Черная метка для графини

- Просто возвращайся живой, - сказала она наконец и осенила сестру священным знамением.

Алисия тихонько выскользнула в коридор.

Она уже подходила к своему номеру, когда услышала за спиной тихий шорох.

Кто-то крался следом.

Алисия не обернулась и не ускорила шаг. Только пальцы сами собой нащупали ножны кинжала.

За ней следили.

ГЛАВА 3

Утро следующего дня встретило Бельтайн густым туманом.

Особняк тети Маргарет стоял в глубине сада, спрятанный за кованой оградой и вековыми липами, в самом конце улицы Роз. Когда-то он был белым - теперь его стены покрылись благородной патиной времени, а ставни выцвели до цвета увядшей лаванды.

Алисия поднялась на крыльцо и взялась за дверной молоток. Джейкоба она оставила в гостинице - тетя Маргарет не жаловала незнакомцев в своем доме.

Дверь открыла горничная - женщина лет пятидесяти, с суровым лицом и идеально гладкими волосами, убранными под чепец.

- Баронесса Вэнс? - горничная почтительно опустила глаза в пол. - Госпожа ждала вас. Прошу, проходите, - тихим, ровным голосом произнесла она, отступая в сторону и указывая рукой на гостиную, после чего добавила. - Ваша сестра прислала записку несколько часов назад, и мы подготовили для вас все необходимое.

Маргарет де Валькур, урожденная Вэнс, была той редкой породой женщин, которых время не сгибает, а лишь закаляет, как клинок, прошедший через горнило. В свои шестьдесят семь лет она сохранила прямую осанку и острый взгляд, унаследованный от рода, который когда-то соперничал с коронами за влияние на морях.

Ее муж, судовладелец средней руки, давно ушел в мир иной, оставив ей небольшое состояние, особняк в Бельтайне и пустоту, которую она заполняла садом, книгами и редкими визитами к единственной родственнице, которая еще вызывала в ней живой интерес - внучатой племяннице Лилиан.

Когда Лили написала ей, что ее сестра-близняшка, пропавшая несколько лет назад вернулась, Маргарет испытала удовлетворение человека, который долго ждал своего часа. Ибо в жилах ее текла та же кровь, что и в жилах Алисии, - кровь женщин, которые не прощали обид и умели ждать десятилетиями, чтобы нанести удар.

Старые счеты с домом Монфор, о котором она никогда не забывала, требовали уплаты, и в лице этой дерзкой, опасной девчонки, явившейся практически из морской пучины с кинжалом на поясе и огнем в глазах, Маргарет наконец обрела свое орудие возмездия.

- Ты уверена, что хочешь это сделать? - спросила Маргарет, и глаза ее блеснули.

На ней было утреннее платье из темно-зеленого шелка, волосы, седые, но все еще густые, убраны в высокую прическу, заколотую черепаховыми гребнями.

- У меня нет выбора, - ответила Алисия, не оборачиваясь.

Маргарет подошла к ней, поставила шкатулку на подоконник.

- Твой отец не хотел, чтобы вы знали правду, - сказала она. - Он думал, что сможет защитить вас, спрятав от света. Думал, что если вы будете жить тихо, то герцог забудет о вашем роде. Но он ошибался.

- Что за правда? - спросила Алисия.

Маргарет помолчала, глядя в окно.

- Твой отец разорился не случайно. Корабли, которые ему принадлежали, не утонули в шторме. Их захватили, а его объявили должником и банкротом. Его хотели сломать, заставить отдать то, что он хранил. Но он не сдался. Тогда его убили. Мой муж, Жан, пытался ему помочь - он был судовладельцем, имел связи, думал, что сможет защитить семью. Его нашли в порту с перерезанным горлом через неделю после смерти твоего отца. - Ее голос был спокойным, но Алисия видела, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотники кресла. - Меня не тронули. Вдову, бездетную, беззащитную... они посчитали безобидной. И я позволила им так думать. Все эти годы я ждала. Ждала, когда кто-то из рода Вэнсов вернется, чтобы нанести удар.

Она замолчала, и в глазах ее мелькнуло что-то темное, давно похороненное.

- Я и сама не все знаю, но твой отец, Эдвард Вэнс, был не просто морским торговцем, - сказала она наконец. - Он был хранителем. В нашей семье, из поколения в поколение, передавалось нечто - знание, сила, способность... Я не знаю точно, как это назвать. Но герцог Монфортский охотился за этим. Твой отец унес тайну с собой в могилу. Но герцог не верит, что она умерла вместе с ним.

- Поэтому он начал собирать информацию о нас, - поняла Алисия.

- Поэтому он ищет вас, - кивнула Маргарет. - И не остановится, пока не найдет.

Она открыла шкатулку - пальцы ее дрожали, когда она поворачивала ключ, висевший у нее на шее на тонкой золотой цепочке. Внутри, на бархатной подушке, лежали документы - пергаменты с сургучными печатями, бумаги с геральдическими знаками, письма, перевязанные лентами. Все это пахло пылью и временем.

- Это все, что осталось от вашего наследия, - сказала Маргарет. - Твой титул, Алисия. Документы, подтверждающие, что ты - баронесса Вэнс, старшая дочь Эдварда Вэнса, наследница всего, что принадлежало вашему роду.

- Я не знала, - сказала Алисия, беря в руки пергамент. - Отец никогда не говорил...

- Он не хотел, чтобы ты знала, - повторила Маргарет. - Он думал, что титул привлечет к вам внимание. Что враги начнут интересоваться вами. Он хотел, чтобы вы были свободны.

- Свободна, - горько усмехнулась Алисия. - Да, я очень свободна.

Она развернула пергамент, и взгляд ее упал на строки, написанные изящным каллиграфическим почерком: «Алисия Мари Вэнс, старшая дочь Эдварда Вэнса, баронета. Сим документом подтверждается ее право на титул баронессы Вэнс и все земли, принадлежащие роду Вэнсов по праву наследования».

- Этого достаточно, чтобы войти в свет? - спросила она, не поднимая глаз.

- Более чем, - ответила Маргарет. - Документы в полном порядке. Насколько я поняла, на поместье ты не претендуешь, и оно отошло Лилиан, а титул тебе. Но, - она помедлила, - тебя никто не знает. Ты давно не появлялась в обществе. Чтобы попасть к герцогу, тебе нужно, чтобы кто-то из уважаемых людей представил тебя. Поручился за тебя.

- И кто это сделает?

- Я, - сказала Маргарет. - Я - твоя двоюродная бабка, и мое имя в Бельтайне знают. Герцог не откажет мне в просьбе представить мою внучатую племянницу, которая долгие годы жила в Селеции и только сейчас вернулась на родину.

Алисия подняла глаза. Маргарет смотрела на нее с той же хищной цепкостью, что и сегодня утром, когда впервые увидела ее на пороге своего дома.

- Почему вы помогаете мне? - спросила Алисия. - Вы знаете, кто я. Знаете, что за мной охотятся. Если герцог узнает...

- Герцог наверняка уже знает, - перебила Маргарет. - Его люди повсюду. Вопрос не в том, узнает он или нет. Вопрос в том, какую игру мы будем играть. Я стара, Алисия. Мой муж умер, детей у меня нет, и я давно ждала случая, чтобы спросить по счетам. У герцога Монфортского накопились долги перед нашим родом. Возможно, теперь пришла пора их отдать.

- Завтра вечером герцог Монфортский дает бал-маскарад в своем особняке. Приглашены все аристократы Бельтайна и окрестностей. Это событие года, и герцог будет там - принимать гостей, блистать, наслаждаться своей властью.

- И вы хотите, чтобы я пошла туда? - спросила Алисия.

- Я хочу, чтобы мы были там, - поправила Маргарет. - Ты войдешь в его дом под своим настоящим именем. Как баронесса Вэнс, старшая дочь Эдварда Вэнса, наследница всего, что принадлежало вашему роду. Нам надо придумать, как проникнуть в его кабинет, там находится ключ от шкатулки, которую передала тебе Лили. Наверняка, у тебя есть знакомства в кругах тех ловких людей, для которых не существует ни замков, ни законов?

- Я…

- Не желаю знать никаких подробностей, просто реши этот вопрос, дорогая!

Маргарет хлопнула в ладоши, давая понять, что аудиенция окончена. Алисия вышла - на улице ее ждал экипаж де Валькуров.

- В гостиницу «Тихая пристань», - сказала она кучеру.

Вечер опускался на Бельтайн, когда карета остановилась у знакомого крыльца.

Алисия хотела только одного – принять ванну и как следует выспаться – последние дни вымотали ее до предела.

Но в спальне ее ждал необычайно хмурый Джейкоб. В руке он сжимал лист плотной бумаги.

Едва Алисия переступила порог, он взял ее за руку.

- Нам нужно серьезно поговорить, - произнес он.

ГЛАВА 4

Номер гостиницы тонул в полумраке. За окном шумел вечерний Бельтайн - где-то вдалеке лаяли собаки, хлопали ставни, кричали птицы в саду.

Джейкоб стоял у окна, сжимая в руке лист плотной бумаги.

- Что это? - спросила Алисия.

- Письмо, - ответил он. - Принесли сегодня, пока тебя не было.

- От кого?

Джейкоб помолчал. Пальцы его, сжимавшие край листа, побелели.

- От одного священника, - сказал он наконец. - Его зовут отец Бенедетто. Он пишет, что меня разыскивает... мой отец.

Алисия медленно повернулась.

- Твой отец? - переспросила она. - Ты же говорил, он бросил тебя. Что не захотел признавать незаконнорожденного сына.

- Я так думал, - Джейкоб поднял на нее глаза. В свете масляной лампы его лицо казалось высеченным из камня. - Оказывается, он искал меня…

Он протянул ей письмо.

Алисия взяла лист, пробежала глазами строки, написанные изящным, чуть дрожащим почерком:

«Милостивый государь!

Сыновий долг призывает Вас в Селецию. Отец Ваш, граф Лоренцо д’Орсоли, разыскивающий Вас все эти годы, тяжко болен и страстно желает видеть Вас. Я пробуду в Бельтайне до середины июня сего года, в ксенодохии собора Святой Анны.

С молитвою о Вашем здравии, отец Бенедетто».

- Ты знал, что он граф? - тихо спросила Алисия.

- Знал. - Джейкоб встал, подошел к окну, встал рядом с ней. - Мама рассказывала. Но я никогда не верил, что он вспомнит обо мне. Он был знатным, богатым, у него была законная семья, дочь... Зачем ему незаконнорожденный ублюдок?

- Не называй себя так.

- Почему? - он усмехнулся, но усмешка была горькой. - Так меня называли всю жизнь. Настоятель приюта Благой Вести говорил, что я - шлюхино отродье. Что розги очищают душу.

Алисия мягко коснулась его руки, ее пальцы сжали его холодную ладонь.

- Расскажи мне, - прошептала она, заглядывая ему в глаза. - Расскажи все. Как ты очутился в приюте?

Джейкоб застыл. Минуты тянулись бесконечно, проваливаясь в тяжелое, вязкое молчание.

Но вдруг его плечи дрогнули. Он заговорил, выталкивая из себя слова с глухой яростью, словно освобождаясь от яда, который долгие годы выжигал его изнутри.

- Мою мать звали Катарина Сфорца. Она была известной оперной певицей. Звездой. Ей аплодировали короли, к ее ногам летели цветы и бриллианты. А потом она встретила моего отца и влюбилась… А через год родился я…

Он замолчал, собираясь с силами.

- Я родился за морем, в красивом палаццо, в Селеции - городе дожей, купцов и нищих. Помню, ребенком я вместе с матерью кормил голубей на площади Святого Антуана… Когда мне было пять, отец графа - мой дед - узнал о нашем существовании. Он пришел в ярость и пригрозил лишить сына наследства. После этого все переменилось. Мы уехали из дворца с резными башенками... Отец еще раз приезжал, оставил на столе увесистый мешочек золота и надолго исчез из нашей жизни…

Мы много разъезжали по городам. Мама выступала на лучших сценах Лора и Селеции.

Джейкоб провел рукой по лицу.

- А через несколько лет она увидела моего отца в ресторане, где поклонники дивы Катарины закатили пир в ее честь. - с женой. У нее помутился рассудок. В припадке ревности она напала на графиню с ножом.

- Всеблагие Заступники, - прошептала Алисия.

- Ее отправили в тюрьму, а меня - в приют Благой Вести.

Он замолчал. Воспоминания нахлынули внезапно, как шторм в открытом море - без предупреждения, без жалости, сбивая дыхание и переворачивая все внутри.

Приют Благой Вести, Торрен, шестнадцать лет назад

Каждое утро начиналось со звона колокола.

Джейкоб ненавидел этот звук.

Монах в грязной сутане входил после звона и начинал будить детей грубым окриком. Тех, кто не вставал сразу, поднимали пинками.

В капелле падре Фабрицио - настоятель приюта, сухой, костлявый старик с жесткими глазами - бросал неодобрительный взгляд на нескладных, худых воспитанников.

Грязная сутана была Джейкобу коротка, едва доходя до колен. Несмотря на свои тринадцать лет, он был выше и сильнее более взрослых воспитанников, но выглядел самым бледным и истощенным.

- Джейкоб! - голос падре резал тишину капеллы. - Дитя, ты опять отвлекаешься от молитвы! Тебе следует благодарить Всеблагих за свое спасение и молиться о ниспослании мира грешной душе твоей матери!

Сверстники бросали на него косые взгляды. Они знали, что мать Джейкоба - дурная женщина. Она сидела в тюрьме за убийство. Никто не заступится за него. Взрослые его не любили, дети боялись. Падре Фабрицио не упускал случая, чтобы наказать и уколоть волчонка - розги свистели над его спиной с жестокой регулярностью,

- Дурная трава! - приговаривал настоятель, замахиваясь плетью. - Шлюхино отродье…

Однажды в воскресенье падре отправил Джейкоба на кухню чистить рыбу, которую мальчик ненавидел.

Джейкоб сидел на табурете, запустив руки в ледяную воду. На кухне царила суета. Настоятель принимал важных гостей. В печи шипел, покрываясь румяной корочкой, жирный каплун, вымоченный в белом вине. На столе возвышалась молодая индейка, нашпигованная трюфелями и чесноком.

Аромат был такой, что у Джейкоба свело желудок. Он знал: это для падре Фабрицио. Сейчас прислужник унесет индейку в его покои, и священник будет наслаждаться ее вкусом, пока голодные дети глотают слюни.

Злоба поднялась в душе Джейкоба темной, горячей волной.

Повар, вынув индейку из печи, ушел в кладовую.

Мальчик бросился к столу, вынул из горячей индейки печеные яблоки, и сунул себе в рот. Жирный сок обжег губы, небо, горло - но это было так вкусно, что он не мог остановиться. А потом дрожащими руками начал набивать пустое нутро индейки чешуей и рыбьими потрохами.

Он красиво уложил индейку обратно, и вернувшийся повар ничего не заметил. Прислужник падре с торжественным видом поднял блюдо и унес на второй этаж.

Джейкоб смотрел ему вслед. В груди билась странная, злая, ликующая дрожь.

Через несколько минут падре ворвался в кухню, в руке его была кожаная плеть.

- Ну что, звереныш, - прошипел он, - доигрался?

Он не заметил, что мальчишка до сих пор сжимал в руке нож, которым потрошил рыбу. Визг, разорвавший тишину вечера, был нечеловеческим.

Падре упал на пол, прижимая к плечу окровавленные пальцы. А по двору мчался Джейкоб с кухонным ножом в руке.

В ту ночь тринадцатилетний мальчик исчез. Падре Фабрицио, получивший небольшую царапину, поднял на ноги всю городскую стражу, но беглеца не удалось разыскать.

- До Порто-Соло я добрался через месяц, питаясь подаяниями, - продолжил Джейкоб, возвращаясь в настоящее. - На берегу залива я свалился замертво, обессилев от лишений и голода.

Очнулся в баркасе старого контрабандиста Пьетро. Он взял меня к себе, выходил, научил вязать узлы и ходить под парусом.

Джейкоб горько усмехнулся.

- Через десять лет Пьетро, который к тому времени заменил отца, погиб у меня на руках от картечи королевских таможенников. С тех пор я понял: рассчитывать можно только на себя...

... Спустя довольно короткое время от побережья до гор разнеслись слухи о шайке неуловимых и беспощадных бандитов, которые внезапно появлялись среди белого дня в самых неожиданных местах и исчезали бесследно. Более пяти лет наша шайка, состоявшая всего из трех бывших моряков, безнаказанно бесчинствовала, но наконец рота королевских егерей прижала нас к берегу в одном из заливов. Приятели мои были убиты, а сам я, раненный, был отправлен на невольничьей рынок, где хотели продать на галеры.

Он замолчал. Взял письмо со стола, посмотрел на него.

- А потом - ты. - Он поднял глаза на Алисию. - Купила меня за семьдесят золотых и дала свободу на следующее же утро.

Алисия молчала. В комнате висела тишина - теплая, полная невысказанных слов.

- Так что, - Джейкоб кивнул на письмо, - когда какой-то священник пишет, что мой отец - тот самый, который не захотел меня знать, - вдруг решил меня найти, я не знаю, что думать.

- А что, если это правда? - тихо спросила Алисия.

- Тогда он опоздал примерно лет на двадцать.

Он хотел отвернуться, но Алисия взяла его лицо в ладони, не дала отвести взгляд.

- Ты самый храбрый человек, которого я когда-либо знала, - сказала она. - Мужчина, который прыгнул за мной за борт под пули. Так почему же сейчас ты боишься поверить, что нужен кому-то.

- Я не боюсь, - возразил он, но голос его дрогнул.

Алисия поцеловала его - медленно, нежно, будто вкладывая в этот поцелуй все, что не могла сказать словами.

Джейкоб ответил. Его руки обвили ее талию, прижали к себе. Поцелуй стал глубже, отчаяннее - как у людей, которые не знают, что будет завтра, знают только то, что есть сейчас.

Свечи догорали.

За окном шумел ночной Бельтайн.

Но сейчас им не было до этого дела.

ГЛАВА 5

Свечи догорели до половины, когда они наконец оторвались друг от друга.

Алисия чувствовала, как колотится сердце Джейкоба. Он прижался лбом к ее лбу, и она слышала его прерывистое дыхание.

- Ты как? - тихо спросил он.

- Сама не своя, - призналась она. - Волнуюсь.

- Я заметил. – усмехнулся он.

Провел большим пальцем по ее скуле.

- Джейкоб, - сказала она.

- Мм?

- Завтра я иду к герцогу. Мне надо выяснить, какая угроза нависла над нами…

Он замер. Отстранился ровно настолько, чтобы видеть ее лицо.

- Я знаю.

- Ты должен уйти на корабль, - сказала Алисия, глядя ему прямо в глаза. - Подготовь «Месть» к отплытию. Запасы, оружие, команду. Мы должны быть готовы уйти немедленно.

- Я не оставлю тебя здесь одну, - покачал он головой.

- Не спорь, прошу тебя. - Она взяла его за руку. - Ты нужен мне на корабле. Если все пойдет по плану, я встречусь с тобой в бухте Святого Михала.

- Есть еще кое-что, - Алисия помолчала, собираясь с мыслями. - Я напишу отцу Бенедетто. Священнику, который разыскивает тебя. Скажу, что готова помочь вам встретиться.

Джейкоб замер.

- Зачем?

- Потому что твой отец умирает, - мягко сказала она. - Потому что ты заслуживаешь узнать правду. Потому что, если мы переживем завтрашний день, я не хочу, чтобы у тебя остались сожаления.

- Ты не должна…

- Я должна, - перебила она. - Ты сделал для меня больше, чем кто-либо. Позволь мне сделать хоть что-то для тебя.

Он молчал. Долго. Так долго, что она уже решила - рассердился.

- Ты невыносима, - сказал он наконец, и в голосе его не было злости. Только усталая нежность.

- Знаю, - она улыбнулась. - Но ты же меня любишь.

- Люблю, - он коснулся губами ее лба. - За это и страдаю.

Она счастливо рассмеялась, прижимаясь к нему.

- Герцог опасный соперник, - сказал он, и голос его был низким, хриплым, с той опасной ноткой, от которой у Алисии слабели колени. - Ты знаешь, что я чувствую, когда ты уходишь одна?

- Джейкоб...

- Я чувствую, что могу потерять тебя.

В его глазах мелькнула та старая, глубокая боль, которую она видела в тот день на палубе, в будущем, перед смертью. Тогда она не поняла ее. Только сейчас, зная то, что знает, она прочитала в этом взгляде все: годы унижения, годы молчаливого страдания, годы ожидания, когда она, наконец, посмотрит на него не как на купленного раба, не как на удобного любовника.

- Словно я - вещь, которую можно убрать подальше, чтобы не мешалась, - закончил он, и голос его сорвался на шепот. - Я люблю тебя, Алисия. Но иногда ненавижу. И эта ненависть никуда не делась. Она просто... спит.

- Нет.

Слово вырвалось из нее раньше, чем она успела подумать. Что-то внутри нее сломалось - та стена, которую она строила годами, чтобы не чувствовать, чтобы не бояться, чтобы не терять. Она схватила его за ворот рубашки, рванула на себя, прижимаясь всем телом, чувствуя, как тонкая ткань трещит под пальцами.

- Ты не вещь, - проговорила она, глядя ему прямо в глаза. - Ты никогда не был вещью. Ты - мое сердце, Джейкоб. Ты - то, без чего я не могу дышать.

Он замер.

Смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах плескалось что-то дикое, голодное, почти страшное. Она видела, как расширились его зрачки, как напряглись мышцы челюсти, как вздымается грудь от прерывистого дыхания.

- Докажи, - сказал он хрипло. - Докажи, что я для тебя не просто игрушка.

Алисия встала на цыпочки и поцеловала его.

Требовательно. Яростно. Она вкладывала в этот поцелуй все, что не могла сказать словами: о будущем, которого она надеялась избежать, о любви, которую боялась признать, о страхе потерять его снова - на этот раз навсегда.

Он ответил мгновенно.

Его руки сжались на ее талии так, что она невольно вскрикнула, и этот крик, приглушенный, жадный, разжег пожар. Он углубил поцелуй, и мир перевернулся. Алисия чувствовала вкус его губ - соленый, с горчинкой рома, который он пил в ожидании ее возвращения. Чувствовала, как его язык встречается с ее, требуя, подчиняя, заставляя забыть обо всем, кроме него.

Он подхватил ее на руки - легко, будто она ничего не весила, - и она обхватила его за шею, прижимаясь ближе, чувствуя, как его сердце колотится в такт ее собственному. Он пронес ее через комнату, не отрываясь от ее губ.

Дверь в спальню распахнулась от удара ногой, и он переступил порог, не выпуская ее из объятий.

В комнате было темно. Только лунный свет, пробивающийся сквозь окна, серебрил полосками паркет, разбросанные бумаги на столе, край кровати, застеленной тонким шелковым бельем. Пахло деревом, морской солью и им - тем острым, мужским запахом, от которого у Алисии кружилась голова.

Он опрокинул ее на кровать, и она охнула, когда матрас прогнулся под тяжестью его тела. Он навис сверху, опираясь на руки, и в лунном свете его лицо было прекрасным и страшным одновременно - точеные скулы, четкая линия губ, глаза, горящие огнем страсти.

- Я ненавижу, когда ты уходишь, - прошептал он, опускаясь ниже, прижимаясь к ней всем телом. Она чувствовала его желание - твердое, горячее, неутолимое. - Я ненавижу каждую секунду, когда тебя нет рядом.

- Я здесь, - выдохнула она, выгибаясь навстречу ему. - Я здесь, Джейкоб. Я...

Он не дал ей договорить.

Его губы нашли ее шею, и она застонала, чувствуя, как его язык скользит по пульсирующей жилке, как зубы покусывают нежную кожу, оставляя следы, которые будут гореть до утра. Его руки спустились к вороту ее платья, и пуговицы послушно выскользнули из прорезей.

- Я хочу видеть тебя, - прорычал он, нетерпеливо стягивая с нее платье, сорочку, слой за слоем. - Хочу чувствовать тебя. Всю.

Он раздевал ее с мучительной нежностью, и в этой нежности была такая глубокая, первобытная страсть, что у Алисии перехватывало дыхание. Его пальцы скользили по ее коже, оставляя за собой дорожки огня, и она выгибалась навстречу каждому прикосновению, теряя счет времени, теряя себя.

Когда его губы коснулись ее груди, она вцепилась в его волосы, прижимая его ближе, и услышала свой собственный стон - низкий, протяжный, полный такого желания, что его хватило бы, чтобы зажечь море.

- Боги, - прошептал он, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть на нее. - Какая же ты красивая...

Когда она осталась совсем нагой, он накрыл ее собой, прижимаясь всем телом, и она чувствовала, как его рубашка трется о ее обнаженную кожу, как его бедра вжимаются в ее, как его желание пульсирует в такт ее собственному.

- Скажи, что ты моя, - потребовал он, глядя ей в глаза. - Скажи, что я не просто...

- Я твоя, - перебила она, обхватывая его лицо ладонями, вглядываясь в серебристые глаза, которые смотрели на нее с такой жадной, отчаянной надеждой. - Только твоя. Всегда твоя.

Что-то сломалось в нем. Или, может быть, наоборот - собралось воедино. Она видела, как его глаза стали темными, почти черными, как напряглись мышцы, как перехватило его дыхание.

Он отстранился ровно настолько, чтобы стянуть через голову рубашку, и Алисия замерла, глядя на его тело - широкие плечи, сильные руки, грудь, покрытая легкой порослью светлых волос, убегающих вниз, к поясу штанов. И шрамы. Множество шрамов - старых и новых, белых и розовых, напоминающих о каждом бое, каждой опасности, через которую он прошел ради нее.

- Смотри на меня, - сказал он. - Я хочу, чтобы ты видела, как я люблю тебя.

Он вошел в нее резко, с рычанием, и Алисия вскрикнула, вцепившись ногтями в его плечи.