Полная версия
Я замерла и медленно обернулась.
Он сидел в кресле у окна, подперев висок пальцами. Смотрел на меня устало и очень внимательно. Как человек, который проехал верхом много дней и вымотался до предела, но всё равно не упускает ни одной детали.
Вблизи он выглядел иначе, чем в воспоминаниях Марион. Те были отравлены злобой, искажавшей образ, словно кривая линза. Сквозь неё Деймар казался карикатурой. Тупая военная скотина, которую так весело дразнить. Сейчас, без этого фильтра, я видела просто мужчину лет тридцати пяти, с тёмными кругами под глазами и жёсткой складкой у рта. Тяжёлая челюсть, глубоко посаженные глаза, тёмные волосы, стянутые в хвост.
Его взгляд скользнул по мне сверху вниз: серое платье, чёрные от сажи руки, ободранные пальцы, мокрые колени. Потом вернулся к лицу. Брови чуть сдвинулись.
— Сапоги, — сказал он и кивнул вниз.
Я посмотрела на его сапоги. Забрызганы грязью до середины голенища, комья глины в подковах, мокрые следы от двери до кресла. На полу, который я только что вымыла. Ну конечно.
Злость вспыхнула короткой искрой и тут же погасла. Потому что злиться на человека, у которого ты убила невесту, брата и молодых драконов из его гарнизона, по меньшей мере нелепо. Даже если формально убивала другая, а ты просто заперта в её теле.
Я подошла. Поставила ведро рядом с креслом, опустилась на колени, выжала тряпку и начала методично оттирать левый сапог. Кожа была хорошей, плотной — из тех, что стоят целое состояние. Грязь успела присохнуть и отходила тяжело. Приходилось тереть с нажимом, и разъеденные щёлоком пальцы горели при каждом движении.
Я тёрла и молчала.
Он тоже молчал. Полминуты. Может, минуту. Я чувствовала его взгляд на макушке и просто старалась дышать ровно.
— Что натворила? — спросил он тем же ровным, спокойным голосом.
Я продолжала тереть сапог.
— Молчишь, — он произнёс это с лёгким удивлением, почти незаметным, но я уловила, потому что годы расшифровок научили меня слышать микротона. Лёгкое повышение на последнем слоге. Интерес. Настороженность.
Я перешла к правому сапогу.
Он наклонился вперёд. Я почувствовала движение воздуха, и волосы на затылке встали дыбом. Его лицо оказалось ближе, и я видела боковым зрением тёмную ткань рубашки, расстёгнутый ворот, жилу на шее, которая билась ровно и медленно.
— Тебя Гриэль кочергой отходила, а ты молчишь, — он говорил тихо, задумчиво, будто размышлял вслух.
Я выжала тряпку в ведро. Вода стала бурой от грязи.
Марион бы сейчас вздернула подбородок, поймала его взгляд и бросила: «Соскучился по моему голосу, генерал? Польщена». С неизменной улыбочкой, от которой у генерала зубы скрипели.
Я, Вера, была бесконечно далека от этой улыбки.
Но и молчать дальше означало нарываться на другие вопросы. Вигрид заметила. Он заметил. Все замечают, что «Марион» ведёт себя иначе. Каждый час молчания, каждый смиренный взгляд, каждый рабочий день без единой колкости будет поднимать вопросы, на которые у меня самой нет ответов.
Я стиснула зубы и продолжила тереть.
— Смотри на меня, — голос прозвучал жёстче.
Я подняла голову.
Мне пришлось выскрести все остатки самообладания, собрать каждую секунду тех трёх лет, когда я дежурила у маминой кровати и заставляла себя улыбаться, пока внутри всё рвалось. Только это помогло встретить его взгляд и вынести то, что я там увидела.
Ненависть. Глубокая, застарелая, въевшаяся в кости. Она мерцала в его глазах жаркими углями, готовыми вспыхнуть от одного неосторожного вздоха. И тонкий слой усталости поверх, который не скрывал ровным счётом ничего.
Я смотрела на него, он не отводил глаз.
— Даю шанс начать первой.
Я сглотнула вязкую слюну.
— Мне нечего сказать.
В комнате повисла мертвая тишина. Лицо генерала осталось непроницаемым, но в зрачках поднялось это. Концентрированная, первобытная жажда убийства. От одного его взгляда меня вдавило в мокрый пол.
Память ударила под дых. В прошлый раз, когда он смотрел так же, Марион пыталась залезть к нему в постель. Скинула платье, потянулась к губам. Он не стал ни кричать, ни бить, но сделал еще хуже — просто взял её за шею и швырнул в горящий очаг. Прямо на раскаленные дрова.
Я судорожно втянула воздух. В носу засел фантомный запах паленых волос.
Ну и что мне делать? Молчать? Для него молчание Марион Ворн — верный признак засады. Значит, она что-то задумала. Зубоскалить? Я физически на это не способна. В своей настоящей жизни я находила хлёсткие ответы только спустя полчаса после ссоры, и те составляла стоя под душем.
А что если просто... сказать?
Тупая, самоубийственная мысль. Сразу вспомнилась соседка по больничной палате, которая всем доказывала, что её документы подменили, а сама она балерина из Петербурга. Санитары кивали и молча вкалывали успокоительное.
Но я всё равно открыла рот.
— Я... это... — я запнулась, сглотнула. — Я знаю, как это прозвучит. Но я... в общем. Я не Марион. Вернее, я в ее теле, но… Всё, что она делала раньше... Это не я... я другой... человек.
Голос сел, фраза скомкалась. Вышло жалко, как у больного, забывшего все симптомы на приеме хирурга перед жизненно важной операцией.
Он смотрел на меня безо всякого выражения. Каменный монолит.
Затем медленно встал и выпрямился, и я вжалась в пол. Стоя он оказался ещё массивнее, ещё страшнее, поглотив меня своей тенью.
Удар тяжелого сапога.
Полное ведро пролетело полкомнаты и с грохотом впечаталось в стену. Грязная лужа окатила камень и край стола. Лязг металла резанул по нервам.
Я невольно вжала голову в плечи.
Он навис надо мной. Близко. Достаточно, чтобы я ощутила его пугающе спокойное дыхание.
— Если ты, — его голос превратился в тихий шёпот, от которого пробирал могильный ужас, — ещё раз понесешь эту чушь, я отрежу тебе язык. И брошу его в камин. Поняла?
Я молчала, вжав голову в плечи.
— Поняла? — чуть громче.
— Да, — выдавила я.
— И уясни, что новая уловка, какой бы безумной она ни была, ничего для тебя не изменит.
Он отошёл к окну. Встал спиной ко мне. Я видела, как напряжены его плечи под тканью рубашки, как тяжело он дышит, сдерживая то, что рвалось наружу.
Надо уходить. Прямо сейчас.
Я поднялась на ноги, которые тряслись так, что пришлось на секунду опереться о кресло. Подобрала ведро, вмятое с одного бока. Быстро собрала тряпкой воду с пола, стараясь двигаться как можно тише. Чувствовала на себе его взгляд, хотя он стоял ко мне спиной. Но такие люди, я уверена, умеют смотреть затылком.
Коридор встретил меня прохладой и полумраком. Я прикрыла за собой дверь и прислонилась к стене, прижав ведро к груди. Ноги подгибались. Руки тряслись. Сердце колотилось так, что я чувствовала пульс в висках.
Ладно.
Ладно, Вера. Вариант «я другой человек» отпадает. Язык мне пока дорог, и терять его в камине не хочется. Значит, будем молчать. Молча работать, молча терпеть, молча выживать. Привычная, в общем-то, программа. Всю жизнь этим занималась.
Я оттолкнулась от стены и пошла по коридору.
Шаги. Быстрый, легкий перестук каблуков.
Из-за поворота вышла женщина, и я автоматически прижалась к стене, пропуская, потому что коридор был узким и двоим тут было тесновато.
Она остановилась.
Высокая, стройная, с тёмными волосами, уложенными в сложную причёску, и платьем из ткани, которая даже в полумраке коридора переливалась. Красивая.
— О, — она окинула меня взглядом сверху вниз, и на губах появилась улыбка. Ленивая и снисходительная, как у кошки, которая смотрит на полудохлую мышь. — Принцесса Шейвера собственной персоной. Какой... живописный вид. Сажа тебе идёт, Марион. Подчёркивает цвет глаз.
Память Марион мгновенно подбросила имя и суть. Вивиан Тард. Фаворитка Деймара. Вернее, любовница, хотя сама Марион называла её куда грубее. Вивиан жила здесь уже несколько лет, занимала комнаты вплотную к генеральским и при любом удобном случае напоминала о том, что она спит в мягкой постели Деймара, а Марион драит под ней полы.
Марион обычно в ответ говорила что-нибудь настолько ядовитое, что Вивиан потом полдня ходила с красными пятнами на щеках.
Я молча посторонилась, давая ей пройти.
Девушка удивлённо приподняла бровь. Ждала. Секунду, две. Улыбка чуть дрогнула, потеряв уверенность.
— Что, язык проглотила? — она склонила голову. — Или Деймар, наконец, вправил тебе мозги?
Мне было всё равно.
По-настоящему, абсолютно, космически всё равно. Я только что стояла на коленях перед человеком, который пообещал отрезать мне язык, и мыла ему сапоги. Женщина в красивом платье, которая пытается меня задеть, в данной ситуации выглядела, как комар на фоне лесного пожара.
— Пропустите, пожалуйста, — сказала я тихо и прижалась к стене плотнее, чтобы она могла пройти.
Вивиан моргнула. Открыла рот, закрыла. Посмотрела на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Кажется, слово «пожалуйста» в лексиконе Марион не числилось в принципе.
Потом фыркнула, вздёрнула подбородок и прошла мимо, обдав запахом чего-то цветочного. Каблучки зацокали дальше по коридору, к дверям генерала.
Я подождала, пока звук стихнет, и пошла вниз.
Ступени лестницы, стёртые по центру за сотни лет.
Склизкий от сырости камень стен. Я цеплялась за кладку свободной рукой, намертво прижав к ребрам изувеченное ведро. Гудели колени, спина горела тупой болью.
А где-то внутри, пробиваясь сквозь страх и глухую усталость, пульсировало осознание: это ведь только первый день.
Вигрид стояла у подножия, будто караулила.
— Генерал прибыл, — сказала она, хотя это и так было очевидно. — Ты его видела?
— Да.
— И?
— Сапоги почистила.
Вигрид посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом на помятое ведро. Потом снова на меня.
— Странная, — произнесла она с лёгким удивлением. — Ну, хорошо. Ведро на место. И дуй в зверинец. Рашши пора поить, а Борг занят.
— Рашши? — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык.
Вигрид нахмурилась.
— Ты чего? Каждый вечер поишь, а тут «рашши?». Кочерга память отшибла? Нижний двор, за кузней. Бочка у входа, как всегда. И давай побыстрее, Борг злится, когда ты задерживаешься, они потом всю ночь воют.
Каждый вечер. Каждый.
Воспоминания Марион услужливо развернули картинку, и у меня свело желудок.
Да. Каждый вечер.
Это её постоянная обязанность, как полы и прачечная. Спуститься в нижний двор, напоить шесть рашши и вернуться. Звучит просто. Только рашши, боевые гончие драконьих заводчиков, ростом мне до груди, с двойным рядом зубов и ядовитой слюной, каждый вечер пытались откусить руки. И каждый вечер откусывали. Или прокусывали. Или рвали.
Яд в их слюне вызывал такую боль, что Марион в первый раз потеряла сознание прямо у клетки. Потом привыкла. Если слово «привыкла» вообще применимо к ситуации, когда тебя кусает тварь с двойными челюстями и тебя заливает жидким огнём от кончиков пальцев до плеча. Драконья кровь справлялась с ядом за несколько минут, нейтрализовала, выжигала, оставляя только дикую слабость и ноющую боль в костях. А раны затягивались.
И завтра всё сначала.
Я стояла на лестнице и чувствовала, как ноги наливаются ватной тяжестью. В моих книжках попаданкам доставались ручные демоны и дружелюбные фамильяры. Мне достались ядовитые собаки-ящерицы, которые каждый вечер будут жрать мои руки.
И Марион это терпела. Терпела, хотя была гордой, бешеной, плевала в лицо стражникам и зубоскалила генералу. Терпела, потому что однажды отказалась работать.
Воспоминание всплыло само, окатив спину ледяным ознобом. В первые месяцы плена Марион отказалась стирать бельё. Стояла посреди кухни со скрещенными руками и скалилась в лицо экономке.
Генерал не нанёс ей ни одного удара. Считал это ниже своего достоинства. Он просто отдал приказ приковать её цепями к артефакту силового поля, державшему купол над замком.
Марион провисела на цепях трое суток.
Артефакт тянул из неё жизнь. Вытягивал глубинную силу из костей, словно выдирал жилы по одной через кожу. Регенерация стала врагом. Артефакт жрал драконью магию, а тело отчаянно пыталось её восстановить. Оно надрывалось, выгорая заживо, чтобы тут же снова отдать всё до капли. У этой пытки не существовало дна.
Когда её отцепили, Марион ползла по полу на четвереньках и скулила, как животное. Ещё две недели её трясло при любой попытке поднять глаза на купол.
Больше она не отказывалась работать. Зубоскалить продолжала, потому что молчать для неё было невыносимо. Да и нравилось ей видеть, как люди бледнеют от ярости. Иногда кто-то и руку не гнушался приложить, но это Марион тоже нравилось. Она наслаждалась тем, что вытаскивала их гниль наружу. Делала их теми, кем была сама. Не поддавался только генерал. После того случая с камином он вообще перестал к ней прикасаться, а сама Марион уже познала артефакт. С ним ей оставалось только зубоскалить.
Ох… Чем дальше в лес, тем страшнее сказка.
Я спустилась во двор. Небо затягивало вечерней серостью. Воздух пах дымом и кислым железом — кузня ещё работала. Голый по пояс кузнец мерно бил молотом по наковальне, высекая в сумерках снопы оранжевых искр.
Сразу за кузней начинался нижний двор, обнесённый каменной стеной в полтора человеческих роста. Запах ударил в лицо раньше, чем я увидела барак. Тяжелый звериный дух вперемешку с прокисшей гнилью. Я попыталась дышать только ртом, но к горлу всё равно подступил ком.
У входа стояла деревянная бочка на тележке, рядом ведро и черпак. Борг оставил всё как обычно.
Я подкатила бочку к жёлобу, проложенному вдоль стены барака. Каменный, разделённый на секции, по одной на клетку. Отверстия заткнуты деревянными пробками.
Стоило подойти к первой клетке, из глубины раздалось низкое, утробное рычание, от которого у меня завибрировали рёбра. Буквально. Звук был такой частоты, что отдавался в грудной клетке, как бас из колонки в ночном клубе, куда я сходила один раз на первом курсе и зареклась на всю оставшуюся жизнь.
В клетке шевельнулось серое, массивное, и жёлтые глаза блеснули в полумраке. Рашши подошла к решётке. Здоровенная тварь, с плоской мордой и мелкой чешуёй, тускло-серой, как мокрый камень. Безволосая, мускулистая, с длинными лапами и когтями, которые оставляли борозды на полу. Из пасти торчали зубы, верхний ряд и нижний, и слюна свисала длинными нитями, густая, желтоватая.
Ядовитая.
— Тише, — сказала я. Голос дрогнул.
Рашши рыкнула громче. В соседних клетках зашевелились, загремели когтями по камню. Одна ударила лапой по решётке, и железо загудело.
Я зачерпнула воды, подошла к жёлобу и вытащила первую пробку. Чтобы это сделать, пришлось просунуть руку в щель между стеной и решёткой, узкую, но достаточную для кисти. Воспоминания Марион подсказывали: именно в этот момент они обычно кусают. Пробка сидела туго, пальцы соскальзывали, и я ковырялась, ковырялась, и рашши за решёткой следила за моей рукой, склонив голову, как собака, которая ждёт, когда хозяин уронит кусок со стола.
Пробка выскочила. Вода хлынула в секцию. Рашши бросилась к поилке и начала лакать, жадно её разбрызгивая. Рычание прекратилось. Я отдёрнула руку и выдохнула.
Вторая клетка. Третья. Тот же монотонный алгоритм: подкатить бочку, зачерпнуть, подойти к прутьям, выдернуть пробку, вылить, отшагнуть. На четвёртой клетке я позволила себе расслабиться.
Грубая ошибка.
Пятая рашши оказалась крупнее остальных и быстрее. Я потянулась к пробке, и в ту же секунду морда метнулась к щели, челюсти клацнули, и двойной ряд зубов сомкнулся на моём предплечье.
Я закричала.
Боль была такой, словно руку окунули в кипяток и одновременно проткнули десятком раскалённых игл. Зубы вошли глубоко, пробив кожу и мышцы. Я почувствовала, как они скрежещут по кости. Рашши дёрнула головой, пытаясь вырвать кусок. Руку прострелило от пальцев до плеча, и мир перед глазами стёрся в белое пятно.
А потом подействовал яд.
Он хлынул в кровь, как кипяток. Жидкий огонь побежал от раны вверх по руке — к плечу, шее, голове. Боль стала такой, что я оглохла от собственного крика. Мир сузился до одной раскалённой, пульсирующей точки. Я рванула руку на себя. Рашши довольно разжала челюсти и отступила вглубь клетки, облизываясь. Я отлетела к противоположной стене и сползла по ней на землю, прижимая изодранную руку к груди.
Кровь хлестала из прокусов, заливая серое платье. Боль накатывала волнами. Горячий, тошнотворный яд растекался по телу. Меня скрутило так, что я сложилась пополам, уткнувшись лбом в колени.
Минута. Может, две. Или вечность.
А потом что-то сдвинулось. Глубоко в венах включился древний, безотказный механизм. Жар начал отступать — тяжело, со скрипом, будто пламя заливали водой. Яд выгорал. Слепящая агония откатилась до терпимой боли. Кровь перестала хлестать, потемнела и превратилась в густую пасту. Края прокусов поползли навстречу друг другу. Мясо стягивалось прямо на глазах. Это было настолько неестественно и жутко, что я отвела взгляд.
Осталась слабость. Тяжёлая, ватная, как после высокой температуры, когда тело весит втрое больше обычного и каждое движение даётся через силу. И тупая, ноющая боль в костях, будто их набили битым стеклом.
Я сидела у стены, прижимая руку к груди, и ждала, пока перестанет кружиться голова. Рашши в клетках притихли. Пятая, та, что укусила, лакала воду из поилки, которую я всё-таки успела наполнить, потому что пробку выдернула за секунду до укуса. Лакала спокойно, сыто, будто ничего особенного не произошло.
Для неё и правда ничего. Она делает это каждый вечер. Кусает, впрыскивает яд, отпускает. А завтра рука снова целая, и можно кусать опять.
Шестая клетка. Последняя.
Я заставила себя подняться. Ноги ходили ходуном. Изувеченная рука налилась свинцом, оттягивая плечо, хотя края прокусов почти сошлись. Подошла к клетке, зачерпнула воды, вытащила пробку. Рашши в углу даже не шелохнулась. Мелкая, с тусклой шелушащейся чешуёй и впалыми боками. Больная или старая. Она приоткрыла один жёлтый глаз, посмотрела на меня и снова закрыла.
Я заткнула пробку, вернула бочку на место, убрала ведро и черпак. Правая рука работала еле-еле, пальцы слушались через раз, и каждое движение отдавалось тупой болью в кости.
Я вышла из нижнего двора, и вечерний воздух, пахнущий дымом и сыростью, показался мне почти свежим после звериного смрада. Прислонилась к стене кузни и постояла, пережидая головокружение. Кузнец покосился на меня, на мою окровавленную руку, на бледное лицо, и отвернулся обратно к наковальне. Привычное зрелище, видимо.
Я поднялась обратно. Вигрид ждала у кухни.
— Напоила?
— Да.
— Все шесть?
— Все.
Она посмотрела на мою руку. На пропитавшийся кровью рукав платья. Ни удивления, ни сочувствия. Только деловитая оценка, словно она мысленно ставила галочку в списке.
— Пятая?
— Пятая, — подтвердила я.
— Всегда пятая, — Вигрид хмыкнула. — Ладно, жри и иди мойся. Утром снова полы.
Кухня. Та же серая пресная каша, что была на обед. Хлеб. Вода со вкусом ржавчины. Я закидывала в себя еду, и тело всасывало её без остатка. Запущенная регенерация потребляла калории.
Напротив сидел старик в заляпанном фартуке. Из местных. Он жевал молча, мазнул по мне взглядом лишь однажды и потерял всякий интерес. Я была для него просто предметом интерьера.
Мыться оказалось роскошью, которую переоценить было сложно. Узкая подвальная комната, каменный жёлоб, бочка ледяной воды и кусок бурого мыла. Но после грязи, крови и звериной вони это было настоящей наградой. Я остервенело тёрла кожу и смотрела, как по камню стекают грязные разводы. Ожоги щипало от щёлочи, свежие ссадины горели. Мне было всё равно.
Я стояла в холодной воде и думала.
Факт: сказать правду не вышло. Ожидаемо. Пытаться было глупо, но иначе эта мысль грызла бы меня изнутри. Теперь я попробовала. Получила предельно ясный ответ про язык и камин. Принято.
Факт: все ждут от меня поведения Марион. Оскала, провокаций, яда. Если я продолжу молчать и быть смирной, это вызовет вопросы. Деймар и Вигрид уже удивились. Скоро удивятся остальные. Кто-нибудь обязательно решит проверить, что случилось с Ворн. Маги тут есть, клеймо на шее — отличное тому доказательство.
И, возможно, мне это только на руку. Пусть задают вопросы. Пусть копаются в голове своей магией и увидят, что я — не она. Что в этом теле чужая душа, которая ничего им не сделала. Если поймут — может быть, отпустят?
Холодная, бессмысленная надежда. Допустим, отпустят. Вышвырнут за ворота. Куда я пойду? В чужой, враждебный мир, где я не знаю даже названий городов? Без единой монеты, без связей, с лицом женщины, которую многие мечтают разорвать на куски?
Факт: мне нужна стратегия. Любая.
Я вылезла из жёлоба и натянула чистую рубаху прямо на мокрое тело. Грубая ткань облепила влажную кожу. Я поёжилась от холода, но он был терпимым. После химиотерапии вообще всё становится терпимым.
Дорога к каморке лежала мимо коридора верхних покоев. Оттуда донёсся женский смех — мягкий, приглушённый стенами. Вивиан. И низкий, неразборчивый мужской голос.
Я отвернулась и пошла к себе.
Каморка. Каменные стены. Узкое окно-бойница под потолком, через которое сочился тусклый вечерний свет. Жёсткий матрас, пропахший плесенью. Я легла, и тело, которое весь день работало на пределе, обмякло мгновенно, как будто из него вынули все кости разом.
Я лежала и смотрела в потолок.
Завтра снова полы, потом камины, затем прачечная. Потом зверинец. И послезавтра. И через неделю. И через месяц. Тело будет заживать, и его будут ломать снова и снова. Бесконечный круг. Уроборос.
Я повернулась на бок, подтянула колени к груди и закрыла глаза.
В моих книжках попаданка в первую же ночь разрабатывала хитроумный план. Очаровать героя, найти союзника, снять проклятие, доказать свою невиновность. Через пять глав она уже пила чай с герцогиней и примеряла платье на бал.
У меня был личный враг, щёлочные ожоги и шесть голодных рашши в нижнем дворе.
Мама сказала бы:
«Верочка, утро вечера мудренее».
Мама всегда так говорила.
Глава 4
Вигрид явилась до рассвета. Дверь снова грохнула о стену, и я дёрнулась на матрасе, хватая ртом воздух, ещё погружённая в какой-то мутный сон, который рассыпался при первом же звуке, оставив после себя только тревогу.
— Полы в южной галерее, потом кухня. Котлы почистишь, вчера пригорело. Потом бельё в прачечную. — Вигрид загибала толстые пальцы, стоя в дверном проёме, как бригадир на стройке. — После ужина спустишься на плац и вымоешь борты по всему периметру. Учения к тому времени закончатся, там уже точно никого не будет. Давай, поднимайся.
Я сидела на кровати, моргая, и пыталась сообразить, какой день. Второй? Третий? В голове была каша. Тело неприятно ныло, боль уже стала фоном, как шум кондиционера: перестаёшь замечать через пару часов, но стоит его выключить, и тишина оглушает.
— Борты? — переспросила я.
— Каменные ограждения по периметру плаца. — Вигрид посмотрела на меня, как на собаку, которая третий раз промахивается мимо миски. — Ты их каждый месяц моешь. Кочерга тебе точно мозги отшибла. Шевелись.
Южная галерея оказалась длинной каменной кишкой, продуваемой сквозняком, от которого стыли уши, а пальцы деревенели, стоило отнять их от тряпки хотя бы на минуту. Я ползала на коленях, тёрла плиту за плитой, и тело работало на автомате, повторяя вчерашний ритм: намочить, потереть, отжать, переползти. Этот ритм убаюкивал.
Стоило сбиться и остановиться, как в паузу немедленно влезали воспоминания Марион, одно гаже другого. И приходилось тереть быстрее, вжимая тряпку в камень, чтобы заглушить чужой голос в голове.
Мне бы дневник. Записывать, что болит утром, что болит вечером, какая работа на сегодня, когда регенерация справляется быстрее, а когда медленнее.
Составить таблицу. Записать время, тип повреждения, продолжительность восстановления. Расписание пыток, отформатированное и подшитое. Профессиональная деформация расшифровщицы, когда хочется всё задокументировать и разложить по полочкам, даже если полочки горят, а документы написаны кровью.
Котлы на кухне были здоровенные, чугунные, с толстым слоем пригара, въевшимся намертво. Я скребла их железной щёткой, упираясь ногами в каменный пол, а чугун скрежетал так, что сводило зубы.
Пригар отходил жирными чёрными кусками, и от запаха горелого сала к горлу подступала тошнота. К середине второго котла я поняла, что запястье правой руки опухло и пальцы слушаются через раз.
Щёлок в прачечной снова сожрал кожу на пальцах. Те же каменные жёлоба, та же ледяная вода, та же гора солдатских плащей — тяжёлых, пропахших потом и грязью.
Я стирала, выжимала, перекладывала, и подушечки пальцев горели, будто их прижимали к раскалённой сковороде. Знакомое ощущение. В больнице, после третьего курса химии, у меня слезала кожа на ступнях. Медсестра мазала их чем-то жирным, а я сидела с задранными ногами, как клоун в цирке, и думала, что ничего хуже в моей жизни уже точно не случится.
