Санаторий настроений

Память была настоящей. Приговор — нет.

Она произнесла вслух:

— Я вызвала врача. Я не могла знать, что будет дальше.

Фраза не помогла. Вина немедленно нашла возражение: могла остаться в больнице, могла забрать Лиду, могла читать письма внимательнее. На каждый довод возникал следующий. Коридор не внушал факты — он превращал любой факт в обвинение, которому нельзя дать достаточного ответа.

Значит, спорить с ним было бесполезно.

Нина перевернулась на спину и заставила себя перечислить то, что находилось здесь, сейчас: холодный пол под лопатками; влажный шов у правой стены; гул с периодическим совпадением волн; две запертые двери; решётка у пола; шпилька; крючок; блокнот; туфли остались снаружи.

На слове «туфли» ей захотелось плакать. Мать ругала её за то, что она всюду ходит босиком и простудится. Чужое воздействие пользовалось даже этой мелочью.

Нина села. Тошнота усилилась, но темнота перестала быть квартирой и снова стала служебным коридором.

Она ощупью добралась до расчищенного шва. Капля выросла и стекла по плитке. Внутри стены шло увлажнение. Открытое окно разрывало и воздушный поток, и гул; здесь окна не было, однако воздействию всё равно требовалось сочетание условий. Если нельзя вывести влагу наружу, можно перекрыть её подачу или дать ей вытечь до облицовки.

Решётка у пола держалась на четырёх винтах. Крючок не подходил к шлицам. Шпилька гнулась. Нина сняла металлическую пряжку с ремня блокнота и вставила угол в верхний винт. Тот не двигался.

Она налегла всем весом. Пряжка резала ладонь. Винт скрипнул и повернулся на долю оборота.

Гул сошёлся, и коридор снова потребовал остановиться. Не искать выход, а признать наконец, что все беды семьи начались с неё. Она уехала учиться. Оставила Лиду с матерью. Выбрала стены, которые можно измерить, вместо людей, которым надо верить.

Нина отпустила пряжку.

Пальцы дрожали. На ладони выступила кровь — тонкая дуга, не опасная, но убедительная. В таком состоянии легко было принять боль за наказание.