Полная версия
Пролог
— Хорошо хоть не сдохла. Брось её на кровать, Борг, к утру оклемается.
Меня швырнули, с такой силой, что из горла вырвался сиплый, мокрый хрип. Тело впечаталось в жёсткий матрас, пропахший плесенью и чем-то кислым.
Каждая кость от затылка до пяток горела, будто её вынули, сломали и вставили обратно под другим углом.
Я попыталась вдохнуть поглубже, но рёбра ответили так, что в глазах потемнело.
— Да, в этот раз она её кочергой пыталась насмерть забить, — прохрипел мужской голос. — Решила прикончить перед отъездом. Пару дней точно пролежит.
— Ох уж эта баба, — со вздохом ответил женский грубый голос. — Нам бы генерал головы открутил, если б все-таки сдохла. Завтра встанет, куда денется. У дряни полно работы по замку. Нечего прохлаждаться.
— Завтра? У нее переломов не счесть, куда ж она встанет, — рассмеялся мужчина.
— Да встанет, говорю. Она после наказания генерала на следующий день бодрой козой скакала и зубоскалила, а тут… — женщина хмыкнула, — переломы.
Я на миг провалилась в пустоту, а когда вынырнула услышала, как шаги зашаркали к двери и петли скрипнули.
— ...а я ему говорю, третий раз подряд пересолила, — женщина уже переключилась, голос отдалялся. — А он всё жрёт и хвалит, представляешь?
Мужчина буркнул что-то невнятное, женщина заржала, эхо подхватило смех и погнало куда-то далеко, а затем хлопнула дверь.
Я лежала лицом в подушку, если эту каменную плиту с натянутой тканью можно так назвать, и пыталась сообразить, почему так больно. Мысли расползались, как мокрая бумага на пальцах.
Рёбра. Спина. Правая нога ниже колена. Затылок пульсировал, набухая тупой давящей тяжестью.
А потом всё исчезло.
Глава 1
Дверь хлопнула так, будто по ней врезали тараном.
Я рванулась на кровати, и тело прострелило от бедра до шеи, чуть язык себе не откусила. Сердце заколотилось в горле, перекрывая воздух. Я отползла к стене и вжалась спиной в холодный камень, подтянув колени к груди.
В дверном проёме стояла женщина.
Широкая, приземистая, с красным рыхлым лицом и маленькими глазами, утонувшими в складках кожи. Она смотрела на меня, как фермер на хромую скотину. Будто прикидывала, стоит ли ещё кормить или уже пора на забой.
— Чего развалилась?
Я открыла рот. Закрыла.
Она швырнула в меня серый ком ткани. Он ударил мне в грудь, упав на колени.
— Переодевайся и за работу. Вечером помоешься.
Тут же развернулась, от чего подол мазнул по камню, и вышла. Дверь закрылась с протяжным стоном петель.
Тишина.
Я сидела, вцепившись в серую тряпку, и чувствовала пульс в кончиках пальцев, в зубах, в ушах. Знаете ощущение после наркоза, когда первые секунды вообще ничего не понятно? Где ты, кто ты, только всё плывёт и сквозь муть постепенно проступают контуры? Вот. Только контуры проступали какие-то дикие.
Я пленница в этом замке. А эта женщина, Вигрид, моя надзирательница, которая каждое утро приходит и выгоняет на работу.
Знание сидело внутри прочно, как зуб в десне. Привычное. Будничное. И абсолютно чужое.
Я медленно разжала пальцы и уставилась на свои ладони. Тонкие белые руки с въевшейся кровью под обломанными ногтями.
У меня были узкие пальцы с аккуратными ногтями под розовым гель-лаком и мозолями на подушечках от клавиатуры, потому что я печатала по восемь часов в сутки, в дешёвых наушниках, чтобы маму ночами звуком колонок не будить.
Расшифровывала чужие голоса. Лекции по экологии, интервью с депутатами, судебные заседания по земельным спорам, всё подряд, лишь бы платили. Пальцы немели к утру, спина деревенела, глаза слезились от экрана. Зато я научилась часами сидеть в одной позе и слушать, как чужие люди говорят о чужих делах, отключив собственную голову напрочь.
Полезный, как выяснилось, навык.
Меня зовут Вера Авеньтьева. Мне тридцать два.
Я живу в Москве, в однушке на Нагорной. Третий этаж, лифт вечно сломан, зато метро в пяти минутах. После одиннадцатого класса поступила в институт на земельное право. Звучит красиво, а по факту, скука такая, что на третьей лекции хотелось биться головой об парту. Но мама гордилась, говорила подругам «Верочка на юриста учится», и ради этого маминого голоса, когда она по телефону хвасталась, можно было потерпеть.
А потом терпеть пришлось другое.
Маме поставили диагноз на втором курсе. Онкология. Я забрала документы из института на следующей неделе. Декан смотрел с жалостью, и предлагал академический, а я думала только о том, что дома мама одна и ей надо принять таблетки в четыре.
Три года. Три года больниц, капельниц, очередей в коридорах, где пахнет хлоркой и безнадёгой. Три года маминого лица на подушке, которое с каждым месяцем становилось всё меньше, будто болезнь стирала её по кусочку.
Я возила её на процедуры, готовила бульоны, меняла бельё, ночами сидела рядом, когда ей было совсем плохо, и читала вслух, потому что телевизор она уже смотреть перестала, болели глаза.
Читала я ей ромфант. Потому что от ромфанта мама улыбалась.
Драконы, попаданки, властные красавцы с тяжёлым прошлым. Я знала все клише наизусть: вот девчонка из нашего мира просыпается в теле принцессы, вот злодей оказывается ранимым, вот истинная пара, вот магическая связь, вот хэппи-энд через триста страниц.
Мама слушала и говорила: «Верочка, вот бы тебе так, в другой мир, где красиво и драконы». А я смеялась и отвечала: «Мам, мне бы в мир, где нормальная зарплата и ипотека с низким процентом. Мне хватит».
Мама умерла в апреле. Тихо, во сне, я сидела рядом и держала её за руку и даже этого момента толком поймать не получилось. Он был такой мягкий, как выдох. Только рука стала чуть холоднее, и я ещё минуту сидела и думала, что она просто уснула крепче обычного.
Потом был год, который я помню кусками. Работа, наушники, чужие голоса. Пустая квартира, где мамины тапочки ещё стояли у двери. А потом диагноз. Мой собственный. Та же болезнь, наследственная, как сказал врач, и я стояла в кабинете и думала ну конечно. Конечно. Я ведь везучая.
Дальше были месяцы, которые слились в одну длинную больничную палату. Химия, капельницы, тошнота, волосы на подушке.
А потом была боль в груди, такая, что я еле дотянулась до кнопки вызова. Прибежала медсестра. Лицо у неё стало белым. И всё поехало в сторону, а я подумала: вот так, да? Тридцать два года, и всё?
И вот я здесь.
Я потрясла головой, и затылок взорвался болью, перед глазами поплыли тёмные пятна. Пришлось пережидать, вцепившись в край кровати, пока мир не перестал качаться.
Допустим, я сошла с ума. Это было бы логичное объяснение. Может, кома, и всё это бред, порождённый умирающим мозгом? Я читала где-то, что в последние минуты мозг выбрасывает целый фейерверк образов.
Только вот боль была слишком настоящей для бреда. Я-то знала, как болит по-настоящему. Меня научили три года химиотерапии.
А чужие воспоминания лезли в голову, продираясь сквозь мои собственные. Я пыталась сосредоточиться на чём-то своём, на мамином лице, на стуке клавиш, на запахе хлорки в больничном коридоре, но чужая память оказалась сильнее и заполняла каждую паузу, стоило хоть на секунду ослабить хватку.
Огромный холодный замок. Каменные стены, факелы в железных кольцах, гулкие коридоры. Я знала его, как свою однушку, каждый поворот, каждую лестницу, каждую щель в кладке.
Я здесь давно. Несколько лет. В плену у врага.
И слово «враг» пришло вместе с лицом, от которого внутри всё скрутилось. Мужское лицо. Высокий, с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными глазами, и в глазах горела такая ненависть, что у меня задрожали руки.
Деймар Кросс.
Генерал.
Дракон.
Я моргнула. Подождала. Слово осталось на месте, сидело в чужой памяти, как влитое.
Ну разумеется. Драконы.
Он уничтожил королевство Шейвер. Убил отца. А меня взял в плен и поставил магическое рабское клеймо.
Что за бред? У меня правда кукуха поехала?
Я потянулась к левому предплечью, задрала рукав и увидела уродливый рисунок дракона, впечатанный в кожу, переплетённые линии, которые слегка мерцали, а поверх два уродливых шрама.
Клеймо удерживало меня в замке, за силовое поле я была бессильна выйти. А если бы как-то удалось, он бы нашёл меня по метке. И тогда я бы снова пожалела, что не могу умереть без особых обстоятельств.
За что? Что она ему сделала?
Стоило задать этот вопрос, как меня накрыло.
Воспоминание пришло целиком, разом, и я захлебнулась им.
Тронный зал. Огромный, с колоннами, уходящими в полумрак. Я стояла на коленях, руки скованы за спиной, а передо мной сидел он, Деймар, и лицо у него было серым, обескровленным. А я смеялась. Запрокинув голову, с полным ртом собственной крови, потому что стражник перед этим ударил по лицу. Я смеялась, и говорила...
Как мои солдаты расправлялись с его невестой.
Подробно. Медленно. Подбирая слова, как повар специи, чтобы блюдо вышло именно таким, каким задумано. И каждое попадало в цель. Я видела по тому, как у него белели пальцы на подлокотниках, как на виске начинала биться жилка. И от этого зрелища внутри поднималось жгучее, ликующее удовольствие.
Я рассказывала, как с его брата живьём снимали кожу.
Описывала, как рвали на части молодых драконов из его гарнизона.
Во рту образовалась горькая слюна и меня вырвало.
Желудок скрутило, выворачивая наизнанку, и я согнулась на краю кровати, кашляя и давясь желчью. А перед глазами всё стояло лицо генерала, в чьих глазах столько ненависти, что он готов весь мир в крови утопить.
Я вытерла рот тыльной стороной ладони и прислонилась к стене.
Значит, вот за что.
Вот за что он так с ней. Со мной? Мысли и образы путались. Тело принадлежало ей, принцессе Шейвера, и воспоминания принадлежали ей. А я тут кто? Подселенец? Глюк?
Марион Ворн. Двадцать пять лет. Красавица, каких свет не видывал. Но садистка и психопатка.
Она ненавидела Деймара Кросса, потому что он отказался на ней жениться. Вот так просто. Отказался, и внутри этой красивой головы что-то перемкнуло.
Я перечитала, наверное, сотню книг про попаданок. Сидя у маминой кровати, в наушниках, между сеансами расшифровки, лежа в больнице, я проглатывала их одну за другой. И во всех этих книгах, если героиня попадала в тело какой-нибудь «злодейки», на деле она оказывалась милой дурочкой, оклеветанной завистниками. Или жертвой обстоятельств. Или просто глупой, капризной, но безобидной.
Так вот, Марион Ворн была безобидна, как бубонная чума.
Ладно, Вера, соберись.
Я заставила себя дышать. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Мама научила, когда у меня начались панические атаки после её диагноза, ещё тогда, когда она была жива и можно было паниковать при ней, а она гладила по голове и говорила: «Верочка, дыши, считай, тело само успокоится».
Мамин голос зазвучал в голове так отчётливо, что защемило в груди. Мой единственный человечек, который меня любил. И которого я уже давно похоронила.
«Верочка, вот бы тебе так, в другой мир, где красиво и драконы».
Ну вот, мам. Другой мир. Драконы. Красиво прямо до слёз.
Серая тряпка оказалась платьем. Грубая ткань, без формы, без единого ровного шва. Я стянула через голову то, что было на мне, рубаху, пропитанную потом и кровью, и зашипела, потому что каждое движение отзывалось в рёбрах и спине. Посмотрела на тело и отвернулась.
Внешне никаких признаков увечий, кроме крови, которой было вымазано все тело. Внутри же все болело и саднило.
Но в этом не было ничего странного. В крови Марион ее родовая магия, которая и помогала ей выживать. На ее несчастье, у нее драконья регенерация. Этим Деймар и пользуется, чтобы отомстить. Он пообещал ей, что она ни дня без страданий не проживет. И Марион действительно страдала каждый день.
Я натянула платье, морщась, и вышла в коридор. Длинный, каменный, в нем чадили редкие факелы. Я помнила дорогу — вниз по лестнице, через левый проход, мимо кладовых. Каждое утро, годами.
— Шевелись, — Вигрид ждала внизу, привалившись к стене, скрестив руки. — Пол в восточном крыле, камины, потом в прачечную. До обеда управься… — Она осеклась, наклонила голову и посмотрела на меня с внезапным любопытством, — ты чего такая?
— Какая? — я услышала свой голос и мысленно споткнулась. Звонкий, тонкий, но с легким сухим скрипом. Нужно попить.
— Смирная, — Вигрид сощурилась. — Обычно к утру уже шипишь. Кочерга мозги вправила?
Хмыкнула, довольная шуткой, и толкнула в спину.
— Вёдра и щётки где обычно. Пошла.
И я пошла, припоминая, что Марион действительно постоянно зубоскалит. Всем. Даже тому, кто стал ей хозяином. Ему особенно любила лезть под кожу. Просто обожала смотреть, как в его глазах разгорается ненависть и как стискиваются зубы.
Она все ждала, что он ее ударит, но единственный вред, который он причинил ей собственноручно — толкнул в горящий камин, когда она попыталась его соблазнить.
Это было ужасно…
Добро пожаловать в новую историю! 🤗
Не забудьте добавить книгу в библиотеку и поставить лайк 🧡
Глава 2
Восточное крыло оказалось анфиладой каменных залов, продуваемых насквозь. Я стояла на коленях на полу, выжимая тряпку в ведро с мутной водой, камень за камнем, и руки тряслись, и спину ломило, и боль в рёбрах при каждом наклоне заставляла закрывать глаза и пережидать.
Хотя к боли мне было по-своему привычно. Три года химии, от которой выворачивает так, что забываешь собственное имя, неплохо калибруют болевой порог.
И привычка часами сидеть в одной позе, слушая чужие голоса, отключив собственные мысли, пригодилась тоже. Я просто... делала. Тёрла камень, выжимала тряпку, ползла к следующему, и тело работало на автомате, а голова переваривала чужие воспоминания, как переваривала когда-то чужие интервью, слово за словом, абзац за абзацем.
А в тишине чужие воспоминания лезли с утроенной силой.
Марион Ворн ненавидела Деймара Кросса задолго до войны. Она хотела его. Он отказал. Всё, что случилось потом, было местью обиженной психопатки с папиной властью и его временными провалами в памяти, которые она так любовно ему устраивала.
Это чистая случайность, что на пути хорошо защищенного отряда оказалась ее армия. Они выполняли передислокацию и встретились. Оказалось, что драконы сопровождали невесту к Деймару.
Невесту… Ох, как же это взбесило Марион, когда ей доложили. Я… она едва волосы на себе не рвала и когда всех доставили в темницы дворца, эта долбанутая на всю голову сука, взялась за издевательства. Причем, первой была невеста Деймара.
В ее воспоминаниях она была красивой нежной девушкой с золотистыми волосами и печальным взглядом. Стройная, хрупкая. Я бы назвала ее нежной эльфийкой, так она подходила под образ. Но с красотой Марион, конечно, не сравнить. И это ее тоже раздражало. Она не понимала, как он мог отказаться. Как мог выбрать вот это жалкое нечто с огромными голубыми глазами.
И с каким же удовольствием она смотрела, как невесту Деймара терзает толпа голодных до прекрасного тела солдат. Как издеваются, унижают и наносят физический вред.
У меня сдавило горло и снова подступила тошнота. Какая же мерзкая тварь.
Девушку истязали несколько дней. Марион заходила к ней часто и смеялась, когда та умоляла ее убить. И только в последний день, когда она уже ни на что не реагировала, принцесса отдала еще более жестокий приказ. Вытащить ее на площадь и… толпой… господи.
Я просто представить себе не могу, какую боль она испытывала. Моя предсмертная боль была ничем по сравнению с этой.
Как я могла попасть в тело этой мерзавки?! Мне дышать в ее теле противно!
После серии допросов отряда, сопровождавшего невесту, принцессе доложили, что среди них есть двоюродный брат Деймара.
Это и был сын Гриэль Даэрс.
Тётка Деймара. Рыжая, с красивым лицом и кочергой в руках. Мать, ребёнка которой Марион убила. Вчера она пыталась разделаться с Марион. Она знала, что драконья кровь в этом теле заживит любую рану к утру и можно начинать сначала, но все же надеялась, что та скончается от полученных травм, что, похоже, и произошло, раз в этом теле оказалась я.
Для Марион последние несколько лет — это бесконечный день сурка, где боль восстанавливается вместе с телом.
Я бросила тряпку и прижала мокрые ладони к лицу.
Во всех моих книжках, во всех этих историях, которые я читала маме вслух, попаданка просыпалась в теле «злодейки» и выяснялось, что злодейка на самом деле милая, просто её оклеветали. Или подставили. Или заколдовали. Кто-то другой виноват, всегда кто-то другой. А попаданка приходила и всё исправляла, и злобный герой оттаивал, и все жили долго и счастливо.
Так вот, Марион Ворн никто не подставлял. Она сама, лично, своими руками и своими приказами, уничтожила столько жизней, что хватило бы на десять злодеек из десяти разных книг. И красивый тёмный герой мечтал её удавить. И я, честно, его понимала.
Я убрала руки от лица и снова взяла тряпку. Надо двигаться, надо заполнить голову действием и заглушить чужой голос, который продолжал подбрасывать картинки, одна хуже другой.
— Эй!
Я подняла голову. В дверях стоял стражник, высокий, в кожаной куртке, с коротким клинком на поясе. Молодое узкое лицо, тонкий шрам через левую бровь. Он смотрел на меня с любопытством и странным выражением, от которого захотелось натянуть на себя побольше одежды.
— Леди тебя знатно отделала. А ты всё ползаешь. Живучая тварь.
Сказал почти с восхищением. Развернулся и ушёл.
Я выдохнула и поняла, что стискивала тряпку так, что ногти впились в ладонь. Живучая тварь. Да, здесь именно так ко мне обращаются. Прекрасная стартовая позиция для человека, который ещё вчера лежал под капельницей.
Камины оказались хуже каменного пола. Четыре штуки, каждый в мой рост, забитые золой и сажей. Вигрид погнала меня туда ранним утром, когда угли ещё тлели, и камень обжигал колени сквозь тонкую ткань платья. Я залезала внутрь, сгребала всё руками в ведро, вытаскивала, ссыпала в мешок, возвращалась. Сажа забивала нос и горло, я кашляла, и при каждом кашле рёбра простреливало до позвоночника, а на губах оставался привкус крови.
В третьем камине стояла кочерга. Обычная, железная, с загнутым концом. На нижней трети бурая запёкшаяся корочка и пара рыжих волосков.
Я смотрела на неё, и внутри всё застыло.
Прекрасная рыжая Гриэль Даэрс, мстящая Марион за смерть сына, монотонно и долго била ее этой штукой. Она остановилась лишь тогда, когда та затихла, и надеялась, что Марион Ворн сдохнет.
Я вытащила кочергу, прислонила к стене и вернулась к золе.
Сразу после Гриэль Даэрс уехала из замка. Но я боюсь представить, что будет в следующий раз, когда она вернется.
Прачечная забрала остаток сил. Каменный жёлоб с ледяной водой в подвале, доска, тяжёлый кусок бурого мыла и горы солдатских плащей, пропитанных грязью и засохшей кровью.
Пальцы окоченели через десять минут, и я перестала их чувствовать, хотя ощущение было знакомым, пальцы у меня немели часто, от клавиатуры, по ночам, когда я печатала очередную расшифровку.
Щёлок, которым приходилось оттирать пятна, разъедал кожу до мяса. К утру драконья кровь нарастит новую. Но завтра щёлок сожрёт её снова.
Рядом работали две женщины, обе старше. Одна, рябая, с выбитым передним зубом, демонстративно отвернулась и сплюнула в жёлоб. Вторая бросила взгляд и быстро отвела, будто обжёгшись.
Меня тут знают. И чувства испытывают однозначные.
Ну а чего ты ждала, Вера? Ты в теле человека, который приказывал убивать драконов. Ты хоть десять лет стирай плащи, для них ты всё та же.
Вигрид ждала у кухни.
— Успела?
— Да.
Окинула меня взглядом, отметила чёрные от сажи руки, ободранные пальцы, пятна на подоле. Кивнула.
— Жри. Через час продолжишь. Комнаты генерала к его приезду должны быть вылизаны.
Кухня. Тёмное низкое помещение. На краю стола деревянная миска с серой кашей и кусок чёрствого хлеба. Я заставила себя есть, медленно, прислушиваясь к желудку, который помнил утреннюю рвоту. После химии я тоже так ела, по ложечке, уговаривая себя на каждый глоток, и от этого сходства, от того, как привычно тело помнило этот ритуал, к горлу подкатил горький комок.
В дверях мелькнула худая девчонка лет пятнадцати, увидела меня, замерла с испуганным лицом, метнулась к печи, схватила что-то и убежала.
Даже дети боятся.
Я жевала хлеб и думала, как на работе, когда разбирала запутанную расшифровку.
Факт первый: я в чужом теле.
Факт второй: тело принадлежит Марион Ворн, которая заслужила всё, что с ней происходит, и ещё сверху.
Факт третий: я, Вера, ко всему этому отношения имею ровно ноль.
Факт четвертый: тело регенерирует, и именно поэтому его можно ломать бесконечно.
Вопрос: и что теперь?
Через час я снова стояла с тряпкой и ведром, на этот раз в западном крыле, в комнатах, которые готовили к приезду генерала. Кровать с тяжёлым балдахином, дубовый стол с картами и свитками, стойка с оружием у стены. Пахло морозной хвоей, мускусом и грушами.
Я мыла пол и старалась дышать ровно.
— Глянь-ка в окно... — донесся из-за стены приглушенный женский голос. — Неужто генерал?
— Он самый, — отозвался второй, усталый мужской. — Наверняка прямиком из столицы, от его величества. Ну наконец-то. Война кончилась, а он всё мотается...
Сердце пропустило удар.
Оставив на полу мыльные разводы, я метнулась к окну и прижалась лбом к холодному стеклу.
Внизу спешивались всадники. И среди них — генерал Деймар Кросс собственной персоной. Даже отсюда от него веяло тяжелой, давящей угрозой.
Дракон.
Тот самый человек, чья армия стерла с лица земли королевство Шейвер. Тот, кому Марион Ворн причинила столько боли, что он готов был разорвать этот мир на куски, лишь бы до неё добраться.
Глава 3
Даже с высоты третьего этажа Деймар Кросс казался огромным. Широкие плечи, тяжёлый плащ, движения человека, привыкшего, что перед ним расступаются. Он бросил поводья подбежавшему конюху, коротко кивнул кому-то из встречающих и направился к парадному входу. От одного только вида его походки хотелось отшатнуться и вжаться в стену. Даже если ты просто смотришь из окна. Даже если между вами три этажа и каменная кладка.
У меня затряслись руки.
Я отлепилась от стекла и посмотрела на пол. Мыльные разводы, мокрые пятна, брошенная тряпка. Если Вигрид увидит, мне конец. Если он поднимется сюда и увидит...
Но он же поднимется. Это его комнаты.
Руки затряслись сильнее, и я сжала их в кулаки, вдавливая ногти в ладони. Вдох на четыре. Выдох на шесть. Вдох на четыре. Выдох на шесть.
Считаю, мам. Я считаю.
Я подобрала тряпку, опустилась на колени и продолжила мыть. Руки дрожали так, что ткань постоянно выскальзывала из пальцев. Приходилось перехватывать её, тереть, выжимать в ведро и снова тереть. Мокрый камень, мыльная вода, размеренные движения. За день тело уже выучило этот ритм. Нужно было лишь отключить голову — точно так же, как я делала это ночами за расшифровками: просто слушать и печатать, слушать и печатать... Не думать о том, что рядом спит умирающая мама.
Шаги в коридоре. Тяжёлые. Уверенные. Они приближались. У меня перехватило дыхание. Я продолжала тереть пол, не смея поднять взгляд. Мокрая тряпка ёрзала по плите, оставляя влажный след. Шаги становились всё громче, и вот дверь открылась. Пахнуло пылью дорог, морозной хвоей, мускусом и грушами.
Тяжёлые сапоги прошли мимо меня в каком-то полуметре. Я видела только их. Забрызганные грязью, с подковами на каблуках. Они прошли дальше, к окну, потом развернулись, и я услышала, как скрипнуло кресло, принимая вес владельца.
Тишина.
Я продолжала мыть. Тряпка по камню, выжать, снова тряпка по камню.
Его взгляд я чувствовала физически, будто кто-то положил раскаленную ладонь мне между лопаток.
Воспоминания Марион услужливо подсунули картинку: в такие моменты она поднимала голову, смотрела ему прямо в глаза и говорила что-нибудь такое, от чего у него начинала биться жилка на виске.
«Скучала, генерал. Тут без тебя тоска смертная.». Или: «Как столица? Надеюсь, там хоть кто-то сдох, пока тебя принимали».
Она всегда зубоскалила. Всем. Ему особенно.
Я продолжала молча тереть пол.
Домыла последнюю плиту, выжала тряпку, положила в ведро. Медленно встала, чувствуя, как хрустнули колени и спина отозвалась тупой, гудящей болью. Подняла ведро. Повернулась к двери.
— Стоять.
Его голос прозвучал низко и совершенно ровно. От этого спокойствия меня пробрал озноб, будто от затылка до поясницы провели ледяным пальцем.
