Дама с ребенком

— Два трупа, поджог..., — выглянула из-за ширмы. — На вашем месте, Василий Михайлович, я бы отписалась в вышестоящие органы. Здесь явно твориться нечто, что нельзя замалчивать.

12. План

Еще несколько раз меня опрашивали, но больше ничего путного я не смогла сказать.

"Кем мне приходится Прохор?"

— Жених.

Общеизвестный факт, о котором не только Астахова говорила, но и сам извозчик кричал.

"Где вы познакомились и когда?"

— Как-то так получилось. Оглянуться не успела, а уже влюбилась. — в этом ответе я безбожно врала. Но и сознаваться в том, что ничего о прошлом мужчины не знаю, не хотелось.

На вопросы, на которые не могла дать четкого, логического ответа, я начинала краснеть, бледнеть и строить крайне стеснительную мину.

— Насколько сильны ваши чувства? Он мог из-за вас поджечь дом?

— Ой, да что вы? Не знаю, я, — мило хлопала глазками и мялась на стуле, чувствуя себя актрисой погорелого театра.

Цирк уехал, а клоунесса осталась.

Хорошо, что я примерно, знаю, в какую сторону будет клонить следователь Зязин, пока в город не приедет высокопоставленный дознаватель.

Но меня мало интересовали походы в участок. Там дурашка Чернов пишет эти бумажки, а Василий Михайлович пытается найти брешь в моих ответах.

Вот только... Культура 19 века не позволяет мужчине быть резким и настойчивым даже в вопросах. Они от некоторых моих прямых ответов сами краснеют, бледнеют и выпадают в осадок.

Так, вопрос о моих Близких отношениях с Прохором меня настолько достал, что я выдала:

— Джентльмены, но я ведь девственница. Это значит, что ни один член не прорвал мою плевру.

После этого ответа мужчины решили меня отпустить и вообще, не трогать как минимум неделю. А лучше всего, не связываться и отходить подальше при встрече на улице.

Для местных баронов, я некультурная, вспыльчивая, характерная личность, которую лучше не трогать, а то потом обтекать придется.

Я понимала, что своей прямотой нарываюсь на непонимание и определенные человеческие выводы, но эти следаки мне жить нормально мешают. Почти каждый день на допросы гоняют, а мне хотелось свободы.

Но получив оную, я поняла одну вещь: хочу свободы, самостоятельности, самообеспечения, а не прыгать по первому щелчку Чернова. А для этого мне пора найти прибыльное дельце без отрыва от Ивана. И конечно, я вспомнила про воров-разбойников. Но вспомнив, поняла, что силенок у меня пока не хватит заманить антисоциальную личность в кредитные сети капитализма.

Поэтому, мой взгляд упал на дворника Михалыча. Над ним я не собиралась ставить опыты, зато использовала как путеводитель, словарь и гида. И пока я собирала информацию, готовила бизнес план, поняла одну вещь — пора купаться.

Нет, обтирание тряпочкой из тазика у служанок Зязина было введено до автоматизма. А вот, чтобы под душ или в ванну с головой - такого не было у прислуги. А жена следователя – Мария Федоровна и их третья дочь — двенадцатилетняя Анна Васильевна вовсе читали умные книжки, как быть дамой и леди.

В умных книжках, купленных в Питере, писали обо всем, что касается высокосветскую даму. Например: мыть голову стоит раз в месяц аммиачной водой. Поначалу надо навести раствор покрепче, а потом, так уж и быть, послабее. Раствор стоит втирать в кожу головы до ощущения сильного жжения.

Ага, пока кожа с черепа не слезет вместе с волосами. Для "аромату" стоит добавить медовой воды или капельку масла розмарина. Раз в месяц две высокородные дамы городового ходили в парикмахерскую, где им расчёсывать, и запудривали волосы. Там, они делали прическу, которая держалась почти весь месяц.

Простые девки пользовались отварами чистотела, крапивы и лопуха. Делали они это редко и в основном просто хорошо расчесывали волосы с маслом или собачьим жиром. Собачий жир в доме Зязина не приветствовался "смердит", а вот просто расчесаться и пойти, дела делать вполне было в ходу.

И я со своим "дайте таз пойду купаться" выбила народ из привычной жизненной колеи. Дело в том, что "купаться в ванне" могли лишь благородные хозяева. А вот такие, как я и ниже по сословию пользовались тряпочками и ароматной водой. А иначе "воды много уходит".

— Я принесла воду, нагрела, мне ей и пользоваться, — рыкнула на домоправительницу, которой стало жалко ведра железного.

Вообще, домоправительница Аглафья Крепостная была тихой и исполнительной. Сказали ей найти для меня старую одежду, она нашла и выдала. А вот когда я присела с этими платьями-балахонами не зная с какой стороны резать и шить, она даже помогла мне подшить все и научила пользоваться иглой. Я, как современная девушка, иголку в руках держала крайне редко. Кажется... Раз в жизни. Поэтому помощь опытной швеи и ее нравоучения очень помогали. Но когда дело касалось "ее утвари" тут уж надо было включать всю свою сноровку и наглость. Мне ведро пришлось буквально воровать! А о мыле... Мыло здесь было вонючее... Хозяйственное. На основе животных жиров.

Кое-как расплела свою шевелюру. Оказалось, что у меня длинные волосы. Всегда мечтала о длинных волосах, но мои были очень ломкими и красиво росли лишь до стадии каре, а потом резко начинали сечься, выгорать и выпадать. Феномен каре, не иначе. И вот, я вымылась, вычесалась и... Сухие волосы, чешется голова, недовольная Аглафья.

И вот я вернулась к дворнику. Вместе с Иваном и чесучей головой. Пришла не просто так, а затем, чтобы, наконец, выйти из круговерти городской, помещичьей.

— Чего надобно? — переспросил Михалыч, почесывая свою бороду и придерживая метелку.

— Кузнец, чтобы он мне железных писчих перьев наделал, — несколько раз попросила добряка.

Тот хмурился и раздумывал, к кому меня можно послать.

Ивану надоело сидеть на руках, и он переместился на землю, где тут же сел в лужу, а потом еще и упал в нее пару раз.

Может, в двадцать первом веке я порадовалась за дитя в резиновых сапожках, непромокаемом дождевике и готовой горячей водой дома, но тут у меня все настроение снизилось ниже плинтуса. За вещи ребенка, Василия и свои собственные, отвечала я. Я, конечно, пыталась спихнуть грязные портки Василия на самого хозяина и даже на домработниц Зязина, но получила грязные вещи обратно со словами: "отрабатывай стол и кровать". Мое эго двадцать первого века приумолкло, когда мне "не осталось" еды в огромном доме. Василий Михайлович не лез в поучительные уроки между слугами и изображал лишь радушного хозяина.

Пока я обтирала ребенка, Михалыч предложил мне съездить в деревню к кузнецу.

— Там есть несколько додельных. Может, кто и сдюжит, — почесывал мужчинка бороду.

— Благодарю, добрый друг. — засовываю ребенка в чистый сухой подол.

— Я сам не поеду, но могу описать дорогу.

— Хорошо. — согласилась. — Как же мне с Иваном поступить? Его бросить нельзя и взять страшно. Вдруг хозяин наругает? — вслух размышляла о злоключениях судьбы.

— А вы у барина Чернова разрешение возьмите и езжайте, пока не стемнело.

Василий оказался вместе с Зязиным на станции вокзала. Они уехали и приедут неизвестно когда. Вокзал находится в сутках пути от Ирбита. А поезд приезжает тогда, когда придется. Так что в деревню мы поехали с Иваном.

А вокзал... Наверное, столичный дознаватель скоро приедет.

13. Продолжение

Что я думала про купание? Надо срочно забыть!

В деревне процветал культ бани. Я приехать не успела, как меня высадили сразу возле бани. Тут толпились бородатые, бравые мужчины, которые на плече могли картошку таскать. Грязь под ногами их не смущала, а вот я, как белоручка, пыталась встать и не потерять обувь. Иван, завидев, толпу, выдал:

— Гуся!

М-да, похоже, я тут самый ценный музейный экспонат: на меня смотрят как на выскочившего призрака. Прихлопнуть жалко и не отмахаешься. А "гуся" степенно ходит между ног крепостных крестьян и гавкает на все лады. Его даже не пинают, не боясь, что цапнет.

— Я от Михалыча-дворника, к кузнецам рукодельным, — невинно улыбнулась, всматриваясь в косматые бороды.

Хоть бы меня не прихлопнули. А то я совсем беззащитная, да еще и с ребенком. Иван вообще решил, что пора дать мне понять, что он маленькая деточка. Ребенок начал брыкаться и вырывать. Ему "гуся" понравился, да и между ног деревенских мужиков сновала пара ребяток в тяжелых, огромных рубахах.

Получив свободу, юный любитель животных кинулся... Прямо в грязь.

Только начало зимы, снег тает, как мороженка, превращая все, что возможно в грязь. Ребенку, видимо, приключений не хватает. Мальчик прыгает по грязюке прямо возле деревенских мужчин, и капли грязи летят на не очень чистую одежду оных.

— Ваня, — взмолилась, глядя на недовольные лица бородачей. — Может, не надо провоцировать?

Внезапно один великан делает шаг вперед и... Я хватаю ребенка и отпрыгиваю назад, готовясь защищаться.

— Михалыч? Этот тот, что у барина полы метет и в сторожке спит? Он мой родственник. — миролюбиво выдает дядя с огромными плечами. — Тоща... Не кормят? А детей как носишь? — придирчиво оглядели его темные глаза.

Да, я знаю, что мое тельце оставляет желать лучшего: доска и два соска. Одно название. Мной можно накипь оттирать в кастрюле людоеда. Одни длинные светлые волосы - моя гордость. Всегда мечтала о густой и красивой шевелюре. Видимо, купание с хлебным настоем и яйцами дает хороший результат.

— Да-да, — заинтересованно подалась вперед, отпуская ребенка. — Мне по делу к кузнецу надо.

Мужчина посмотрел на бегущего к детям Ивана и усмехнулся. Он будто оценил степень опасности и платёжеспособность.

— Оставайся на ночь. В баньке попарим. Наешься хлеба женки. У нас семеро малых и она Здорова! Восьмого носит! – сказал, будто похвалился, еще и себя по пузу ударил.

Собравшиеся мужчины его браваду поддержали и стали говорить о своих привычных делах: у кого-то корова "стелена" к ярмарке должна разродиться.

— И теленок, и молоко на продажу пойдуть.

У другого яиц заготовлено больше сотни, и все продавать собирается. У другого муки намолото, и женка с дочками пироги будет печь к ярмарке.

Единственное, что мне стало понятно и было интересно, все готовятся к ярмарке. Деревенские, как и городские, живут от ярмарки до ярмарки. Только городские промышляют сдачей комнат и мест для продажи, а деревенские сами будут торговать с приезжими купцами. И семьдесят процентов отдадут барину, ведь вся скотина взращена и выкормлена на земле хозяина. Вот и получит барин денежку, ни разу тяпку в руки не взяв.

Не знаю отчего, но я едва зубы не сточила, когда поняла, что эти добрые деревенские кормят не просто целый город, но и деньги толстосумам отдают. Ирбит, конечно, не многомиллионник и даже тысячи жителей там не наберется, но там точно больше сотни.

Но меня легко отвлекли... банькой, сытным ужином и хоть и тесным ночлегом, но каким-то уютным, теплым. Мне так и хотелось остаться в деревне. Но... Все дела я успела сделать с кузнецом за сутки, поэтому через два дня я уже отправилась в путь, дорогу. Семья Михалыча оказалась очень гостеприимной и милой.

Детей там было очень много, но все приучены к хозяйству, земле и дому. Моя наука, обучение и правильный счет, которым я обычно увлекала Ивана, здесь был никому не нужен. Считать детей обучат зимой, когда рабочие руки на поле и на ярмарке не нужны. Обучают постольку-поскольку в городском храме, куда топать почти три часа. Обычно, туда отсылают самых взрослых, перед подготовкой к женитьбе. Девочек никуда не отпускают: они дома сидят и учатся домашним делам. Только мужики учатся, чтобы читать и считать хоть немного.

Зато мои сказки про умного мышонка, который учился считать, понравилась всем.

Расставалась я с ними добрыми друзьями. Меня даже хотели откормить и выдать замуж за сына мельника (только он был согласен взять такую тощую и болезную).

Смешные и очень добрые, открытые люди.

Забрав заказ у кузнеца, который был рад со мной сотрудничать и дальше, решила возвращаться.

Правда, пришлось идти пешком, неся на спине маленького ребенка. Кажется, Иван за время гостевания подрос. Не удивительно: на свежем молочке, парующем хлебе с кашами. Он даже немного возмужал: перестал быть наивным ребенком и показывал свой характер. В деревне он бегал вслед за старшими детьми, которые вечно кого-то кормили и что-то собирали. Так же, мне в дорогу дали целую корзину подарков, чтобы передала Михалычу.

Вот только идти было трудно. Я часто останавливалась. Взяла в грязи. Спотыкалась. В конечном итоге, три часа дороги растянулись на целый солнечный день. В начале зимы солнце садится рано.

Когда я добралась до города, наступила вечерняя пора. Проходя мимо "ворот" я не заметила ни одного охранника. Зато появилась тень, которая отделилась от самой дальней стены.

— Здравствуйте, — решила присоединиться к незнакомцу и весело пройти до нужного мне адреса.

Но тень молчала.

Наверное, он думает, что я его не вижу.

— Я вас заметила. — разоблачила неудачного незнакомца. — Вы от Митрошина? — Молчит. — Зязина? — тишина. — Да нет... Чернов вспомнил о ребенке? — удивилась собственным словам.

Но тень... Начала приближаться...

Предчувствие начало вопить, дергая за нервы и подгоняя нервы. Я хоть и была уставшая, но ощутив смертельную опасность, побежала.

— Надеюсь, вам просто побегать хочется! — выкрикнула в темноту длинного прохода под мостом. А мне ответил быстрый перестук чужой обуви. — Я буду кричать!

Но предупреждение не сработало.

— Помогите...

На меня налетело тело, сбив с ног. Падая, я едва не придавила Ивана. Быстро сообразила подмять ребенка под себя и... Тут же ощутила, как чужие руки сжимаются на моей шее.

Ощущая, как кружится голова и хрустят хрящи под хваткой, услышала плач Ивана. Ребенок начал выползать из-под меня. Оттолкнув мальчика, попыталась схватить нападавшего за руки. Ногтями впилась в его запястья и дернула.

— Сука! — послышалось яростное, а потом...

Темнота...

14. Осознание

Теплые руки... Нежно, будто баюкая, они трогают мою спину, тело, шею...

Воздух... Он вливается маленькими глоточками, настолько маленькими, что мне не хватает. Стараюсь вдохнуть полной грудью, но жгучая боль пронзает голову, слезы выступают на глазах.

Гад! Он мне сломал что-то!

Больно!

— Тс-с-с, — рука надавливает мне на грудь, будто хочет остановить от глубоких вдохов. Не позволяют насладиться воздухом.

В этот момент я не думаю о защите ребенка. Даже не слышу его плача. Мне просто хочется дышать. Дышать, хоть и чувствуя боль, разрывая легкие, но... Дышать!

Хватаю руку на собственной груди. Хватаю так, насколько у меня есть силы. Эти силы малы, но они есть. В ход идут ногти.

— Сильная?! — человек удивляется, но одновременно очень рад этому. Будто я дала ему надежду на будущее.

И тут... Рука, контролирующая, мое дыхание исчезает и... Вспышка боли, алой пеленой застилает мозг, погружая меня в небытие.

Небытие, где есть только я и мои сожаления о несбыточном прошлом... Будущем, которое не могу создать. Хотя какое это будущее для девушки двадцать первого века? Это Девятнадцатый век!

Господи, я запуталась. Пыталась жить как положено в этом времени. Старалась примириться с ролью бесправной гувернантки, но безуспешно. Здесь гувернантка выше простой прислуги, но при этом ее не ставят ни во что ни слуги, ни хозяева. Почему я должна думать обо всем, что касается Чернова и его сына?

— Ма-ма, — внезапно слышу простое слово.

Настолько простое, что в прошлой жизни оно мне надоедало. Каждые пять секунд: "Мама, а это... Мама, а то... Мама... Мама. Мама! Мама!"

Но сейчас...

Прочь, темнота! Я тороплюсь к своей маленькой "почемучке"!

— Ма-ма! — крикнул детский голосок и я...

Очнулась.

Лежу на диване в кабинете Зязина и рассматриваю потолок. Первая моя мысль:

"Где Иван?"

А вторая:

"Недели не прошло после убийства Прохора, как меня опять пытаются убить".

В кабинете я была одна. Кто-то жалостливый накрыл меня шерстяным платком. Рядом стояла пара мензурок: от одной пахло аммиаком, а от второй — травяным сбором с резкими нотками лимона. Видимо, меня пытался лечить местный эскулап. Но должна отдать должное, лечение было назначено грамотное: поверх моего платья красовалась давящая повязка, не позволяющая дышать полной грудью и удерживающая сломанные ребра на одном месте.

Откуда я поняла, что у меня сломаны ребра?

Боль при любом движении, в том числе и дыхание, на правой стороне и крепитация... Я буквально слышала, как обломки скребутся друг о друга при каждом маленьком вдохе. Хорошо, что до пневмоторакса не дошло. Не представляю, чем здесь делают прокол и как проходят обучение торакальные хирурги.

— Жива. — констатировала и тут же закашлялась.

Говорить больно, дышать больно, а кашлять... Боже, я такую боль только после родов чувствовала. Когда каждый шаг отдается во всем организме, а не только в промежности.

Дверь из приемной открылась, и в комнату вошел Чернов. Он увидел меня и даже растерялся. Кажется, он хотел проявить добросердечность, а тут... Свидетель. Да еще и живой.

— Антонина Павловна, — мужчина полностью вполз в маленький проем и аккуратно прикрыл за собой дверь. — Рад, что вы очнулись.

Хозяин оглядел меня с ног до головы и с сожалением посмотрел на стол главы участка. Немного помявшись, он решил, что выразил все сострадание, какое мог, и решил уйти.

— Ва... Кхе-кхе, — потянулась к секретарю, стараясь донести свой вопрос. — Ва... Кхе-кхе... Ня...

Судебный заседатель шокированно раскрыл рот, будто о ребенке я должна думать в последнюю очередь. Но он тут же взял себя в руки:

— Родственники жены писали, что вы любите детей и будете хорошей гувернанткой. Но я не думал, что вы действительно такая, как описывали. Надежда ведь совсем не такая кроткая и послушная девица, о которой говорили. — он буквально выплюнул имя жены, и его взгляд налился кровью.

В этот момент я поняла всю отчужденность и холод этого человека.

Его не просто бросила жена. Она ушла к другому! Надежда готова идти за гусаром, который спит неизвестно где и умрет в любой из предстоящих стычек. Стабильный и тихий Василий был променян на "романтику" дорог. Поэтому и ко мне, гувернантке присланной теми же людьми, что и Дурова, он относился с настороженностью. Чернов обижен на женщин, так как и я обижена на мужиков. Моего терпения хватает только на общение, и то, от некоторых мне хочется откреститься и не замечать.

— С сыном все хорошо, — произнес мужчина. — Спасибо... — внезапно добавил неразговорчивый интеллигент. — Кажется, я задержал вам зарплату.

Ого, у меня должна быть зарплата? А мне говорили, что гувернантка работает за стол, кров и покровительство благородной семьи. Поэтому Я должна приплачивать. Особенно настойчиво деньги вымогала Аглафья. Смотря на нее, остальные девочки - домашняя прислуга Зязина, меня в упор не замечала, пока не начинала просить помощи. Ну не знала я печкой пользоваться, не ведала, чем стирают вещи, бегала за домоправительницей, когда просила шить научить. За помощь я должна была мыть полы или таскать воду из колодца во дворе. Часто за дровами посылали и заставляли золу носить. Поначалу я не понимала, почему девушки смеются, а степенная дама высокомерно смотрит на меня. Оказалось, меня так унижали. Но я, жительница двадцать первого века, воспринимала все как обучение или плату за оказанную помощь. Лично для меня было не зазорно принести воды, пока Аглафья стирает вещи Ивана. Или натаскать дров для печки, пока мне подшивают платье.

Поэтому новость о зарплате меня немного удивила. Я даже забыла, что около двух недель назад ждала прекрасного "треньк" от банка.

— Вот, — Чернов протянул несколько копеек.

Взглянула на гроши и моментально вспомнила, зачем ездила в деревню к кузнецу. По сравнению с тем, сколько я собираюсь получать... Хорошо. Возьму.

Благопристойно взяла денежку и даже улыбнулась. Мужчина явно обрадовался созданной атмосфере и ощутил себя победителем. Джентльмен решил, что беседа закончена и можно идти по своим делам. Но тут я громко хлопнула в ладоши, привлекая внимание. Настойчиво показала на себя, обвела кабинет рукой и закончила на скляночках.

— Кто? Кхе-кхе. — мучительно закашлялась и застонала.

— Кто принес? — Чернов нахмурился, будто пытался вспомнить. — Неприметный какой-то мужичок. Бороды точно не было, но козырек надвинут до самого носа. И тебя, и ребенка, и лекарства. Зязин посылал за лекарем и тот сказал, что все, что мог уже сделал и оплату от некого "сиятельства" получил. — недовольно пробормотал барин, будто его в чем-то ущемили. — Какое же Это "Сиятельство"? На попрошайку похож.

Интересно. Кто бы это мог быть?

Убийца одумался и решил спасти? Слишком нереалистично. Прохожий? Но почему убийца испугался? Он ведь не закончил свое прямое дело — избавление от свидетеля. Могу догадаться, что плач ребенка привлек кого-то в сумраке, но кого? Мало кто ходит у ворот города, когда обычные люди пьют чай и готовятся ко сну. Неужели, некто вышел в туалет и не дошел до деревянного терема? Услышал плач и ринулся на выручку? Но почему все настолько секретно и быстро, что даже Чернов не знает, кто мой спаситель?

Странно.

Но мои раздумья прервал Зязин. Он ворвался в кабинет и даже не повернулся в мою сторону.

— Родственников первого трупа... Артистки Рыбинской, не нашли. Отправляли запрос в ее родную деревню, но там этих Рыбиных... А она под псевдонимом. Роза!— неопределённо махнул рукой офицер, падая на свое законное место — стул со спинкой. — Понапридумают, а мы теперь все сапоги стопчем. Никакого гуталину не хватит.

Тут Василий Михайлович заметил меня и как ударит по столу рукой.

Бах!

— Барышня Астахова, почему вы опять здесь? — главный полицейский участка схватился за виски, будто от моего присутствия у него сразу начала болеть голова. — Вы все еще носите статус свидетеля, а теперь и потерпевшая. Плохо, что Прохор умер от сердечной болезни, а то бы...

Что? Сердце?

Я моментально вскочила на ноги и, насколько это было возможно, подбежала к столу.

— Что? Кхе-кхе... — закашлялась и едва не упала на столешницу перед шокированным Зязиным. — Как? Кхе-кхе...

Понимая, что такими темпами я свалюсь в новый обморок, начала лазить по своим карманам и нашла то, что мне сделал кузнец.

Ручка!

Да, не из двадцать первого века.

Железная, толстая, с крышечкой, которая содержала в себе чернила. Усовершенствованное перо, которое легко носить с собой, а не целый ящик письменных принадлежностей.

Найдя чистый лист, стала быстро писать:

"Вы уверены, что причина смерти Прохора — сердце?"

— Молодин Петр Федорович дал полное описание не только тела, но и причину смерти. — ответил Василий Михайлович.

И тут я замерла.

Осознание накрыло меня с головой. Нет, не просто с головой. Со всеми ушами, руками и ногами.

Скомкав лист, я почти упала на пол, шокированно глядя на Зязина. Мне хотелось сказать о своей догадке, но в то же время было страшно. Страшно настолько, что проще свалиться в обморок и притвориться изнеженной барышней.

— Что? Что с вами? — забеспокоился Чернов, подоспев вовремя. Пока я изображала обморок, мое сердечко бешено билось, причиняя боль.

— Кузьмин! — крикнул Зязин и в кабинете появился служитель приемной. — Константин Сергеевич, пошлите за доктуросом. Эх, хотел опросить, а она...

— Барышня все же, — попытался меня защитить Чернов. — Хорошо, что выжила.

— Такая точно не умрет! Пару недель нам голову морочила. Вокруг пальца обвела. Как же, просто жених. А убить ее хочет соперница?

— Всякое может быть. Тем более, это ведь женщины. Неизвестно, что у них в голове твориться. — Интересно, почему Чернов меня защищает?

— Женщины... Тц, — цокнул языком Зязин и начал громко топать. — Конечно, понятно, что от них не стоит ждать великих свершений, но даже у коров есть клеймо, чтобы хозяин мог опознать свой скот. У нас с той Василий, есть паспорт. У купцов и даже у дворника есть бумага, удостоверяющая личность. А женщины... У этой даже рекомендательное письмо сгорело. О паспорте промолчу.

Когда я смогла сносно ходить и исполнять хоть какие-то обязанности по дому, прошло три дня. В это время меня никто не трогал и тревожил. Чернов пропадал на работе. Домашние делали вид, что меня нет. Дали всего одно поручение: наносить воды.

Квест девятнадцатого века — добыча жизненно необходимой влаги.

Вода в колодце. Колодец на улице. Ведро у сторожа. Черпак в доме. Колодец закрыт. Ключ у домоправительницы. Не вернешь ключ в течение десяти минут, получишь штрафной подзатыльник.

Но это все меркло с осознанием того, что я поняла. А поняв, испугалась говорить.

Чтобы не запутаться в собственных мыслях, я еще раз построила цепочку: