от звонка, а от тишины. Ночной тон за стеной исчез, и прямоугольник облицовки остыл. Она проверила внутренний карман пальто и посмотрела на часы: шесть двадцать девять.

У процедурной пахло йодом, варёным бельём и железом от старых батарей. Дверь была закрыта. На табурете возле неё стоял эмалированный поднос с пустыми стаканами. Нина пришла в шесть сорок две, на три минуты раньше условленного времени.

Тамара появилась из бокового коридора с охапкой сложенных простыней. Увидев Нину, она не остановилась.

— Возьмите верхнюю, — сказала она. — Идите за мной, будто помогаете.

Они миновали процедурную и вошли в тесную бельевую. Здесь не было плитки — только крашеная известью стена, деревянные полки и маленькая форточка под потолком. Тамара положила простыни на стол и оставила дверь приоткрытой.