Академия вероятности

Влад Велирский

Академия вероятности

От автора

Удачей мы часто называем событие, цену которого не увидели. Поезд пришёл вовремя — но кто-то не успел войти. Врач оказался свободен — потому что другой пациент отменил приём. Город устоял перед бурей — а вода нашла более низкий берег. В обычной жизни такие связи слишком сложны, чтобы свести их к честному счёту. В мире этой книги они становятся видимыми.

«Академия вероятности» — не история о том, как научиться всегда побеждать. Её ученики не создают счастливые исходы из ничего. Они умеют лишь делать одно событие вероятнее, одновременно повышая риск другого. Поэтому самый трудный вопрос начинается не с вычисления. Он начинается со слов: кто получит пользу, кто понесёт опасность и имел ли он возможность отказаться.

В этой истории будут учебные задачи, штормы, дружба, ошибки и тайна, спрятанная в безупречных таблицах. Но числа здесь не противостоят человечности. Напротив, точный расчёт иногда первым показывает вред, который удобнее было не замечать. Опасность возникает тогда, когда погрешность получает чужой адрес, а затем лишается имени.

Эту книгу лучше читать как исследование города, построенного на обещании безопасности. Возможно ли сохранить такое обещание, не назначая незаметных проигравших? Ответ нельзя получить одной формулой. Его придётся проверять каждый раз, когда чья-то удача выглядит бесплатной.

Глава 1. Колокол, который не упал

Колокол сорвался в тот миг, когда Мира решила, что Академия Мер похожа на весы.

Снизу, от подножия утёса, белые корпуса казались чашами, поставленными одна над другой. Между ними висели медные кольца, по наружным стенам тянулись шкалы осадков и ветра, а над самой высокой башней медленно поворачивалась стрелка штормового указателя. На другой чаше лежал город: тесная Нулевая Пристань, прижатая к морю каменным кольцом волноломов. Даже облака здесь словно взвешивали, прежде чем разрешить им пройти.

Но весы должны были показывать цену. Эти — прятали её за белым камнем.

— Ланц, если ты собираешься стоять до первого гудка, стой хотя бы не посреди лестницы.

Служитель у ворот придержал локтем стопку серых пластин. Они были тонкими, как оконное стекло, и каждая носила выжженный номер. Мира взяла верхнюю.

— Номер двести восемнадцать. Северный двор. Испытание начнётся по колоколу. Опоздавшие возвращаются домой.

Слово «домой» он произнёс без угрозы, буднично. От этого оно ударило точнее.

За спиной у Миры, далеко внизу, Нижняя Пристань тонула в утреннем тумане. Из него торчали крыши коптилен, три аварийные колокольни и грузовые стрелы. На средней колокольне должна была дежурить мать. Если туман уплотнится раньше прилива, она ударит дважды, и рыбацкие суда останутся за волноломом до полудня. Если механизм опять заест, полезет под кожух сама.

Мира заставила себя отвернуться.

К воротам поднимались ещё шестеро поступающих. Один, рослый и слишком аккуратный, считал ступени губами. Девушка в короткой рабочей куртке несла пластину под мышкой, будто инструмент. Остальные старались не смотреть вниз. Ветер ударял в склон порывами, и каждый порыв приносил металлический гул множества подвешенных чаш.

— Это сигнальные меры? — спросил кто-то.

Служитель фыркнул.

— Это колокола. Меры начинаются там, где вы перестаёте давать красивым словам чужую работу.

Он указал во двор.

Над аркой висел большой приёмный колокол. Не древний и не торжественный — новый, с тёмным поясом свежей меди. Его удерживала поперечная балка, вделанная в кладку. Под колоколом проходили все поступающие: двор за аркой уже заполнялся людьми, а узкий проход не позволял обойти их сбоку.

Мира шагнула под свод и увидела на балке дрожащую белую линию.

Она остановилась так резко, что аккуратный юноша сзади налетел на неё.

— Вы бы выбрали место для раздумий менее…

— Тихо.

Белая линия не была трещиной. Трещина шла поперёк древесины — тёмная, набухшая после ночного дождя. Белое проступало вокруг неё: тонкие нити возможных исходов стягивались к одному месту, как иней к краю стекла. Большинство людей замечали такое лишь после учебы и только через измерительную пластину. Мира видела без неё с двенадцати лет. Сначала она думала, что устают глаза. Потом заметила: там, где белые нити собирались в жгут, непременно что-нибудь случалось.

Сейчас жгут был толщиной с палец.

— Назад, — сказала она.

Никто не послушался. Со стороны двора напирали поступающие, со стороны лестницы — новая группа. Колокол качнулся на ветру, язык тяжело стукнул в стенку. Первый удар прокатился над двором.

Служитель поднял голову.

— Рано.

Балка лопнула.

Время не замедлилось. Это потом память раскладывает испуг на отдельные картинки: раскрытый рот служителя, серые пластины в воздухе, тёмное брюхо колокола, поворачивающееся к людям. В самом событии не было картинок. Было только движение, слишком быстрое для тела и достаточно медленное для выбора.

Мира прижала пластину к ладони.

Стекло отозвалось холодом. Над падающим колоколом развернулись ветви: удар в арку, скол камня, люди под металлом, отскок к лестнице. Каждая ветвь имела вес. Ни одна не была пустой.

На уроках матери — коротких, сердитых уроках у неисправных механизмов — запрещалось трогать то, чего не можешь назвать.

«Не говори: пусть обойдётся. Говори: что именно должно обойтись, для кого и до какого предела».

Мира назвала мысленно пользу: колокол не пересечёт проход, пока люди не выйдут из-под арки.

Срок: три удара сердца.

Предел: одно отклонение падения.

Носитель риска…

Белые ветви ждали.

Носитель риска должен был находиться в причинной связке. Нельзя было заставить чужой стакан разбиться на другом конце города вместо балки. Так учили все дешёвые наставления. Ветер, кладка, крепления, ступени, люди под сводом — вот связка, которую Мира видела. Можно было повысить вероятность, что вылетит камень из арки. Что треснет лестничная площадка. Что порыв ветра ударит сильнее и сбросит кого-то с края.

Она не выбрала ничего.

Просто толкнула падение в сторону, где белые нити казались тоньше.

Пластина обожгла ладонь.

Колокол должен был рухнуть прямо. Вместо этого обломок балки провернулся в гнезде, будто невидимая рука придержала его за расщеплённый конец. Тяжёлая чаша скользнула вдоль стены, зацепилась венцом за железный крюк для фонаря и повисла над проходом. Крюк согнулся. Каменная крошка посыпалась на плечи людей.

— Из-под арки! — закричала Мира.

Теперь послушались.

Кто-то рванулся обратно, кто-то во двор; двое столкнулись. Девушка в рабочей куртке схватила за ворот маленького мальчика и выдернула его из-под свода. Аккуратный юноша упал на колено, но успел откатиться. Служитель, закрыв голову руками, остался у стены.

Крюк выдержал первый удар сердца.

Мира схватила служителя за ремень и потянула. Он был вдвое тяжелее её и не двигался.

Крюк выдержал второй.

— Ноги у вас есть? — крикнула она ему в лицо.

Служитель моргнул. Оттолкнулся от стены. Они вдвоём вывалились во двор.

На третьем ударе крюк вырвало. Колокол рухнул в пустой проход, расколол две ступени и лёг набок. Его голос оборвался глухим дребезгом.

Никто не закричал от боли.

Это Мира проверила первым делом. Мальчик содрал ладони. Юноша испачкал колено. Одной женщине каменная крошка попала за ворот, и она отряхивалась, ругаясь. Всё. Под медью не осталось ни руки, ни края одежды.

Получилось.

Радость поднялась в Мире мгновенно, почти болезненно. Она успела. Увидела, поняла, удержала. Не после четырёх лет в Академии — сейчас, у ворот, с дешёвой вступительной пластиной.

А потом от её ладони потянулась чёрная нить.

Сначала Мира приняла её за волос. Нить лежала поперёк кожи, проходила под краем серой пластины и уходила в воздух. Она встряхнула рукой. Нить не исчезла. Напротив, сделалась толще и разделилась на множество волокон, похожих на след от разлитых чернил.

Они тянулись не к колоколу.

Они уходили вниз, сквозь ворота и туман, к Нижней Пристани.

— Ты сдвинула его.

Девушка в рабочей куртке стояла рядом. На её левой брови белел старый рубец. Она смотрела не на разбитые ступени, а на Мирину пластину.

Мира перевернула её обожжённой стороной к себе.

— Крюк выдержал.

— Крюки так не выдерживают.

— Иногда выдерживают. В этом и смысл вероятности.

— Нет. — Девушка приблизилась на полшага. — Смысл вероятности в том, что «иногда» имеет адрес.

У Миры пересохло во рту.

За спиной загрохотали двери. Из внутреннего корпуса выбежали люди в тёмно-синих куртках без знаков отличия. Двое огородили арку медной лентой, третий приложил измеритель к обломку балки. Над двором разом вспыхнули цифры на настенных шкалах.

— Всем оставаться на местах! — распорядился мужчина с серебряной пряжкой. — Пластины держать открыто. Кто применил меру без допуска?

Никто не ответил.

Мира спрятала руку за спину.

Чёрные волокна продолжали течь вниз по склону. Они проходили через камень, перила и тела, не касаясь их. Впервые след не исчезал после события. Обычно белые нити гасли, стоило исходу осуществиться. Эти были иными: не возможностью, а остатком. Долгом, который ещё искал, во что превратиться.

Мужчина с пряжкой шёл вдоль строя. Его измеритель касался каждой пластины и вспыхивал зелёным. Когда до Миры осталось трое, над морем ударил аварийный колокол.

Один раз.

Пауза.

Ещё один.

Сигнал тумана, подумала Мира. Мать начала смену.

Но третий удар прозвучал почти сразу, сбив ритм. Потом четвёртый — короткий, оборванный.

Не туман.

Авария в жилом доме.

Чёрные нити натянулись.

Мира рванулась к воротам.

Мужчина с пряжкой преградил дорогу.

— Стоять.

— Внизу авария.

— В Нулевой Пристани каждый час авария.

— В Нижней. Я должна…

— Вы должны предъявить пластину.

Он протянул руку. Измеритель в ней был похож на складной циркуль: две иглы, между ними дымчатая мембрана. Если он прочитает остаток сдвига, испытание закончится до начала. Незаконная мера в пределах Академии означала не просто отказ. Мать получит счёт за повреждённый крюк и ступени. Их дом уже стоял в списке на укрепление фундамента; ещё один долг лишит их комнаты до зимы.

Но нити вели туда.

Мира протянула пластину.

Мембрана циркуля дрогнула. На ней проступило бледное пятно, затем расплылось, не складываясь в цифру.

Мужчина нахмурился.

— Нулевая запись.

— Значит, она ничего не делала, — сказал аккуратный юноша. Он успел вытереть колено и теперь стоял прямо, хотя левую ногу берёг. — Остаточное отклонение крюка семь сотых. Для случайного удержания много, для меры ничтожно мало. Проверьте камень: вероятно, он забрал импульс.

— Я сам решу, что вероятно.

Мужчина приложил циркуль к ладони Миры. Ожог прострелило холодом. Мембрана осталась серой.

Чёрных нитей он не видел.

— До окончания осмотра двор закрыт, — сказал он. — Испытание переносится на второй гудок.

— Когда он будет?

— Когда Академия убедится, что вы не погибнете на её пороге.

— А если мне нужно уйти сейчас?

— Опоздавшие возвращаются домой, — повторил он слова служителя. — Навсегда.

И двинулся к следующему поступающему.

Мира посмотрела на ворота. Между ней и лестницей стояли двое в синих куртках. Перелезть через ограду можно было, если не бояться сорваться на нижнюю террасу. Добежать до Нижней Пристани — полчаса. Вернуться к гудку — неизвестно. Она поступала четыре раза. В первый год не хватило знаний. Во второй заболела мать. В третий шторм размыл дорогу. В прошлом году Мира опоздала на девять минут, потому что помогала вытаскивать из воды чужую лодку, и служитель закрыл ворота перед её лицом.

Она дала себе обещание: в пятый раз ничто её не остановит.

Внизу снова ударил колокол. Один долгий. Сбор бригады.

Девушка с рубцом уже смотрела на Миру.

— Куда ведёт? — тихо спросила она.

— Что?

— То, что ты видишь.

— Я ничего не вижу.

— Тогда почему смотришь вдоль пустого воздуха?

Мира опустила руку. Чёрная нить пересекала двор у самых ног, но люди проходили сквозь неё.

— В Нижнюю Пристань, — призналась она.

Девушка закрыла глаза на секунду, будто подтверждение оказалось хуже догадки.

— Что там?

— Моя мать дежурит на аварийной колокольне.

— Я спросила не кто. Что может принять долг от этой балки?

Мира увидела мысленно квартал: дома на подпорках, галереи, перекинутые между фасадами, мокрые лестницы, грузовые блоки. Старое дерево, ржавое железо, камень, вымытый солью. Тысячи слабых мест, каждое включено в ту же цепь ветра, сырости и нагрузки. Она не назвала носителя, и сдвиг выбрал его из слишком широкого контура.

— Всё, — сказала она.

Девушка выругалась беззвучно.

Аккуратный юноша приблизился, перестав делать вид, что не слушает.

— Если вы обсуждаете незарегистрированную меру, полезно помнить, что за утаивание исключают всех участников.

— Ты уже участвуешь, — ответила девушка. — Соврал проверяющему про камень.

— Я предложил гипотезу.

— Которую сам считаешь дрянной.

Юноша поправил манжету.

— Ян Вест. И моя гипотеза объясняет наблюдение лучше, чем отсутствие гипотезы.

— Ния Тар. Твоя гипотеза объясняет только, почему ты любишь свой голос.

Они оба посмотрели на Миру.

— Мира Ланц.

Это знакомство было нелепым рядом с разбитым колоколом, но имена сразу изменили троих. Незнакомцам можно было не отвечать. Ян и Ния уже ждали решения.

— Мне нужно вниз, — сказала Мира.

— Тогда тебя не допустят к экзамену, — заметил Ян.

— Знаю.

— И ты всё равно не успеешь предотвратить событие, если сигнал уже дан. Среднее время от аварийного удара до локализации в Нижней Пристани…

— Не договаривай, — сказала Ния.

— Числа не становятся менее верными оттого, что они не вовремя.

— Зато человек может стать менее полезным.

Мира подошла к медной ленте. За ней белели обломки ступеней. Проход перекрывал колокол, но между его венцом и стеной оставалась щель. Если протиснуться, служители схватят её прежде, чем она добежит до лестницы.

Над двором качались десятки малых сигнальных чаш. Ветер приводил их в движение, но ни одна не звенела: языки удерживали защёлки. Второй гудок должен был прийти с башни, когда осмотр завершится.

— Вест, — сказала Мира, — ты умеешь читать шкалу ветра?

Ян поднял взгляд на стену.

— Разумеется.

— Когда следующий порыв?

— Это не расписание.

— Но ты назвал семь сотых, не подойдя к крюку.

Он помедлил. Затем посмотрел на флюгер, на три ленты между корпусами и на рябь в чаше водосборника.

— Через двадцать секунд. Возможно, двадцать четыре. С северо-запада.

— Сильный?

— Достаточный, чтобы качнуть чаши. Недостаточный, чтобы их сорвать, если ты снова об этом.

— Мне не нужно срывать.

Мира провела пальцем вдоль чёрной нити. Она не могла вернуть сделанное. Но могла сузить наблюдение. Увидеть, где долг осуществится, прежде чем он ударит.

На серой пластине оставалось мутное пятно. Мира поднесла её к глазам, совместив край с нитью. Та распалась на десятки тончайших дорожек. Почти все гасли в тумане. Одна вспыхивала ярче при каждом порыве.

Она вела к восточной стороне Нижней Пристани.

Там стоял дом над красильней. Три этажа, наружный балкон, на котором жильцы сушили сети. Мира меняла рядом сигнальный трос прошлой осенью и запомнила выгнутые стойки. На балконе всегда играли дети хозяина.

— Не колокольня, — прошептала она. — Балкон у старой красильни.

— Ты уверена? — спросила Ния.

— Нет.

— Хорошо. Уверенность сейчас была бы ещё одной ложью.

До порыва оставалось, по счёту Яна, десять секунд.

Мира подняла серую пластину над головой.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Даю сигнал.

— Кому?

— Всем.

Порыв ворвался во двор. Малые чаши качнулись. В этот миг Мира нажала краем пластины на защёлку ближайшей чаши. Язык освободился и ударил в металл — один тонкий звук. Ния поняла раньше остальных: перескочила к следующей чаше и дёрнула защёлку. Ян выдохнул что-то сердитое, но освободил третью.

По двору прокатилась дробь неправильных ударов.

Люди в синих куртках обернулись к стенам. Мужчина с серебряной пряжкой закричал, приказывая всем отойти. Кто-то решил, что сработала аварийная система. Поступающие хлынули от арки к внутреннему корпусу, смешавшись со служителями.

Мира нырнула под медную ленту.

— Ланц! — крикнул Ян.

Она протиснулась в щель между колоколом и стеной, порвала рукав о скол и выскочила на лестницу. Сзади послышался топот. Мира не обернулась.

Она бежала вниз быстрее, чем позволяли мокрые ступени. Белый камень сменился серым, широкие пролёты — кривыми улочками. Воздух стал солонее. Туман проглотил башни Академии, оставив только гул чаш над головой.

Чёрная нить вела её, как натянутый провод.

На площади Верхних Сетей путь перегородила грузовая тележка. Мира перескочила через оглоблю. На Рыбном спуске едва не сбила старика с корзиной. Он крикнул ей вслед. Она не остановилась. В груди резало, ладонь горела, а нить становилась всё толще.

Возле первой аварийной колокольни люди уже раскрывали шкаф с инструментами. Мать стояла на площадке, затягивая ремень с карабинами.

— Мира?

Она была жива. Цела. На секунду ноги Миры сделались ватными.

— Красильня! — крикнула Мира. — Восточный балкон!

Мать не спросила, почему дочь не на экзамене. Повернулась к бригадиру:

— К старой красильне. Проверка наружных стоек.

— Сигнал пришёл с Парусной улицы.

— Проверим оба.

Они побежали вместе. Теперь впереди шла мать — уверенно, коротким шагом человека, который знает каждую выбоину. На ходу бросила Мире моток страховочной верёвки.

— Перчатки где?

— В сумке.

— Сумка где?

Мира промолчала.

— В Академии, — поняла мать. — Значит, поступила.

— Ещё нет.

— Тогда почему…

Треск оборвал её вопрос.

Дом над красильней качнулся не весь — только наружная галерея. Две стойки выскочили из гнёзд, пол накренился к улице. На нём стояла девочка лет восьми, прижимая к груди корзину с мокрым бельём. Дверь за ней захлопнулась от перекоса. Внизу люди подняли головы.

— Не двигайся! — крикнула мать.

Девочка сразу шагнула к перилам.

Доска под её ногой переломилась.

Мать успела бросить карабин на водосточную скобу и прыгнула на нижний навес. Бригадир натянул верёвку. Мира увидела, как чёрные волокна входят в левую опору балкона. Их было столько же, сколько белых нитей у академического колокола. Нет, не столько же — это были те же самые нити, только вывернутые наизнанку.

Удержанный металл наверху стал падающим деревом здесь.

Мира могла попробовать снова. Назвать пользу: доска выдержит девочку. Перенести риск на соседнюю балку, на водосток, на пустой навес. Сделать один исход лучше, другой хуже — быстро, точно, как будто первая ошибка давала ей право на вторую.

Пластина оставалась в Академии.

Но белые ветви уже проступали перед глазами.

Мира подняла руку.

— Не смей! — крикнула мать.

Она не могла видеть ветвей. Зато увидела дочь.

— Верёвку на угол! — приказала мать. — Не исход двигай. Вес!

Мира очнулась. Обежала красильный чан, закинула петлю на каменный столб и выбрала слабину. Бригадир понял замысел, привязал второй конец к опоре галереи. Ещё двое навалились на верёвку.

— Тяни!

Они не спасали вероятность. Они удерживали дерево руками.

Мать добралась до девочки по краю навеса. Поднялась на перила, прижалась плечом к стене и протянула руку.

— Корзину брось.

— Тётя убьёт.

— Тогда сначала брось корзину, потом придумаем, как спасти тебя от тёти.

Девочка отпустила бельё. Корзина ударилась о мостовую. В тот же момент лопнула вторая доска. Девочка вскрикнула и прыгнула. Мать поймала её за запястья. Верёвка в ладонях Миры натянулась так, что содрала кожу. Галерея опустилась ещё на ладонь — и застыла.

Люди внизу подхватили девочку. Мать спрыгнула следом.

Балкон рухнул через секунду.

Доски, стойки и перила обрушились на пустой участок мостовой. Одна доска разнесла корзину, другая разбила окно красильни. Облако синей пыли смешалось с туманом.

Мира разжала пальцы. На ладонях выступила кровь. Чёрная нить погасла.

Не исчезла — исполнилась.

Мать подошла к ней. На виске у неё была свежая царапина, волосы выбились из-под кожаной ленты.

— Теперь рассказывай.

Мира посмотрела на обломки. Девочка плакала у бригадира на руках, но плакала громко, сердито, живым голосом. Жильцы спорили, кто должен был заменить стойки. Кто-то уже обвинял красильщика, кто-то — ночной дождь.

Все причины были настоящими. Ни одна не объясняла, почему балкон рухнул именно сейчас.

— В Академии сорвался колокол, — сказала Мира. — Я его отвела.

Мать перевела взгляд с её порванного рукава на ладони.

— Куда?

Одно слово. Не «как», не «зачем», не «кто пострадал». Куда.

— Я не назвала.

Мать закрыла глаза. Лицо её почти не изменилось, но Мира предпочла бы крик.

— Тогда ты не отвела, — сказала она. — Ты разрешила выбрать за себя.

Со стороны верхнего спуска послышался свист. Между домами появились трое служителей Академии. Впереди шёл мужчина с серебряной пряжкой. За ним, тяжело дыша, спускались Ния и Ян.

Мира посмотрела вверх. Башни не было видно, но второй гудок донёсся даже сквозь туман — низкий, ровный, возвещающий начало испытания.

Она опоздала.

Мужчина остановился перед ней и раскрыл циркуль. Дымчатая мембрана теперь сияла чёрным.

— Нулевая запись, — произнёс Ян за его плечом. — Так, кажется, вы сказали?

Проверяющий не удостоил его взглядом.

— Мира Ланц, вы покинули закрытый двор, вмешались в сигнальные устройства и признали применение неназванной меры. С какой целью?

Можно было сказать: чтобы спасти людей. Колокол никого не убил. Девочка жива. Хороший результат почти всегда звучит как оправдание, если произнести его первым.

Мира посмотрела на разбитый балкон.

— Я хотела, чтобы колокол не упал на поступающих.

— А носителем риска назначили этот дом?

— Нет.

— Тогда кого?

— Никого. В этом ошибка.

Проверяющий свёл иглы циркуля. Чёрное пятно на мембране превратилось в тонкую линию, соединявшую обломки балкона с невидимой Академией.

— Ошибка, — повторил он. — В Академии это слово означает не прощение, Ланц. Оно означает событие, которое обязаны измерить до того, как решат, чему оно учит.

Он убрал прибор.

— Испытание для вас окончено.

Мира знала, что так будет. Всё равно внутри что-то оборвалось — тише балки, окончательнее колокола.

— Почему тогда вы не уходите? — спросила Ния.

Проверяющий взглянул на неё.

— Что?

— Если окончено, отдайте ей пластину и уходите. Но вы привели двух свидетелей и измеритель следа. Значит, вам нужно не исключить её. Вам нужно понять, как она увидела адрес долга раньше Академии.

Ян выпрямился, будто эту мысль собирался высказать сам и теперь был недоволен опозданием.

Мужчина с серебряной пряжкой долго смотрел на Миру. Затем на мать. Потом снова на чёрную линию в мембране.

— Второй гудок прозвучал три минуты назад, — сказал он. — До северного двора обычным ходом двадцать семь минут. Бегом — одиннадцать, если не беречь лёгкие. У главных ворот вас не пропустят.

Он снял с пояса узкий медный ключ.

— На Рыбном спуске есть грузовой подъёмник Академии. Ключ вернёте смотрителю. Если успеете к третьему гудку, комиссия решит, считать ли ваше сегодняшнее действие основанием для отказа или частью испытания.

Мира не взяла ключ сразу.

— Почему?

— Потому что колокол не упал, — ответил он. — А балкон упал. Между этими двумя фактами находится всё, чему мы обязаны вас научить. Или всё, что вы заставите нас признать.

Ключ лёг ей в израненную ладонь.

На меди проступила едва заметная чёрная риска. Она тянулась вверх, к белым корпусам Академии, но не заканчивалась там. За башнями, за кольцом штормов, в сером небе дрожали другие следы — сотни, может быть, тысячи.

Мира моргнула, и они исчезли.

— Третий гудок через девять минут, — сказал Ян. — Если подъёмник не заест.

— Он заест, — сказала Ния, глядя на ключ. — Вопрос только в том, за чей счёт мы это исправим.

Мира сжала ладонь.

— Ничего не исправляем. Толкаем сами.

И первой побежала к Рыбному спуску.

Глава 2. Экзамен с двумя победителями